Черный тетракампион: Смерть

1.

Однажды некий умник сказал, что путешествия — это удел людей с черно-белыми фантазиями. Сновидениями, если угодно. Якобы обладатель пригласительного на карнавал витражных грез защищен от тоски по дальним берегам — от всех мест, в которых не бывал или которыми так и не насытился. Отсюда следовал вывод — довольно обидный, надо отметить, — о том, что личность, мечтающая о путешествиях или напропалую предающаяся туристическому блуду, всего лишь компенсирует собственную умственную блеклость. Иными словами, бежит от неспособности увидеть яркий, густой и насыщенный сон.

Над этой проблемой — цветных и черно-белых сновидений, равно как и над возможностью спать, чтобы их видеть, — ломал голову Клеон Войлок, тридцатипятилетний врач-реаниматолог.

Его веки были сомкнуты, и многие почувствовали бы себя куда увереннее, если бы эти самые веки больше никогда не размыкались. Дело в том, что глаза Клеона имели ту необъяснимую серо-зеленую глубину, какую обычно наблюдает человек перед тем, как потерять сознание. А кому охота слоняться у бездны, поигрывая в руке рассудком, точно монеткой, заготовленной для броска?

Сейчас голова Клеона, занятая столь нетипичным для врача-реаниматолога вопросом, повисла в дремотном оцепенении на ремне безопасности.

«Да, яркий и насыщенный сон. Наваристый, как бульон. С комочками облегчения или бесконечного падения голышом. Набитый волокнами приключений и смерти, — думал Клеон. — Да, я бы не отказался похлебать это хрючево. Занырнул бы в него по самую макушку. Даже череп превратил бы в поварешку. В снах же всё возможно, верно?»

Конечности Клеона чуть подрагивали, отчего он напоминал спящую собаку, которой снился улепетывавший енот — и добыча, несмотря на толстые ляжки, ускользала прямо из-под носа. Сквозь стиснутые веки назойливо пробивались огни светофора. Зеленый, желтый, обжигающий красный — и обратно. Шум движка растягивал сознание и пытался свить из него канат, по которому, казалось, так легко соскользнуть в колодец сновидения.

Однако сон не шел, и Клеон продолжал размышлять, буквально кожей ощущая на себя взгляды. Испуганный — Купера. Чуть встревоженный — Юли. И откровенно враждебный — Хрома. Все они не сводили с него глаз, ожидая События, что вот-вот обрушится на всеобщее здравомыслие и попытается выкрутить его, будто рубаху после стирки.

Их «реанимобиль» двадцать минут назад как отъехал от станции «скорой помощи» Пушкинской больницы имени профессора Розанова В. Н. и уже посетил «больного», после чего сосредоточился на возвращении. Полученный вызов был ложным.

Кто-то — предположительно, подросток — сообщил об открытой ране, полученной в результате контакта с «острой, анатомически достоверной штуковиной». Что за штуковина и какая часть тела пострадала — звонивший не уточнил, сославшись на незнание «штуковин» в целом и воспитание. Уже тогда можно было смекнуть, что звонок — всего лишь розыгрыш. Эту же догадку подтвердила «пострадавшая» — средних лет женщина, преподававшая в одной из Пушкинских школ основы информационно-коммуникационных технологий.

В итоге «реанимобиль» класса «С», представлявший собой настоящую передвижную больницу на базе Mercedes Sprinter, способную помочь даже победителю конкурса жонглирования бензопилами, отбыл. Обычное дело для начала октября: когда учащиеся, озлобленные приходом ранних сумерек и призраков потраченного впустую времени, отмечают собственное взросление и сложности обучения вот такими выходками.

«Дождь снаружи едва различим. Стучит себе потихоньку, будто сон, улегшийся в полдень среди тарелок. — Голова Клеона мотнулась, следуя за траекторией "реанимобиля". — Возможно, в этот раз ничего и не будет. Как знать. Не может же это продолжаться вечно, правильно? Вечного вообще ничего нет… кроме лунного фонарика, засевшего у меня в мозгах. Что там еще придумал тот парень, который ненавидел всех, кому снятся черно-белые сны?»

Память Клеона воссоздала кабинет, залитый приглушенным, доверительным светом. Под таким обычно ласкают женщину — или пишут книгу. За письменным столом, привалившись грудью к столешнице и опрокинув головой кружку с высохшим пакетиком чая, обмяк мертвый литератор. Серый пуловер с горловиной, растянутые домашние штаны, спутанный пушок на почти облысевшей голове, приоткрытый рот и сонный, непроницаемый взгляд — вот полный набор того, кто не планировал покидать этот мир.

