Чертоги Мораны

Москва в июне — это всегда русская рулетка с климатом. Барабан крутится, и ты никогда не знаешь, что выпадет: ледяной дождь, от которого зуб на зуб не попадает и проклятия слетают с языка сами собой, или такая жара, что асфальт начинает течь под ногами, а мозги плавиться в черепной коробке. В этом году нам выпал второй вариант. Солнце днем работало как тяжелый чугунный утюг, прибивая тебя к земле, выжимая из города все соки, пока ты не превратишься в сушеного таракана и отправишься на китайских рынок деликатесов.

Но сейчас была ночь. И вот эта ночная, летняя Москва имеет свой особый, ни с чем не сравнимый, проклятый шарм.

Из распахнутых окон квартир, где кондиционеры не справлялись или отсутствовали как класс (а таких было большинство), вываливалась музыка — шансон, попса, дикие басы, заставляющие дрожать стеклопакеты. А вместе с ней — смех. В парках, от «Зарядья» до самых глухих спальных районов, собиралась молодежь. Они пили дешевое вино из пакетов, целовались на липких лавочках, исписанных именами, и, конечно же, верили, что будут жить вечно. Черт, говорю как ворчливый старик, сидящий у подъезда на лавочке с домино. Но, в общем, вы поняли.

Кстати, если вы вдруг забыли или вас контузило некромантией Хазада: я — Максим Курганов. Видящий. Герой (в кавычках, жирных и саркастичных, чтобы ни у кого не возникло сомнений) и, с недавних пор, официальный консультант Совета. Да-да, того самого Совета, где Светлые маги жмут руки чернокнижникам, а политика пахнет хуже, чем общественный туалет на Ленинградском вокзале в час пик.

После того «происшествия» в Цитадели, где меня, напомню, убили, а потом воскресила проклятая девчонка, влив в меня дозу Нави, прошло недели три. За это время я успел выдохнуть, зарастить дыру в груди окончательно (спасибо Лесе и, черт возьми, этим вашим Предтечам), и даже почти привыкнуть к тому, что мои глаза в зеркале иногда выглядят не по-человечески. Я восстановился. Формально. А на деле я всё ещё не до конца освоил новые навыки, или новые проклятия, да и, честно говоря, времени на это, просто-напросто, не было. Жизнь не ждет.

Сейчас я стою на двадцать пятом этаже замороженной стройки элитного жилого комплекса. На самом краю мира, где амбиции московских застройщиков уперлись в финансовый кризис, кто-то где-то больше попил, кто-то украл часть материалов, кто-то пересчитал смету в свою пользу. В общем-то, стандартная московская история: начали за здравие, кончили за упокой, а на костях остался недострой.

Шум города здесь, наверху, на головокружительной высоте, казался далеким и даже уютным, словно доносился из-за толстого стеклопакета дорогой иномарки. Ветер гулял по пустому этажу свободно, по-хозяйски, свистя в ржавой арматуре, которая торчала из бетона.

Внизу, под ногами, расстилалось море огней. «Москва-Сити» сиял совсем рядом — холодные, равнодушные иглы небоскребов протыкали фиолетовое от засветки небо. Башня «Федерация», закрученная спираль «Эволюции»… Красиво. Дорого. И абсолютно бессмысленно, если смотреть на это с высоты птичьего полета или, что еще хуже, с высоты моего профессионального цинизма. Я всегда считал, что эти стеклянные монстры — памятники не прогрессу, а человеческой жадности и комплексу неполноценности. Они тянутся к небу, сверкают фасадами, но корни их гниют в той же московской грязи, что и хрущевки в Бирюлево. Иронично, как эти стеклянные монстры, буквально упирающиеся в небо, соседствуют с серыми, облупленными хрущевками. Буквальное разделение: мы тут, а вы там. Попробуй, дотянись.

Я затянулся сигаретой, чувствуя, как никотин привычно бьет по сосудам, смешиваясь с остатками Нави в крови. Щелчком отправил окурок в бездну. Красная искра прочертила короткую дугу и исчезла в темноте, как и большинство моих планов на спокойную жизнь. Ничего личного, просто констатация факта.

Позади, в глубине бетонной коробки, хрустнул гравий.

Я не обернулся сразу. Хрящ опаздывал. Как всегда. Это была его маленькая, жалкая попытка показать, что он здесь — важная птица, а не просто курьер на побегушках. Мелкий бес, перекупщик краденых душ и артефактов, стервятник, который подбирал крошки со стола больших кланов, но при этом мнил себя акулой бизнеса.

Я знал таких. Они были везде, в каждом уголке этого города — от пафосных ресторанов Рублевки до самых грязных подворотен Марьиной Рощи. И я сам, если быть честным перед зеркалом, был таким же стервятником. Только клюв у меня был поострее, Дар — поглубже, да чутье на падаль — получше. Разница лишь в том, что я не строил иллюзий на свой счет. Я знал, что ем, и не притворялся гурманом.

Он вынырнул из тени несущей колонны — сутулый мужичок с бегающими, как у крысы, глазками. На нем была кожаная куртка-косуха, которая, кажется, видела лучшие времена еще в девяностых, когда в таких хоронили братков. Эта куртка была его второй кожей, броней и паспортом. Она пахла застарелым потом, дешевым табаком и какой-то специфической, затхлой магией, которую он, видимо, притащил на себе из очередного вскрытого подвала, где копался в чужих могилах.

