Cherry Overdrive

Двигатель разговаривал сам с собой.

Не громко — просто ровный низкий гул, который Кайл давно научился слышать как слово. Выхлоп шел ровно, без посторонних хрипов, и это означало одно: тачка в порядке, значит, всё в порядке. Такая у него была арифметика.

Хайвей-101 в два часа ночи — это не дорога. Это коридор. Асфальт, деревья, туман, и снова асфальт. Фары вырывали из темноты метров тридцать мокрого полотна, и всё, что было за этим — просто не существовало. Каждая выбоина на трассе шла через покрышки в подвеску, через подвеску в раму, через раму в руль, и в конце этого длинного телефонного провода стояла его ладонь. Кайл вёл левой рукой, правая лежала на рычаге КПП, ладонь чувствовала мелкую дрожь старого металла. «Мустанг» 99-го года — не молодой уже, если честно. Но свой.

В магнитоле заедала кассета.

Creed, «What If» — третий раз подряд. Скотт Стэпп пел о том, что было бы, если бы всё пошло иначе, и голос у него был такой, будто он реально хотел знать ответ.

Он вернулся с тусовки у Денниса. Ничего особенного: гараж, колонки, пиво, которое Кайл сегодня почти не пил. Кто-то накурился до состояния мебели, кто-то поссорился с подружкой прямо на глазах у всех. Обычный июльский вечер в Орегоне, где делать нечего, но никто особо и не рвется что-то делать. Кайл посидел до полуночи, потом взял ключи.

На пассажирском сиденье — термос. Мать впихнула перед выездом, уже в дверях, уже после того, как он сказал «пока», — протянула его молча, с тем выражением, которое означало: ночью опасно, я не могу тебя остановить, так хотя бы возьми кофе. Он давно остыл, но термос никуда не девался — катался на пассажирском сиденье, стукался о что-то при каждом повороте.

Салон пах вишнёвым освежителем и табаком. «Ёлочка» на зеркале заднего вида — ещё с зимы, почти выцветшая — давно сдалась в борьбе с двумястами выкуренными «Мальборо Рэд». Теперь они просто сосуществовали: искусственная вишня и настоящий табак, как старые соседи, которые притерпелись друг к другу.

Правая рука потянулась к рычагу — четвертая в третью на плавном подъеме. Пальцы сделали это без мысли, просто сами почувствовали. «Мустанг» отозвался ровным снижением оборотов, словно соглашаясь.

Кайл вдохнул через нос, и грудная клетка раскрылась чуть шире — не усилием, а сама, как форточка, которую наконец перестали держать закрытой. Плечи опустились. Музыка шла сквозь него, как ток через провод — не останавливаясь, не накапливаясь. Где-то за деревьями перекликнулись птицы, и это тоже было правильно, и темнота была правильная, и запах мокрой хвои через чуть открытое окно — тоже.

Он опустил стекло до конца.

В июле в Орегоне ночью не жарко, но Кайл просто хотел больше. Ветер ударил в лицо, холодный и с хвоей, и Кайл подставился — чуть повернул голову, как поворачивают под воду в душе. Одну секунду. Потом поднял стекло обратно до половины. Этого хватило.

На брелоке джинсов болтался ключ. Тяжёлый, стальной — от гаража отца. Отец отдал его три года назад, когда уехал в Портленд, почти не объяснив зачем. Просто положил на стол и сказал: «за машиной следи». Кайл следил. Это было несложно, когда ты понимаешь, что у машины, как у человека, есть голос — нужно только научиться слушать. Сегодня выхлоп звучал ровно, без хрипа. Значит, всё в порядке. Металл ключа за день нагревался от тела, а к ночи снова остывал. Сейчас он был холодный и тяжелый, и это было правильно тоже.

Кайл перехватил руль двумя руками, когда дорога пошла на изгиб. Деревья стояли плотно — пихты, ели, что-то густое и черное, без просветов. Туман висел низко, прямо над асфальтом, и фары в нём рассеивались, не давая нормального пятна света.

Потом в фарах что-то появилось.

Медленно, огромный, как тёмная гора с ногами, вышел лось. Свет фар ударил в него и остановился — просто лёг на бурую шерсть и не пошёл дальше. Глаза зверя блеснули пустым янтарём, и Кайл успел подумать одну мысль, очень чёткую: «это большой».

