Чертёнок Понтий

Жарища в Преисподней стояла адская. От земли поднимались удушающие испарения, из-за которых в глазах появлялась пелена, а пот лился крупными каплями, пропитывал одежду, превращая робы в мокрое бесформенное тряпье, и черти на улицах только и делали, что вытирали лица и шеи — кто платками, кто хвостами, кто некстати попавшимися под руку воронами. Вороны каркали и отбивались, а черти бурчали под рыла проклятия, отряхивая с себя налипшие перья. Впрочем, рыла надели далеко не все — только те, кто шёл на работу, требующую наличие формы, а ещё психи, считающие, будто свиное рыло защитит их от испарений и облегчит дыхание. Это с ноздрями, в которые пролезет по детскому кулачку?!

— Ух-х-х, блин, — ежеминутно вздыхал папа Понтия, размашистым движением смахивая пот с красного лба. — Сдохнуть можно...

Хотя за всю история существования Преисподней (то есть за целую вечность) ещё ни один чёрт не сдох от жары, в такой погодке действительно было мало приятного. Сам Понтий и его младшая сестрёнка Фамарь чувствовали себя вполне сносно, а вот взрослым приходилось куда тяжелее — отец без конца ворчал и стонал, вперевалку передвигаясь по дому и выуживая более-менее приличную посуду из закромов, а мама вовсе лежала пластом и совсем ничего не делала к приезду дяди Екима.

— Настойка-настойка-настоечка... — бурчал папа. — Куда же я её засунул? Да и зачем нам настойка в такую жару? Ух-х-х, блин...

— Сейчас бы замороженной душонки психопата, хоть самой завалящей, — проскрипела с дивана измученная мама. — Да хоть ребёнка пятилетнего, лишь бы холодненькая была.

— Может, дядя Еким принесёт холодного? — с надеждой предположил Понтий. У них-то в доме последнюю неделю ели только горячие души, поджаренные с густой магмой до аппетитной корочки, которая после резкого скачка температуры сразу перестала казаться аппетитной.

Круглые глаза отца уставились на него с удивлением.

— Ты ещё тут? А что не в школе?

— А мне к третьему уроку.

Из-за шторки, разделяющей кухню и кладовую тотчас высунулась измазанная физиономия Фамари.

— Врёт он! — немедленно наябедничала сестра. — Латынь прогуливает.

Понтий шикнул на неё, но Фамарь только ухмыльнулась и вернулась к поеданию содержимого большой банки, которую жадно прижимала к себе толстенькой ручонкой, будто опасаясь, что лакомство отнимут. Что она оттуда выуживала и отправляла в рот, Понтий не понял — то ли жидкую базальтовую лаву, то ли черничное варенье.

— Бездельник! — рявкнул папа. — Позоришь семью!

Понтий только закатил глаза. Он понимал, что спорить с отцом бесполезно. А ведь в начальных классах родители разрешали ему иногда оставаться дома просто так, отдохнуть, попрыгать с крыши на новых копытцах, вытащить настольные игры. Иногда они всей семьёй клали подушки прямо на пол, садились за низкий круглый стол и играли в «Грешнополию» или «Попутай попа»... Но это было только пока малышка Фамарь ещё торчала в детском кресле и никому не мешала. Потом она подросла, сломала стол и смастерила из него макет фабрики для обработки душ, фигурки священников и монашек расплавила в печи интереса ради, а уж когда она пошла в школу, от неё и вовсе житья не стало.

— Посмотри на свою сестру и посмотри на себя! — бушевал папа, вытирая пот кухонным полотенцем. — Ей семь лет! Семь! А она уже получила медаль на олимпиаде по математике! Первое место на выставке стратегий совращения! Прошла программу четырёх классов за один год! А ты? Латынь он прогуливает!

— Да зачем мне эта латынь? — проныл Понтий, скосив глаза на маму в ожидании поддержки. — Никто на ней не говорит.

— А если поедешь за границу? На каком языке ты будешь общаться с европейскими демонами?

