Черти бескоготные

Фермер Пустышкин красил забор. Махал кистью как Леонардо, скорее правда как черепашка-ниндзя, чем как великий мастер, зато весело. Дело-то было ответственное, творческое, с отвлечением на философию. Пустышкин уже заканчивал вторую секцию, когда за спиной взвизгнули тормоза, и из облака пыли вынырнул тёмно-синий «УАЗ Патриот» с питерскими номерами.

Из машины выбрался грузный мужчина в камуфляже, с нашивками и майорскими погонами. Пустышкин присмотрелся, вытер кисть о штанину и расплылся в улыбке:

— Серёга! Ты, что ли? Сколько лет, сколько зим! Вот это номер!

Майор, Сергей, одноклассник и друг детства, шагнул к нему, обнял, хлопнул по спине.

— Здорово, Василий! Красишь? Ну художник. А я к тебе с деликатным поручением.

Мужчины прошли в дом, сели за стол. Пустышкин налил чаю, достал пирожки. Сергей мялся, крутил в руках кружку. Нетипичное поведение.

— Ты это, Василий… дело у меня странное. Я бы никогда не попросил, но обстоятельства.

— Выкладывай.

— Тут такое, — майор понизил голос. — Взяли мы одного типа. Крупная шишка, финансовые махинации. В СИЗО сейчас. А с ним в квартире сожительница жила. Тоже… с приветом. Её в психушку определили, временно. А в квартире остались… четверо…

— Кого? — не понял Пустышкин. — Детей?

— Выдр. Японских. Бескоготных. — Сергей вздохнул. — Не смотри на меня так. Я сам не знал, что такие бывают. Маленькие, размером с кошку, лапки как ручки, когтей нет. Их этот тип где-то достал, для тетки, видимо, развлекалово. А теперь они в квартире заперты, соседи жалуются — плачут по ночам, как дети. Там камера стоит онлайн. Настоящие слёзы, говорят. Жалко до ужаса. Приюты не берут, зоопарки отказываются — не наши, документов нет. А если выпустить на улицу — погибнут. Вот я и подумал… Может, приютишь временно? Пока ищем, куда их деть.

Пустышкин молчал, переваривая информацию. Выдры. Японские. Бескоготные. В его хозяйстве, и без того полном экзотики…

— А они не… того? Не агрессивные? Не сожрут моих оленей? Нутрий?

— Нет, они рыбу едят, креветок, мясо. Я выяснял. И очень ласковые. Тот тип говорил, они ручные совсем, на руках сидят. Только шустрые, как черти… Хотя может он под кайфом так говорил.

Пустышкин посмотрел на свои руки, перепачканные краской, потом на Сергея.

— Ладно. Временный приют — это святое. Везём твоих чертей.

Через два дня в доме Пустышкина поселились четыре выдры. Две самки, два самца, все примерно одного размера — с крупного кота, только вытянутые, гибкие, с блестящей тёмно-коричневой шерстью и удивительными передними лапами, похожими на маленькие человеческие ручки с короткими пальчиками и крошечными, почти незаметными коготками. Глаза у них были чёрные, влажные, и в них действительно стояли слёзы. Испуганы. Но счастливы. Человека рядом.

— Ну, здравствуйте, бедолаги, — сказал фермер Пустышкин, приседая перед переноской.

Выдры замерли, потом самая смелая высунула нос, потянулась к нему и вдруг жалобно запищала. Остальные подхватили. Звук был такой пронзительный, такой отчаянный, что у Василия защемило сердце.

— Всё, всё, — забормотал он. — Будете жить. Сейчас обустроим.

Первые дни были настоящей войной. Звуковой. Выдры не хотели есть, не хотели играть, они сидели в углу вольера, который Пустышкин оборудовал в большой клетке-сетке, и плакали. Плакали по ночам, так что даже алабаиха Буба начинала выть.

Пустышкин не выдержал на третью ночь. Мужчина взял спальник, перетащил его в сарай, где стояла клетка, и лёг рядом. Выдры притихли, прислушались. Потом одна подошла к сетке, просунула свою ручку-лапку и дотронулась до его пальцев. Пустышкин замер. Лапка была тёплая, мягкая, пальчики сжались, обхватив его палец. Выдра тихонько пискнула.

— Ладно, — сказал он. — Я с вами.

Война кончилась. С этого дня началась новая жизнь. Пустышкин переселился в сарай окончательно. Выдры быстро поняли, что этот большой, пахнущий красками и сеном человек — не враг, а спаситель. Звери перестали плакать, начали играть, исследовать клетку, а потом, когда Пустышкин стал выпускать их под присмотром, и весь сарай. Фермер стал их новым… родителем?

Выдры оказались удивительно контактными. Лазали по фермеру, как по дереву, обвивали шею, забирались в карманы. Их передние лапки были как руки у маленьких детей — звери могли брать кусочки рыбы, гладить фермера по лицу, даже пытались расчёсывать волосы. Пустышкин хохотал, когда одна из самок, самая шустрая, залезла ему на голову и уселась, став похожей на шапку.