Лось даже не двигался. Просто стоял посреди полосы — как будто это его хайвей.

Время не остановилось. Оно просто схлопнулось.

Кайл ударил по тормозам и крутанул руль влево одним движением — не думая, тело само. И вот тут — между визгом покрышек и ударом о кромку — в голове возникло одно. Не мать, не отец, не что-то важное. Просто: он ещё не видел, как выглядит Орегон в августе с горы Худ. Хотел съездить три года. Всё откладывал. Дурацкая мысль. Совершенно конкретная.

Не сейчас.

«Мустанг» занесло, потом бросило с асфальта — треск веток под днищем, ещё удар — и машина встала носом в кювет.

Тишина.

Потом — запах. Горелая резина, холодный мокрый лес, и ещё что-то — земля, поднятая со дна кювета, тяжелая и прелая. Из-под капота шёл пар.

Кайл сидел. Руки всё ещё держали руль.

В ушах звенело — один ровный высокий тон, как будто кто-то ударил камертоном по голове. Музыка в магнитоле зациклилась на одном аккорде — пружинила туда-обратно, туда-обратно. Кайл отпустил руль. Потрогал нижнюю губу, посмотрел на пальцы. Кровь — совсем немного, от зубов, наверное.

Он сплюнул. Меднистый привкус держался.

Лобовое стекло было целым. Это уже хорошо.

Он поднял голову.

Она стояла прямо перед машиной.

Кайл не сразу понял, что видит человека. Слишком неожиданно — и слишком спокойно она стояла, будто ждала. Не перед лобовым, а чуть правее, у фары, которая ещё горела. Свет снизу бил ей в лицо — и это лицо было… не то слово «красивое». Красивое — это когда ты можешь смотреть. Это лицо смотреть нормально не давало: что-то в скулах, в линии рта, в том, как она стояла — слишком точно, слишком намеренно, как вещь, которую сделали без черновика. Она смотрела на него сквозь стекло, и во взгляде не было ни испуга, ни удивления.

Только что-то очень спокойное и очень нехорошее.

Кайл потёр лицо ладонью. Посмотрел ещё раз. Она никуда не делась.

— Окей, — сказал он вслух, ни к кому особо не обращаясь.

Дотянулся до пачки на торпеде. Вынул сигарету, прикурил — руки чуть тряслись, но не сильно. Адреналин выходил сам.

Она обошла капот и остановилась у водительской двери.

Запах был странный — резкий, как перед грозой, когда молния уже ударила где-то близко, но ты ещё не слышал грома. Кайл отметил это краем сознания и отложил куда-то, не разбирая. Не время.

Он опустил стекло.

— Ну, — сказала она. — Вот ты и приехал, парень.

Голос был обычный. Девчоночий, чуть низковатый, с тем спокойствием, которое бывает у людей, когда они говорят что-то очевидное. Она говорила так, будто они были знакомы. Будто она знала, что он приедет именно сюда.

— Живой, — сказал Кайл, выдыхая дым в сторону. — Я всё рассчитал. Лося просто не спросил.

Она смотрела на него — не с иронией, не с улыбкой. Просто смотрела, и в этом взгляде было что-то такое, что Кайл на секунду почувствовал себя задачей, которую кто-то решает в уме.

— Ты должен был…

Она осеклась. Не так, как обрываются на полуслове, когда забыли, что хотели сказать. Иначе — как будто слово просто отказалось выходить, потому что она поняла: оно будет неправильным. Не потому что жестоко. А потому что уже неверно.

Кайл затянулся ещё раз.

— Должен был что?

Она не ответила. Открыла дверь — он не успел остановить — и протянула руку к его груди. Спокойно, как будто это был нормальный жест — положить ладонь человеку прямо на сердце, вот так, без предупреждения, без объяснений.

Кайл замер. Сигарета застряла между пальцами.

Из-под капота перестал идти пар. Или просто всё стало очень тихо.

Ничего не произошло.

Она надавила сильнее. Потом убрала руку.

И вот тут — это Кайл запомнил, потому что это было странно — она посмотрела не на него и не на свою ладонь. Куда-то в пространство между ними. В точку, которой там не было. Полсекунды, может меньше. Как будто она услышала звук, которого он не слышал, и этот звук сказал ей что-то, чего она не ожидала.

Потом она снова ткнула его в грудь пальцем. Раз. Ещё раз. Схватила за плечо — пальцы были холодные, не просто прохладные, а холодные, как металл ночью, как тот стальной ключ у него в кармане — тряхнула.