Как правило, только что умерший предается тоске по живым или испытывает облегчение. Как минимум глазеет на себя с открытым ртом. Это и впрямь чуть ли не единственная возможность по-настоящему взглянуть на себя со стороны. Но сочинитель первым делом посмеялся над людьми с черно-белыми сновидениями. Он посчитал, что только человек с цветной грезой в кармане бывает в поистине интересных местах — тех, что не может предложить реальность. И спроецировал эти мысли настолько четко, что Клеон невольно поймал их, будто брошенный мяч.

Возможно, тот парень всего лишь пожалел себя, оправдывая таким образом жизнь домоседа — или финансовые кандалы, приковавшие его к одному месту. Клеон как-то не догадался уточнить.

— И долго он будет притворяться? — наконец спросил Хром. Его впалые щеки, казалось, еще глубже ушли в лицо.

Юля внимательно посмотрела на санитара. Они сидели в салоне «реанимобиля», в отличие от того же Клеона, разместившегося спереди. Наконец пришла к выводу, что из всех новичков этот, пожалуй, похуже остальных. Уж кому как не ей судить об этом, второму бессменному члену бригады?

— Ты его разбудишь, — заметила она с укором. — А что может быть хуже невыспавшегося медика, а, Хром?

— Только медик, который притворяется, будто спит, — огрызнулся Хром. — Да и не дрыхнет он! Ты что, сама не видишь?

— Иногда секунда покоя — это минута чужой жизни. И я, знаешь ли, в последнее время вижу совсем другое. Уж явно не то, как мои коллеги пытаются отдохнуть — или только делают вид, выражаясь твоим языком.

— Да? И что же ты видишь?

— Скажу — и сам забудешь про сон.

Купер, он же Куприян Сазонов, второй новичок их бригады, молодой фельдшер-водитель, несколько раз приподнялся на своем месте, точно пытаясь разглядеть яму на дороге. Как и Хром, он под завязку был набит байками о зловещем враче-реаниматологе.

— А это… — неуверенно начал он. — Ну… Так ему лучше спать или бодрствовать? Могу посигналить. Или… или, ну, «кричалку» врубить. Только скажите.

Расплывшись в язвительной улыбке, Хром заглянул к Куперу и Клеону. Облокотился на плечики их сидений. Со скучающим видом вгляделся в тонкую полосу заката, нанизавшую темные силуэты зданий на рубиновую нить.

— Куп, а тебе, я смотрю, так и не терпится разбудить трудяжку, да? Или ты и впрямь считаешь, будто этот кретин имеет какое-то отношение к птицам?

Птицы были одной из самых известных страшилок о Клеоне. И в целом птичьи присказки звучали вполне безобидно. Почти что по-детски. «Будешь плохо себя вести — и Клеон Войлок призовет птиц». «Будешь небрежен — и птицы выклюют тебе глаза». «Будешь весел — и птицы растянут тебе рот». «Клеон Войлок и сам птица — голодная и злая».

Как бы то ни было, «реанимобиль» с Клеоном на борту систематически подвергался атакам пернатых. Последнее дежурство вообще закончилось тем, что голубь пробил ветровое стекло и, уже изломанный и окровавленный, чуть не вышиб дух из Сызганцева, предыдущего санитара. Собственно, поэтому Хром и попал в «машину — три-два-ноль».

Некоторое время Купер с вытаращенными глазами усердно размышлял. А ну как за оскорбление Клеона птицы вообще взбеленятся? Голуби, например, способны развивать скорость до ста пятидесяти километров в час. А такие могут не то что ветровое стекло — дверь насквозь пробьют. Вместе с укрывшимся за ней дурнем.

— Не называй его кретином, Хром, — слабым голосом попросил Купер. — Вообще никак не называй, ясно?

— Как скажешь. Только не прививай мне суеверия своей мамочки, ладно?

— Пошел ты!

— Господи, вы так хотите убедиться, правда ли всё то, что о нём говорят? — с удивлением спросила Юля. — Ну так наберитесь терпения, Христа ради. А еще лучше — закатайте языки и освежите в памяти, для чего вы здесь!

Хром обернулся:

— Это же очевидно, милая! Мы здесь — для веселья! — Он хохотнул, но в глазах не было и намека на веселость.

Разговор вёлся так, словно Клеон в этот момент находился в коме. Возможно, в каком-то смысле так оно и было.

«А какие сны вижу я? Почему я не помню ни один из них? — Факт того, что он превратился в объект язвительного обсуждения, нисколько не беспокоил Клеона. — Неужели я хуже тех горе-путешественников, что бегут от черно-белых слайдов в голове?»