Если папа заводился, его было уже не остановить, и пусть хоть жара дойдёт до ста градусов по Цельсию, хоть вулкан взорвется от перегрева, он не замолчит, пока на вымотает нервы всей семье.

— На английском? — без особой надежды предположил Понтий.

Папа скрестил руки на груди и посмотрел на него, как на законченного идиота.

— На английском. Он будет говорить на английском. Агафья, ты слышала? Твой сын собирается стать дворником! Или лавопроводчиком.

— Английский тоже важен, — вздохнула с дивана мама. — Он очень популярен у людей. Но у нас-то международный язык — латынь.

Понтий угрюмо уставился в окно, решив не подкармливать монстра по имени Папина Скандальность в надежде, что ссора сойдет на нет сама собой. Ни дворником, ни лавопроводчиком, ни каким-нибудь расчленителем душ он становиться не хотел. Ничего постыдного в этих специальностях, конечно же, не было, что бы там ни бубнил отец, но ведь работать исключительно в Преисподней — скука смертная! То ли дело черти-искусители, которые поднимаются в мир людей и торчат там чуть ли не дольше, чем дома. Вот где приключения, вот где всё интересное!

— И кто тебя такого наверх возьмёт? — продолжал причитать папа. — Вот отправится весь твой класс на практику, а тебя оставят. Потому что двоечник!

— Я не двоечник! — не выдержал Понтий и вскочил с места, с яростью глядя на отца. — Подумаешь, прогулял пару раз латынь! У меня хорошая успеваемость!

Он схватил свой школьный портфель, вытащил из него слегка потрепанный дневник и швырнул на стол перед отцом.

— На, любуйся! По греховедению пятёрка! По математике четвёрка! Русский, английский — пять! Церковнославянский — четыре! Страхкультура — четыре!

Ему было до слёз обидно, что если он чего-то добивается, то все воспринимают это как должное, но стоит немного подзабросить бесполезный предмет — сразу начинаются вопли, стоны и обвинения, как будто он как минимум спалил дом.

— А по латыни-то дво-о-ойка, — довольно протянула Фамарь. Вот она, между прочим, в ходе своих экспериментов по плавлению всего плавящегося несколько раз чуть не устроила пожар. Но разве её отругают? Она же вундеркинд, ей всё можно.

— Двойка! — схватился за голову папа. Он пролистнул страницы дневника и действительно увидел злополучную отметку, которую Понтий схлопотал на прошлой неделе. — Что выйдет из этого ребёнка!

— Ab initio nullum, semper nullum, — с расстановкой произнесла Фамарь, облизывая пальцы. — Из ничего ничего не выйдет.

— Да ну вас всех, — прошипел Понтий, забирая дневник подальше от лап сестры, которая вознамерилась полистать его грязными руками. Отбросив портфель в угол, он открыл окно и высунулся наружу чуть ли не половиной туловища, чтобы шум улицы заглушил голоса родителей.

Как назло, было тихо, только вороны устало каркали, будто жаловались друг другу на жару, а редкие прохожие брели молча.

Иногда Понтий ненавидел свою семью. Его бесил папа, постоянно им недовольный и сравнивающий с младшей сестрой, бесила мама, никак на это не реагирующая, а уж Фамарь, которую все готовы были целовать под хвост, вообще могла довести до исступления.

«Лучше бы на латынь пошёл, — подумал он. — Ну ничего. Я им ещё покажу».

Из-за угла соседнего дома появилась широкая, почти квадратная фигура чёрта, одетого по всем правилам: массивные копыта с мохнатыми голенищами, натянутые по колено, свиное рыло на пол-лица и, конечно же, огромные рога, от тяжести которых у него явно болела шея. Чёрт потирал шею со страдальческим выражением лица и то и дело смахивал пот рукавом робы.

— Дядя Еким! — Понтий замахал обеими руками и чуть не вывалился из окна лицом вперёд.

Чёрт поднял голову и широко улыбнулся.

— Эй, а кто это тут? — пробасил он. Его зычный голос был слышен по всей улице. — Неужто школу ради меня пропустил?