Кайл поймал её запястье.

Задержал на секунду. Отпустил.

Холодно. Он убрал это на ту же полку, куда лёг запах грозы.

— Эй, — сказал он. — Полегче. Я понимаю, что симпатичный, но я даже имени твоего не знаю.

— Какого хрена ты жив.

Это не был просто вопрос. Это вышло тихо, почти без интонации, и именно поэтому — ударило. Как будто она произнесла это не для него, а для себя. Не чтобы выяснить. А потому что других слов просто не было. Что-то в её голосе было похоже на головокружение, которое она держала за зубами — то самое, которое накрывает, когда земля оказывается не там, где должна быть.

Кайл посмотрел на неё.

Лицо у неё было не злым. Просто — полностью, абсолютно не готовым к тому, что происходит. Он видел такое выражение один раз: отец перебирал двигатель и нашел трещину, которой по всем расчётам там не должно было быть. Не злость. Что-то глубже злости.

Кайл выбросил сигарету в окно. Потянулся к ключу зажигания.

Стартер чихнул. Замолчал. Он подождал три секунды — так учил отец: «не торопи её» — и снова повернул ключ.

Двигатель схватил.

Он вышел из машины. Колени нормальные, голова немного плывёт, терпимо. Обошёл кузов, пощупал бампер — гнутый, не критично. Левая фара разбита. Правая горит. Жить можно.

Когда он выпрямился, она стояла рядом. Смотрела в темноту вдоль дороги — в том направлении, откуда он приехал — и не двигалась. Как будто ждала чего-то оттуда. Или кого-то. Кайл проследил за её взглядом: пустой асфальт, туман, ели. Ничего.

— Слушай, — сказал он. — Стоять здесь одной в два ночи — плохая идея. Даже если ты… — Он кинул взгляд на пустоту в обоих направлениях трассы. — Откуда ты вообще тут взялась?

Она не ответила. Но что-то изменилось в том, как она стояла — что-то маленькое, в плечах, в повороте головы. Она снова посмотрела на него, и это было уже не как раньше. Просто — на него. На человека, у которого есть имя. Один момент, секунда, не больше.

Потом она снова стала собой — закрытой, с этим своим выражением человека, у которого есть дела поважнее.

Кайл открыл пассажирскую дверь. Кивнул.

Она смотрела на открытую дверь. Потом на него. Потом — снова в темноту.

Она села.

Дверь захлопнулась с таким звуком, что Кайл на секунду решил: металл просто устал и поставил точку сам.

Он вернулся за руль. Пристегнулся. Термос снова стукнулся о что-то, когда «Мустанг» медленно пополз из кювета на асфальт. Запах грозы в салоне стал слабее — едва уловимый, как будто она прошла стороной.

Creed всё ещё пел. What if you did? What if you lied?

Кайл выехал на хайвей и включил первую. Впереди — туман.

Рядом молчала незнакомка, которая смотрела в лобовое стекло с видом человека, у которого что-то пошло не так впервые в жизни. И это «что-то» сидело прямо рядом с ней, переключало передачи и не подозревало об этом.

Они ехали молча минут десять.

Creed уже кончился, кассета щёлкнула и перемоталась — тихо, механически — и теперь в салоне была только дорога и двигатель. Запах грозы почти пропал.

Он поглядывал на температурный датчик. Стрелка держалась в норме, но радиатор после такого удара — это лотерея. Он знал это, и знал, что знает, и поэтому через семь миль, когда в темноте справа появилась оранжевый вывеска Union 76 с моргающей шестеркой, он свернул не раздумывая.

Заправка была пустой. Один фонарь над навесом, второй мигал через раз. Внутри за стеклом сидела женщина лет пятидесяти с книгой в мягкой обложке — она подняла голову, когда они въехали, и снова опустила.

Кайл заглушил двигатель. Вышел, открыл капот, потрогал патрубки. Всё держалось. Бампер при дневном свете будет выглядеть хуже, чем сейчас, но сейчас — терпимо.

Когда он зашёл внутрь, она шла следом.

Флуоресцентный свет заправки был безжалостным. При нём всё выглядело плоским и слишком настоящим — холодильники с напитками, стойка с чипсами, кассирша с книгой. Кайл посмотрел на девушку краем глаза — при этом свете она выглядела иначе. Не хуже. Просто — другой. Слишком чёткой для трёх ночи. Слишком без теней там, где тени должны быть.