Ему вдруг стало смешно. Вспышку нервического веселья вызвала мысль о том, какие сны, по мнению людей, должен бы видеть он. «Наверняка все полагают, будто я вижу окровавленные детские колготки, набитые луком и подвешенные где-нибудь в подвале. Непременно что-то страшное и отвратительное».

Клеон хмыкнул и потому упустил момент, когда это началось. Разум уже готов был провалиться сквозь этажи пуховых перин, ознаменовывавших собой слои погружения в сон. В груди разлилось знакомое онемение. А потом, когда до сна оставалось не больше сокращения мышцы, внутренний мир Клеона залило голубое сияние.

Лунный фонарик неистово засиял.

2.

О ветровое стекло что-то ударилось. Что-то небольшое, стремительное, хрустнувшее. Последовали еще несколько таких же хрустящих ударов. Казалось, кто-то набрал пригоршню снежков и обстрелял ими «реанимобиль». Правда, вместо снега для снарядов использовалось что-то вроде сломанных вафельных стаканчиков и густого, тяжелого сиропом.

— Я же говорил, вашу мать! Говорил! — завопил Купер, выжимая тормоз.

Машина остановилась, задев колесом бордюр. Хром и Купер в немом изумлении вытаращились на очаги трещинок, расползшихся по ветровому стеклу. Таких очагов стеклянной изморози набиралось около шести — по количеству воробьев, разбившихся о движущийся «реанимобиль». Юля смотрела на это с вялым интересом.

— Охренеть, так это не слухи, — прошептал Хром, не сводя глаз с трещинок. — Ваш Войлок и впрямь тащит за собой птичью смерть… как птичий грипп!

— Знаешь, Хром, из твоей пасти вышло бы отличное гнездо. Или у тебя и сейчас за щекой пара яиц греется? — Клеон наконец разлепил веки. Лунный фонарик, опаливший внутренний мир, понемногу угасал. — Надо бы размять ноги.

Открыв дверцу, он выбрался из реанимобиля. Дождь едва сыпал, оставляя на коже приятную октябрьскую прохладу. За Клеоном вышли остальные. Последним вылез мрачный Хром.

— И что дальше? — спросил он, когда все сгрудились у скошенного носа «реанимобиля».

В нижней части ветрового стекла сжался воробей, подхваченный левым «дворником». Из тельца, ныне лишенного изначальной формы, торчала косточка, похожая на сломанную спичку. Остальных птиц отбросило прочь, словно теннисные мячики. Вероятно, они и сейчас лежали раскиданным и ненужным инвентарем вдоль дороги. Сбегавшие по ветровому стеклу дождевые капли тащили за собой кровь. Затем эта смесь исчезала в щели капота.

Купер пришел в ужас от одной только мысли о заляпанном движке.

— Я же не буду за это отвечать? — Скривившись в гримасе отвращения, он откинул «дворник» и двумя пальцами попытался подцепить воробья за крыло. — Я в том смысле, что в ответе за пташек только Бог, верно?

— Разумеется: в ответе за них только Бог и его фельдшер-водитель, — подтвердил Хром. — Смелее, Куп. Если поторопишься, я, возможно, реанимирую бедолагу. Бог же не будет против, а, Куп?

Юля с раздражением посмотрела на скалившегося санитара. Смерть крошечного существа по какой-то причине вызвала у нее стойкую неприязнь. Как будто птица опошлила необъявленное знаменательное событие, что с минуты на минуту должно было ворваться в жизнь девушки.

— Заткнись, Хром, иначе сам будешь это делать, — наконец сказала она.

Ничуть не смутившись, Хром кивнул и вынул из нагрудного кармана скомканную латексную перчатку. С видом профессиональной небрежности натянул ее на руку. Затем отодвинул плечом Купера и безжалостно выгреб пальцами останки воробья. После этого, не разжимая кулака, стянул перчатку, расслабил пальцы и продемонстрировал всем получившийся синий мешочек с птицей внутри.

— Дело сделано, — невозмутимо подытожил Хром. Он отыскал глазами мусорную урну и зашвырнул в нее перчатку с воробьем. — Теперь можем ехать? Или кто-нибудь желает отслужить по птахе службу? Как тебе идейка, а, Войлок?

Клеон поднял глаза. Всё это время он пытался прикурить, но зажигалка лишь вхолостую разбрасывала искры. Он отлепил от губы сигарету и уставился на Хрома, этого никчемного, но здорового сукиного сына. Какое-то время осунувшееся лицо реаниматолога ничего не выражало. И вдруг проступила наигранная озабоченность.