— Только пару уроков, — крикнул в ответ Понтий. — Но папа мне уже плешь проел!

— Сейчас отругаю его, — пообещал дядя Еким, ускоряя шаг. — Ишь, строгий нашёлся, прогул ради дорогого дядюшки не одобряет...

Только Понтий хотел отойти от окна, как на него сзади налетело что-то тяжёлое и сопящее, уцепилось липкими руками за плечи и полезло по нему вверх. Воротник робы затрещал.

— Куда в копытах? — взвыл Понтий, получив случайный (а может и не слишком случайный) пинок ногой в форменной чертовской обуви. Фамарь не слишком ловко вскарабкалась прямо по его спине и перелезла на подоконник, на ходу подтягивая волосатые голенища копыт, которые уже стали ей маловаты.

— Дядя Еким! Лови — прыгаю!

С радостным визгом Фамарь сиганула из окна к раскинувшему руки дядюшке. Был бы это не первый этаж — она наверняка сломала бы себе что-нибудь, потому что в ловкости могла посоревноваться разве что с тумбочкой. Учителя страхкультуры даже посовещались и составили специально для неё более лёгкую программу по всей физической части, чтобы это золотце, свет и гордость всей школы нечаянно не расшибло голову и не растеряло всю свою гениальность.

Понтий уныло наблюдал, как сестра с воплями скачет вокруг дяди Екима, подпрыгивая на метр над землей на пружинящих копытцах. Дядя был так массивен, что скакать не мог, да ему уже и не полагалось по статусу, ведь он дослужился до беса, а бесам следует быть представительными и не выделывать акробатических номеров вроде подпрыгивания до потолка и лазания по стенам. Увидев любимую племянницу, Еким совсем позабыл про чуть менее любимого племянника и обратил всё своё внимание на Фамарь.

— А вот и моя малышка! — нежно рокотал он, протягивая руки к девчонке, уворачивающейся от него с противным смехом. — Ты ж моя умница, как выросла! Ну иди сюда, иди, дай обниму! В каком ты уже классе?

— В пятом!

— Ну что за молодец! — ахнул дядя и, воспользовавшись тем, что Фамарь остановилась для ответа, ухватил её в свои объятия. — А ну-ка, сколько будет тысячу умножить на сто?

— Сто тысяч.

Понтий не видел лица сестры, но был уверен, что она закатила глаза, недовольная таким примитивным вопросом. Но дядя Еким то ли сильно недооценивал её знания, то ли просто сам ничего толком не знал.

— Неужели и семь смертных грехов перечислишь?

— Конечно, перечислю, — оскорблённо фыркнула Фамарь. — Тебе правильный вариант или церковный?

— Правильный, само собой! А что, ты и церковный знаешь? Неужели уже и религиоведение проходишь?

Разочарованный Понтий слушал, как сестра называет догму всех догм, постулат всех постулатов, вещь, известную каждому чёрту чуть ли не с первого класса, семь смертных грехов — Жестокость, Зависть, Жадность, Равнодушие, Трусость, Лживость, Невежество — а дядя Еким делает такое изумлённое лицо, как будто она перечислила всех Римских Пап. Жалкое было зрелище: дядя, пытающийся польстить Фамари, но ненароком не задать слишком сложный вопрос, и Фамарь, притворяющаяся, что её ни капли не задевает тот факт, что дядя не погружён по самые кончики рогов в её учебные успехи.

Понтию уже не так сильно хотелось послушать истории про дядину работу с людьми, да и надежда на то, что он принёс к столу холодные души, испарилась — у Екима с собой был только маленький чемоданчик, куда приличного размера душа не влезет.

Подхватив Фамарь, дядя поковылял к дверям, отдуваясь и фыркая.

— Ты потный, пусти-и-и, — завизжала мелкая, но не стала отбрыкиваться и просто повисла, скорчив обиженную рожицу.

Мама с трудом сползла с дивана, чтобы открыть, потому что папа возился в кладовой и ничего не слышал, кроме собственных ругательств.

— Ну и разжирел же ты братец! — хмыкнула мама, обнимая его.

