Чёрный ящик

Следователь Гордеев ненавидел понедельники. Особенно эти. На столе перед ним лежали три чёрных куба со стороной в десять сантиметров. Матовые, холодные, без единой надписи. Внутри каждого — вся сознательная жизнь человека. Каждая мысль, каждый внутренний монолог, каждый невысказанный упрёк, молитва, пошлая фантазия, мимолётное «убью» и затяжное «люблю». Записанные нейроинтерфейсом, что вживляли при рождении. Извлекали после смерти. Вскрывали только по решению Верховного Суда. По особо тяжким делам.

Гордеев включил экран. Сегодня у него было три дела. Три ящика. Три истины.

ЯЩИК №1. «Жертва». Марья Степанова, 34 года. Умерла от черепно-мозговой травмы. Официально — «упала с лестницы». Муж, Алексей Степанов, — уважаемый врач. Ни одной заявленной жалобы за десять лет брака. Родственники настаивали: «Она была счастлива». Но соседи вызывали полицию из-за криков. Один раз.

Гордеев надел наушники, подключил куб. Нажал кнопку.

Тишина. Потом — мысль, ясная, как стёклышко:

«Чайник свистит. Надо выключить. А то опять будет кричать, что я энергосберегающие лампочки не выключаю. Хотя это он их не выключает. Сказать? Не говорить. Молчать. Молчание — золото. Золото бьёт по лицу. Нет, не так. Молчание — синяк под глазом, который можно скрыть тональным кремом…»

Гордеев отмотал. Нашел дату, когда соседи вызывали полицию.

«Дверной звонок. Чужие голоса. Надо улыбаться. Улыбнись, Марья. Шире. Покажи зубы. Нет, не те, что шатаются. Те, что целы. Сказать им? Сказать: «Он бьёт меня по почкам, потому что это не видно». Они посмотрят на него — в белой рубашке, с дипломом на стене. Посмотрят на меня — в растянутой кофте. И решат: «Семейная ссора». Уйти? Куда? С ребёнком. Без денег. Стыд. Лучше синяк, чем стыд. Нет. Синяк — это тоже стыд. Всё — стыд. Дыши. Просто дыши».

Гордеев выключил запись. Руки сами сжались в кулаки. Он знал, что найдёт в конце. Последнюю мысль перед падением с лестницы. Он не стал слушать. Ему было достаточно. Вердикт системы: «Недостаточно доказательств насилия. Вероятность несчастного случая — 67%». Система анализировала логику, частоту, когнитивные искажения. Она не чувствовала страха, запертого между строк.

ЯЩИК №2. «Монстр». Кирилл Л., 17 лет. Умер на месте от пули охраны. Принёс в школу самодельную бомбу и обрез. Убил двух человек, ранил пятерых. Вскрытие ящика — обязательная процедура. Нужно понять «мотивы», «составить профиль», «предотвратить в будущем».

Гордеев вздохнул, подключил второй куб. Приготовился к потоку ненависти, мании величия, речам из darknet.

Первая запись. Возраст — 6 лет.

«Папа сегодня опять сказал, что я тряпка. Что мужчины не плачут. А у меня очень болит коленка. Попробую не плакать. Внутри. Внутри можно?»

Возраст — 12 лет.

«Одноклассники снова отняли телефон. Сказали: «Пожалуйся папе, тряпка». Не пожалюсь. Нарисую их всех в тетрадке. А потом зачёркну. Крестиком. Как на могиле. Это смешно».

Возраст — 16 лет. За месяц до всего.

«Встретил старую собаку у мусорок. Хромая. Дал ей булку. Она посмотрела на меня так… как будто я не тряпка. Как будто я есть. Хочу её забрать. Но папа скажет: «Нафиг надо». И выгонит. Может, если я стану сильным… самым сильным… всех напугаю… тогда я смогу её забрать? Или тогда она будет меня бояться? Чёрт. Всё равно».

Последняя запись. Утро того дня.

«Собаку вчера не нашёл. Наверное, умерла. В кармане булка осталась. Ладно. Всё равно всё бессмысленно. Кроме одного. Сейчас все увидят. Все испугаются. И тогда… тогда они наконец перестанут меня не замечать. Даже если это будет последнее, что они увидят. Особенно — если это будет последнее».

Гордеев откинулся на спинку кресла. В горле стоял ком. Вердикт системы: «Явные признаки антисоциального расстройства личности, нарастающая паранойя, дегуманизация окружающих. Высокий риск рецидива». Система была права. Она всегда была права с точки зрения логики угрозы. Она не видела в монстре израненного мальчика, который так и не забрал хромую собаку.

ЯЩИК №3. «Святой». Отец Павел, 82 года. Умер во сне. При жизни — легенда. Десятилетия в глухой деревне, помощь бедным, открытая церковь для всех. Просьба вскрыть ящик поступила от скептически настроенного журналиста: «Хотим показать настоящего человека, со всеми сомнениями!»