— Я… погоди-ка… Где-то здесь завалялась диаконская риза… — Клеон поднял руки и оглядел свои бока. — О, я и забыл: сегодня я медик. — Он прижал ко рту руку и расплылся в идиотской улыбке. — Это всего лишь психопомп. Крохотный такой. Ну, хорошо, несколько психопомпов. Беспокоиться всё равно не о чем. Психопомп, понимаете? Проводник душ. Появляется, когда нужно защитить мертвеца от живых. А у нас тут целая машина бодрячков, правильно я говорю?

— Что ты мелешь? — Лицо Хрома пошло белыми пятнами. — Почему бы тебе не взять отгул, Войлок? А мы сами всё поделаем. Да, ребятки?

— Водитель, санитар и анестезиолог? — уточнил Купер. Он как раз заканчивал протирать тряпочкой трещинки на ветровом стекле, вычищая из сколов последние капельки птичьей крови. — Это «реанимобиль» класса «С», браток. Так что наличие реаниматолога обяза…

— Умолкни, Куп! — рявкнул Хром. Опять посмотрел на Клеона. — Ну так что, Войлок? Желаешь свалить домой пораньше?

Клеон с вялым упрямством пожал плечами:

— Я работаю без перерыва и отдыха… браток. Встает солнышко, а я уж на полянке — зверят считаю. Всходит луна, а я…

— Когда ты в последний раз спал? — перебила его Юля.

— Не помню. Может быть, в прошлом году. — Клеон обнаружил, что беспричинно скалится. Коротко рассмеялся. Наконец закурил и обнял себя, постукивая указательным пальцем по сигарете. — Но я бы поставил на вечность без сна. Как думаете, у вечности без сна есть противопоказания? Может, это как-то на потенцию влияет?

Никто не нашелся с ответом. Какое-то время все смотрели, как Клеон курит. Полоса заката сузилась еще больше, напоминая раскаленную докрасна опасную бритву, зазубренную о бесчисленные лицевые кости. И эту самую бритву, точно радужная рыбья чешуя, облепили огни города. Именно так всё воспринимал глаз, залитый дождевой водой.

«Как же мне не хватает цвета, — подумал Клеон. — Не хватает снов. Каких угодно. Даже черно-белые я приму как манну небесную».

Из оцепенения бригаду вывело потрескивание рации. Раздался голос Мятлевой, довольно практичной и прямой женщины. Клеон оставил дверцу настежь, так что диспетчера было хорошо слышно.

— Дежурный пункт вызывает машину — три-два-ноль. Есть работа.

Спохватившись, Купер обежал «реанимобиль» и сунулся внутрь. Вцепился в манипулятор рации.

— Что там?

— Травмы неуточненной части грудной клетки. Домбровская двадцать шесть.

Некомпетентность Купера привела Хрома в состояние тихого раздражения. Он тоже сунулся в «реанимобиль» — с другой стороны — и выдернул из рук Купера манипулятор рации.

— На связи машина — три-два-ноль, — быстро сказал Хром. — Уточните: что за «травмы неустановленной части грудной клетки»?

— А кто говорит?

— Старший санитар Павел Хромов. Так что там с «неустановленной частью»?

— Ты первый день на работе, Хром? Где Войлок? Пусть подтвердит вызов. Он вообще рядом?

— Да, рядом. — Хром скривился, освободил место и передал реаниматологу манипулятор рации. — Совсем рядышком: воробьев считает.

— Что там, Лора? — спросил Клеон.

— Домбровская двадцать шесть. Школьный стадион. Пострадавший — мужчина лет шестидесяти. Вроде как изорвана грудь. Вся. Скорее всего, нападение собак. Обильное кровотечение.

— Собаки обычно начинают с ног. Ну, знаешь, их привлекает соль.

— Так чаще мой ноги, Войлок, а мне соль в уши не закладывай. Вызов принят или нет?

— Вызов принят. Отбой.

Вернув манипулятор рации в держатель, Клеон забрался в машину. Перетянул себя ремнем безопасности. Попытался смежить веки, но тотчас распахнул глаза: сияние лунного фонарика всё еще обжигало внутренний мир. Оно словно говорило: «Никакого сна, дружок. Ни сейчас, ни потом. Никогда».

Птицы застали бригаду врасплох недалеко от Акуловского шоссе. Отсюда до Домбровской было рукой подать — и Купер благодаря выработанному профессиональному безрассудству мог усечь эту руку вдвое.

«Реанимобиль» тронулся с места, и Клеон опять заглянул в себя. Его беспокоила Юля. Даже такой, как он, имел зачатки эмоций, которые любой другой назвал бы обычными, повседневными, бытовыми. И одной из таких эмоций было сожаление.

Сегодня фитилек Юли обещал погаснуть. А он ничего не мог с этим поделать.