— А сама-то, — ухмыльнулся в ответ Еким. — Да и малышка растет не вверх, а вширь, как будто по три души на дню съедает.

Он потрепал Фамарь по голове, за что та укусила его руку. Дядя подпрыгнул от боли — челюсти у мелкой были просто крокодильи.

— Понтий! — спохватился он. — А ты чего обниматься не идешь?

И тотчас вновь забыл про него, увидев настойку, которую вынес из кладовой папа с торжественным выражением лица. Папа и Еким крепко пожали друг другу руки, звучно расцеловались и поспешили за стол, который был накрыт буквально в последнюю минуту. Понтий тихо примостился с краю, даже не пытаясь напомнить о себе — он знал, что если скажет хоть слово, Фамарь тотчас его перебьет и начнёт болтать о своих бесчисленных успехах, перетягивая все внимание на себя.

— Ну, братец, рассказывай — как работается? — налив ему полную миску лавы, спросила мама.

Дядя отхлебнул лавы и потянулся за куском копчёной души.

— Работается тяжелее, чем раньше. В начальстве у нас новый бес теперь, важная шишка. Университет окончил где-то в Америке и ходит надутый, всюду нос суёт. Всё ему надо знать — и как каждый черт работает, и куда каждая ворона летит. Отчёты пишем чаще, чем моргаем! Работа замедлилась из-за этой бюрократии, а ему хоть бы хны — зато, говорит, прозрачность! И знаете, что выяснил?

— Что? — в один голос спросила вся семья.

— Да подворовывает, похоже, кто-то. Посчитал он количество людских смертей и количество душ, которые попадают в подземный невод. И говорит — статистика упала! Связался с этими, — дядя поднял глаза к потолку, явно имея в виду не ворон на крыше и даже не людей на поверхности, — а там отвечают, мол, у них тоже. Померло вот сто человеков, пятьдесят одна душа к нам спустилась, сорок восемь к ним поднялось. Итого — девяносто девять. А где, спрашивается, сотая?

— И кто подворовывает? — подал голос Понтий. — Наши?

— Может, наши, может, крылатые. Начальство пока никого не обвиняет. А я считаю, — Еким важно погрозил пальцем, — крылатые мухлюют. Небось целую душу себе заграбастали, а нам не говорят.

— Невозможно, — уверенно возразила Фамарь. — Полностью праведных и полностью грешных душ не бывает. Ангелы не могли забрать душу целиком. Даже если душа на девяносто процентов праведная, после расчленения грешная часть все равно опустится в наш невод.

— Может, её просто не заметили? — предположила мама.

— Или это сговор! — хищно блеснув глазами, воскликнула Фамарь. — Ангелы стали растить слишком праведные души и подкупили кого-то из чертей: отдают ему грешную часть, чтобы он не сдал их!

— Какая ж ты у нас умница, — проворковал дядя и погладил ее по волосам рукой, испачканной маслом.

На этом разговор о недостаче душ закончился. Дядя перешёл на перемывание косточек начальства и коллег, а про совращение людей говорить не желал — отношения директора отдела и секретаря заботили его куда больше.

«Во что ты превратился?» — с горечью подумал Понтий. После получения ранга беса Еким перестал рассказывать о приключениях на поверхности и все темы бесед сводились к работе в Преисподней. Надежда на то, что это временное, и когда дядя привыкнет к новой должности, рассказы возобновятся, теперь испарилась.

— Когда ты вообще последний раз поднимался к людям?

— К людям? — переспросил дядя. — Ох, некогда мне уже мелочиться и за человеками бегать, совращать по отдельности. Я теперь работаю масштабнее. Раз в пару месяцев, может, поднимаюсь...

На этих словах даже Фамарь разочарованно поджала пухлые губы и посмотрела на Понтия, взглядом давая понять, что ей тоже в одно мгновение стало скучно сидеть за столом со взрослыми. Но просто так уйти и заняться своими делами ей не позволяли какие-то дурацкие принципы — она почему-то вбила себе в голову, что если не будет делать вид, что её интересуют взрослые разговоры, то в глазах окружающих станет менее умной.