Гордеев подключил куб с некоторым благоговением. Ждал светлых мыслей, молитв, умиротворения.

Запись. Возраст — 40 лет. Разгар его «подвига».

«Опять эта женщина с ребёнком пришла. Просит деньги на лекарства. А в глазах — водка. Дам последние. А сам думаю: господи, да когда же это кончится? Когда я получу хоть каплю благодарности, которая не пахнет перегаром? Я устал быть святым. Хочу просто выспаться. Это грех? Наверное, да».

Возраст — 60 лет.

«Похоронил мать Алёну. Всю жизнь она тут, в селе, проработала. Никогда ни у кого ничего не просила. А перед смертью позвала меня и говорит: «Батюшка, я бога никогда не видела. Но я видела, как ты в прошлом году у крыльца морковку воровал у Сидоровых, чтобы голодной собаке скормить. Спасибо тебе». И умерла. А я стою и реву. Потому что ту морковку я воровал не собаке. Я себе хотел на суп, стыдно было просить. Случайно собака подвернулась. И вся моя святость — случайность. И ложь».

Последняя запись. Вечер перед смертью.

«Господи, прости меня за всё. Особенно за то, что я так и не полюбил их по-настоящему. Любил идею — быть для них светом. А они… они просто были. И в этом была их святость, которой у меня не было. Дай им хоть немного тепла. Хоть чуть-чуть. А мне… мне уже ничего не надо. Кроме тишины. Кроме конца этой долгой, прекрасной, лицемерной пьесы».

Гордеев выключил всё. В комнате повисла тишина, густая и тяжёлая, как смола.

На экране blinked три кнопки: «ВИНОВЕН», «НЕВИНОВЕН», «ПЕРЕДАТЬ НА РАССМОТРЕНИЕ». За каждым — судьба памяти человека, общественный приговор, история, которая войдёт в учебники.

Система уже вынесла своё решение на основе анализа:

1. Марья Степанова — «Невиновна. Жертва обстоятельств».

2. Кирилл Л. — «Виновен. Опасный антисоциальный элемент».

3. Отец Павел — «Невиновен. Социально одобряемая личность».

Гордеев знал, что его работа — просто утвердить вердикт системы. Его роль — формальность. Человеческий фактор в мире абсолютной прозрачности был атавизмом.

Он взял в руки куб Марьи. Потом куб Кирилла. Потом куб отца Павла. Они были одинаково холодными. В них не было ни капли той мучительной, противоречивой, живой теплоты, которую он слышал в записях.

Он поставил кубы обратно на стол. Взял планшет, чтобы поставить штампы.

И остановился.

Перед ним были не три дела. Перед ним была одна и та же история. История о ловушке. О женщине, запертой в браке. О мальчике, запертом в образе тряпки. О священнике, запертом в образе святого. Каждый думал, что выхода нет. И каждый нашёл свой, страшный или тихий, способ разбить клетку.

Гордеев посмотрел на кнопку «ПЕРЕДАТЬ НА РАССМОТРЕНИЕ». Это означало бы задержку, допрос родственников, публичный скандал, возможно, отмену вердикта.

Его палец повис над экраном.

А потом он медленно, чётко, один за другим, нажал три раза на зелёную кнопку «НЕВИНОВЕН».

Для системы это была ошибка. Сбой в алгоритме. Для Гордеева — единственно возможный приговор. Потому что, прослушав самые сокровенные мысли трёх, казалось бы, абсолютно разных людей, он понял одну простую вещь.

Никто не виновен. Все просто пытались выжить. Как умели. В том мире, который мы сами для себя построили. Со своими лестницами, школами и алтарями. И единственный настоящий грех, который он сегодня обнаружил, — это наша уверенность в том, что мы вправе судить чужую внутреннюю вселенную, имея на руках лишь обломки звёзд да пепел мыслей.

Он отправил дела. Выключил свет. Вышел в коридор.

Дежурный офицер кивнул:

— Всё утвердил?

— Всё, — сказал Гордеев. — Все невиновны.

— Как обычно, — усмехнулся офицер. — Машина никогда не ошибается.

Гордеев не стал отвечать. Он шёл по длинному белому коридору мимо рядов таких же кабинетов, где другие следователи слушали другие чёрные ящики. И ему казалось, что он слышит — не через наушники, а кожей — тихий, непрекращающийся гул. Гул миллионов внутренних голосов, которые кричат, молят, лгут и любят в абсолютной, непробиваемой тишине. Которые надеются, что их наконец услышат.

И понимают, что это невозможно. Потому что тот, кто слушает, обречён судить. А тот, кого слушают, обречён быть непонятым. Даже после смерти.

Особенно — после смерти.