Но ферма встала. Козы, олени, нутрия Матрёна — все были предоставлены самим себе. На помощь пришли друзья: Асмаловский приезжал каждый вечер, кормил скотину, Егор проверял загоны. Даже Овсеев прислал Марьяну с пирогами и обещанием присмотреть за хозяйством. Из поселка приходили вчерашние дети, а теперь подростки. Все хотели помочь фермеру.

— Ты как с детьми малыми, — качал головой Асмаловский, глядя, как Пустышкин сидит в сарае, окружённый четырьмя выдрами, которые обнимают его ручками, тычутся носами и довольно урчат. — И когда ты успел так привязаться?

— А они сами, — оправдывался Василий. — Они же как люди. Понимают всё. Глаза умные. И ласковые до невозможности. Я… даже не мог представить.

— Бескоготные черти, — усмехался егерь. — Ладно, сиди. — Он кивнул Марьяне — Мы за фермой присмотрим.

Так прошёл месяц. Выдры расцвели, стали толстенькими, блестящими, игривыми. Они уже не боялись ничего, носились по всему участку (под присмотром), купались в тазу с водой, который Пустышкин им соорудил, и с восторгом ловили мелких рыбок, которых люди привозили с озера.

И тут появился японец. К счастью не еще одна выдра, а человек.

Пустышкин как раз кормил выдр креветками, когда к воротам подкатил чёрный джип с дипломатическими номерами. Из машины вышел невысокий, аккуратный мужчина в тёмном костюме, поклонился и на чистом русском сказал:

— Здравствуйте. Я Танака Йоши, представитель японского культурного центра в Санкт-Петербурге. Я… ищу этих выдр.

Оказалось, что хозяин выдр, тот самый арестованный тип, был связан с японским бизнесом. Выдры были подарены ему японским партнёром, который теперь, узнав о ситуации, решил вернуть их на родину. Танака приехал с документами, разрешениями и обещанием, что выдры попадут в специальный центр по разведению японских бескоготных выдр, где им будут созданы идеальные условия.

— Они очень редкие, — объяснял Танака, глядя, как выдры играют в траве. — В Японии их почти не осталось в дикой природе. Мы восстанавливаем популяцию. Ваша забота спасла им жизнь. Спасибо вам. Это прекрасно.

А Пустышкин слушал и понимал: надо отдавать. Им будет лучше там, на исторической родине, в специальном центре, с профессионалами. Но сердце разрывалось.

Выдры, словно почувствовав неладное, забрались к нему на колени, обняли ручками, прижались. Самая маленькая заглянула в глаза и пискнула.

— Не могу я, — прошептал Пустышкин. — Они же привыкли…

— Мы будем присылать вам видео, — пообещал Танака. — Вы сможете видеть, как они живут. И если захотите приехать — всегда будете желанным гостем. С документами поможем.

На следующий день выдры уехали. Пустышкин долго стоял у ворот, глядя вслед чёрному джипу. В сарае было пусто и тихо. Даже Буба вздыхала и отворачивалась.

А через неделю пришло видео. Танака сдержал слово: выдры были в огромном вольере с бассейном, водопадиком, кучей игрушек. Они носились, ныряли, играли. И вдруг одна из них, самая шустрая, та, что любила сидеть у Пустышкина на голове, подбежала к камере, встала на задние лапки и помахала ему передней лапкой. Ручкой. Точно так же, как они махали, просясь на руки.

А за ней подбежали остальные. И все четверо, выстроившись в ряд, махали ему, глядя в объектив своими чёрными, умными глазами.

Пустышкин сидел и смотрел это видео снова и снова. По щекам текли слёзы, но фермер улыбался.

— Черти бескоготные, — шептал он. — Не забыли. Машут.

Егерь Асмаловский, заехавший вечером, застал друга за этим занятием. Посмотрел видео, хмыкнул:

— Ну, теперь у тебя есть друзья в Японии. Будешь им посылки отправлять с рыбой. Или они тебе.

— Точно, они там своей рыбы наедятся, — отмахнулся Пустышкин. — Но машут… здорово.

С тех пор видео приходили регулярно. Выдры росли, играли, а в конце каждого ролика неизменно подбегали к камере и махали. Пустышкин даже завёл альбом, куда складывал распечатки с этих видео.

А на ферме всё вернулось на круги своя. Козы блеяли, олени паслись, нутрия Матрёна философствовала в свей клеткеу. И только иногда, глядя на пустой сарай, Пустышкин вздыхал и вспоминал, как маленькие тёплые лапки обнимали его, а чёрные глаза смотрели с безграничным доверием.

— Ну блин, — говорил мужчина сам себе, — за что мне такое счастье? И почему оно всегда уходит?

Хоть видео приходили. И выдры махали. Значит, они помнили. Значит, они были счастливы. А это — главное.