— Знаете, пора мне в школу, — заявил Понтий и издевательски подмигнул сестре, которой сегодня никуда не надо было идти. Она училась по индивидуальной программе и в половине предметов опередила даже пятый класс, поэтому терять время на уроках математики и языков ей нужды не было. То ли дело Понтий со своей двойкой.

— Иди-иди, — махнул рукой папа и наклонился к Екиму, посасывающему кусок души. — Представляешь, что этот оболтус учинил? По латыни...

Не став слушать дальше, Понтий выскочил в коридор и закрыл за собой дверь. Теперь до него доносились только приглушенный звук разговора, и если не прислушаться, слов нельзя было разобрать. Хорошие всё-таки в Преисподней делали двери...

«Как там „дверь“ на латыни? — наморщил лоб Понтий. — Не помню... Да и зачем?»

На всякий случай оглядевшись по сторонам — а вдруг какой-нибудь ворон шпионит? — он подошёл к шкафчику, расположенному у самого выхода. Там, в углу, прислонённый к нижней дверце, стоял чемоданчик дяди Екима. Понтий сделал максимально честное лицо, хотя был почти уверен, что его никто не видит (но чем Судьба, дрянь такая, враг всех чертей и ангелов, не шутит? ), и направился к шкафу. Резким движением он распахнул створки, задев при этом ногой чемоданчик, наклонился, поставил его как было, и вернулся к высматриванию своего рыла среди наваленного в шкафу барахла. Наконец он вытащил рыло из-под невесть как оказавшихся в этом отделении старых маминых копыт, рога достал из их же голенища, и наклонился к нижней дверце, где лежали его собственные копыта, как им и положено лежать. Вытягивая их из забитого квадратного ящика, он снова опрокинул чемоданчик, нечаянно толкнув его локтем, но тут же вернул в вертикальное положение, заботливо отряхнув от пыли. Понтий пододвинул ногой табурет и сел надевать копыта. Голенища то ли сели от стирки, то ли он рос быстрее, чем положено в пятнадцать, но налезали они туговато. Излишне сильно дёрнув голенище, Понтий не удержался на табурете и свалился спиной прямо на чемоданчик — благо тот был прочней самого Понтия. В который раз отряхнув злополучный дядин чемоданчик, Понтий поправил копыта, нацепил рога, а рыло закинул в сумку, и наконец вышел из дома. Он был так доволен устроенным представлением, что даже надеялся, что за ним подглядывал какой-нибудь случайный наблюдатель — не зря же приложил столько усилий! Со стороны всё должно было выглядеть так, будто он всего лишь ужасно неловкий, прямо под стать сестре. Чемоданчик преспокойно стоял на своем месте, будто его и не открывали, но в кармане Понтия теперь была небольшая кожаная книжечка — дядин пропуск на поверхность.

***

— Наум!

Понтий уже в поп знает который раз выкрикнул имя друга и пульнул мелким камешком в окно. Однако Наум, по всей, видимости, бессовестно дрых, совершенно забыв про уговор. Взрослые уже ушли на работу, и разбудить его было некому. Подойти к дому и постучать нормально не представлялось возможным, потому что все здание окружала полоса зубастых медных капканов, угрожающе клацающих в сторону Понтия. Гостей родители Наума ох как не любили.

— Эй! Оглох, что ли? Мотал я тебя за хвост, вставай!

На хилом голом дереве (в Преисподней все деревья были голыми, потому что окаменели ещё в древности) осуждающе каркнула ворона.

— Ну-ка, иди сюда! — обрадовался Понтий, хватая птицу. — Скажи этому придурку, чтобы поднимал задницу!

Он с размаху запустил ворону в окно, та несколько раз перекувырнулась в полёте, но сумела затормозить и принять привычное положение уже у самого стекла. Ворона звонко постучала клювом по стеклу и прохрипела:

— Наум, вставай! Наум, вставай!

Наконец мутное окно со скрипом открылось, и на улицу выглянул Наум — одноклассник Понтия и его единомышленник относительно ненужности латыни. На самом деле, Наум считал ненужными практически все предметы, любил прогуливать и был самым настоящим двоечником.