Кассирша не подняла головы.

На стойке позади неё стояла кофеварка Bunn — квадратная, серая, с двумя стеклянными колбами и оранжевыми кнопками, которые горели тусклым нагретым светом. Под ними висела картонная табличка: Fresh brewed. Кайл знал эту ложь. Кофе в таких кофеварках мог простоять четыре часа, и никому не было до этого дела.
Он взял два пластиковых стаканчика с крышками — белые, с логотипом шестерёнки — нажал на рычаг. Кофе полился густой, чёрный, пахнущий горечью и резиной. Кайл налил почти до края, накрыл крышкой, второй сделал так же. Крышки сели с характерным щелчком.

Она посмотрела на стакан.

— Пей, — сказал он. — Ну, или не пей. Но вид у тебя такой, что надо.

— Какой вид.

— Как у человека, которому нужно выпить кофе.

Она не ответила. Но взяла стакан — двумя руками, как берут что-то тяжёлое, — и просто держала. Не пила.

Кайл отошел и умылся в туалете, зажал нос на минуту, проверил — остановилось. В зеркале над раковиной на него смотрел кто-то с красными от усталости глазами и ссадиной на подбородке. Нормально. Живой.

Когда вернулся, она стояла у холодильника с напитками и смотрела на полки. Не выбирала — просто смотрела. Как смотрят в витрину магазина, в который никогда не заходили.

— Ты вообще откуда? — спросил он.

— Отсюда. — Пауза. — Отовсюду.

— Полезный ответ.

Он взял батончик с орехами, бросил монеты на стойку. Кассирша убрала деньги, не отрываясь от книги.

На улице он прислонился к капоту — металл успел остыть — и закурил. Она вышла следом. Стакан с кофе всё ещё держала. Встала рядом, не вплотную, и смотрела на трассу.

— Куда тебе? — спросил Кайл.

Она молчала секунду.

— Посмотрим.

— Да уж.

Он докурил, щелчком отправил окурок в темноту. Посмотрел на неё сбоку — на то, как она стоит, как держит стакан, который так и не открыла. Что-то было не так — не страшно не так, просто не так, как бывает с людьми. Он не мог сформулировать что. Убрал на полку.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Она повернула голову. Посмотрела на него — и снова был тот момент, как на обочине. Просто смотрела. На человека. На него.

— Не знаю, понравится ли тебе моё имя.

— Попробуй.

— Тала.

Кайл попробовал на вкус. Кивнул.

— Кайл, — сказал он. — Можешь не запоминать, если не хочешь.

Она чуть опустила взгляд — не вниз, а внутрь, как будто что-то проверила — и сказала:

— Я запомню.

В этом не было ничего особенного. Просто два слова. Но что-то в том, как она их произнесла — без интонации, как вещь, которая уже произошла — осталось у него в ушах. Он не понял почему.

Он открыл водительскую дверь.

— Ладно, Тала. Поехали.

Она посмотрела на стакан в руке. Поставила его на бетонный столбик у заправки — аккуратно, как ставят вещи, которые взяли по ошибке. Села в машину.

«Мустанг» завёлся с первого раза.

Кайл выехал на трассу, и оранжевый шар 76 остался позади — мигающий, одинокий. Впереди снова был туман и асфальт.

Где-то после второго знака на Асторию она повернула голову и сказала:

— Я должна была тебя забрать сегодня ночью.

Кайл ехал. Переключил передачу.

— Забрать куда.

— Насовсем.

Он помолчал секунду. Покосился на неё — на серьёзное лицо, на руки сложенные на коленях — и решил, что понял.

— Ты из какой-то секты, да? — спросил он. — Или просто очень странно флиртуешь?

Она не ответила.

Кайл подождал. Посмотрел на дорогу. Потом снова на неё.

Она смотрела на его руки. На то, как левая лежит на руле — не держит, а просто лежит, как кладут руку на плечо кому-то своему. Она видела руки в последний момент — тысячи, может больше, она не считала. Они всегда делали одно и то же: отпускали. Хватались, сжимались, а потом — отпускали. Это был финал, к которому всё шло.

Эта рука на руле никуда не собиралась.

Тала отвернулась к окну.

— Довези нас до города, — сказала она наконец.