— Что, утро уже? — протирая глаза, сонно спросил он.

— Утро уже! — передразнил Понтий. — День почти! Так и будем перекрикиваться или выйдешь?

— Сейчас, — буркнул Наум и исчез в окне. Ворона, которую он нечаянно пришиб створкой, кое-как отряхнулась, вставила выпавшее хвостовое перо и, вихляя, полетела прочь.

Минут через пять Наум наконец вышел на порог, но его вид совсем не понравился Понтию. Он смерил друга хмурым взглядом, чувствуя, как потихоньку... ладно, не очень-то потихоньку, а вполне себе со средней скоростью начинает звереть.

— Где твоя сумка? И всё остальное?

— Так ты достал пропуск? — вопросом на вопрос ответил Наум, моргая круглыми глазами. Его вполне обычная для чёрта физиономия враз показалась очень тупой и неприятной, а медлительность, с которой он говорил и двигался, ещё окончательно не проснувшись, выбешивала Понтия ещё сильнее.

— Конечно, достал. А ты почему не готов? Только не говори, что передумал.

Наум виновато взъерошил волосы и отвёл взгляд.

— Слушай, я... ну...

— Что «ну»?

— Я это... Я не пойду, — наконец разродился ответом Наум.

Понтий закрыл глаза и представил, как советовала мама, круглую чёрную мышку с забавно шевелящимися усиками. Мышка активно двигала пушистыми щеками, пережевывая орех, который должен был символизировать ярость, желание наорать и даже дать в особо тупую морду.

— Не пойдешь. Ясно.

Выражение лица Наума стало еще более виноватым.

— Ты злишься?

— Нет, — Понтий криво усмехнулся. — С чего бы мне злиться? Не идёшь — ну и ладно.

— Я вообще не думал, что ты серьёзно, — не поднимая глаз, забормотал одноклассник, которому самое время было помолчать в тряпочку и дать воображаемой мышке догрызть орех. Но с чувством момента у него всегда было плохо. — Меня из школы исключат к человечьей матери, если поймают на таком. Что нам на этой поверхности делать? Мы даже правил не знаем и совращать не умеем.

— Ты не знаешь и ты не умеешь, — поправил Понтий. — Не все на уроках только в носу ковыряются.

Наум пожевал губы, что придало его и без того далеко не умной роже совсем уж дебильный вид.

— Так ты всё-таки обиделся?

— Иди спи дальше.

Понтий развернулся, мысленно похвалив себя за сдержанность и заодно поблагодарив маму за её метод чёрной мышки, и зашагал прочь отсюда, в направлении дороги, ведущей к пункту Подъёма. Подумаешь, Наум. Не хочет — и поп с ним, этого дурачину оставалось только пожалеть. Он очень старался думать о том, как здорово его копыта стучат о каменистую землю, как устрашающе для людей он будет выглядеть с рогами и рылом, и игнорировать тот факт, что над ничего не подозревающей мышкой завис нехилый такой орех. Уже не грецкий, а кокосовый.

«Я уже почти взрослый чёрт, — напомнил себе Понтий. — Для чёрта важны мудрость, терпеливость и умение держать себя в руках».

Бац! Воображаемую мышку раздавило кокосом, а Понтий швырнул сумку на землю и в два прыжка подлетел к Науму, который до сих пор пялился ему вслед, поскрипывая своим заменителем мозгов. С рыком и руганью они покатились по земле, лупя друг друга так, что шерсть летела (в частности, от копыт Понтия). Капканы жадно щёлкали медными зубами, едва рука или нога оказывалась в близости от пасти одного из них, и уже не различали, кому, собственно, руки и ноги принадлежат. На шум тотчас слетелись вороны и с довольным видом расселись на ближайших деревьях и крыше дома, наблюдая за представлением и задорно подбадривая:

— Так его! Так его!

Только спустя полчаса Понтий вернулся на дорогу, весь грязный, в синяках, зато теперь уж точно мудрый и терпеливый.