Хрящ был моим связным с «дном». С тем серым рынком, где за наличку можно купить что угодно — от приворота по фотографии до ржавого амулета времен Ивана Грозного. Главное — знать, кому платить.

— Ну, здравствуй, коммерсант, — произнес я, не делая и попытки шага навстречу. Я стоял, прислонившись спиной к бетонной опоре, и смотрел на него сверху вниз, хотя мы были одного роста. — Пробки на Садовом, или тебя опять менты тормознули за торговлю палеными амулетами?

Хрящ дернулся, и поспешно натянул на лицо угодливую, крысиную улыбку, которая не коснулась его бегающих глаз.

— Пробки, Максим Викторович, святой крест, пробки! — засуетился он, промокая лысину несвежим клетчатым платком. Его глазки-бусинки сканировали мою фигуру, пытаясь уловить настроение. Хрящ всегда был флюгером: он поворачивался туда, откуда дул ветер выгоды, и мгновенно сдувался, если пахло жареным. — В центре не продохнуть, народ гуляет, лето же... Принес?

— А деньги?

Я не любил долгие прелюдии. В моем мире время — это не только деньги, это ресурс, который вытекает из тебя вместе с кровью, если ты слишком медлительный. И тратить его на светскую беседу с мелким бесом я не собирался.

Хрящ похлопал по оттопыренному внутреннему карману куртки. Звук был плотный, бумажный.

— Обижаешь, начальник. Всё по курсу, как договаривались. Нал, мелкие купюры, номера не по порядку. Показывай товар.

Я неторопливо достал из кармана джинсов небольшой сверток из грубой холщовой ткани, пропитанной воском, и небрежно бросил его перекупщику. Хрящ поймал его на лету с ловкостью голодного пса, хватающего кость.

Он с жадностью развязал тесемки и вытряхнул содержимое на свою широкую, мозолистую ладонь.

На его руке лежали три гвоздя.

Старые, кованые, сантиметров по пятнадцать длиной. Рыжие от ржавчины которая въелась в металл, шляпки были сбиты, тела искривлены, словно их выдирали из дерева клещами великана. На любой барахолке — от Измайлова до Удельной — за них не дали бы и ломаного гроша. Обычный человек брезгливо отпихнул бы их ногой, приняв за строительный мусор.

Хрящ скривился. На его лице отразилась вся гамма чувств: от разочарования до подозрения, что его держат за идиота. Но он не спешил швырять их на пол. Его пальцы, чувствительные к магическому фону, слегка подрагивали. Он знал мою репутацию. Курганов не торгует металлоломом, если этот металлолом не убил кого-нибудь важного.

— Ну, Максим Викторович… — протянул он с ноткой обиды в голосе, пытаясь начать привычный торг. — Ты что, смеешься? Это ж хлам. С какой помойки ты это притащил? С бабушкиной дачи забор разобрал?

— Это из подвалов, Хрящ. Из Цитадели.

Я сделал паузу, давая словам осесть в его голове.

— Из «Железного Терема», если быть точным. Шестой горизонт.

Произнесено это было спокойно, буднично, но эффект был как от удара молотком по пальцам.

Хрящ замер. Его рука с гвоздями дрогнула, он чуть не выронил товар. Слово «Цитадель» последние недели действовало на теневой рынок Москвы как электрошок. Слухи ходили разные — от нашествия демонов до секретных испытаний ядерного оружия, но все знали одно: там произошло что-то страшное, и Совет оцепил район так, что даже мухи летали по пропускам.

— Брешешь, — выдохнул он, но в его голосе не было уверенности, только суеверный страх. — Туда хода нет. Там «опричники» на каждом метре, там купол стоит такой, что астрал плавится. Мышь не проскочит.

— Я проскочил. И не просто проскочил. Я там был, когда Оно работало.

Я улыбнулся.

— И вынес кое-что на память. Сувениры.

Я сделал шаг к нему. Хрящ инстинктивно отшатнулся, прижимая ржавые железки к груди, словно они могли защитить его от меня. Или меня от него.

— Ты говоришь, это мусор? — тихо спросил я. — Смотри внимательнее, барыга.

Я протянул руку и взял один гвоздь с его ладони.

Для обычного глаза — ржавая железка.

Но я включил Зрение. Мой новый Дар, перестроил картинку. Мир стал черно-белой схемой.

Я видел структуру металла. Я видел, как атомы железа были перестроены, спрессованы чудовищным давлением магии Шестого Круга. Этот гвоздь лежал в зале Жнеца три тысячи лет. Он впитал в себя эхо абсолютного нуля. Он стал не просто куском железа — он стал «наполненным сосудом энтропии». Конденсатором Смерти.

Я слегка сжал гвоздь пальцами. Не сильно. Просто чуть-чуть надавил на кристаллическую решетку, ломая поверхностное натяжение реальности и выпуская наружу микродозу того, что дремало внутри.

Эффект был мгновенным.

Воздух вокруг моей руки хрустнул. Температура на пятачке вокруг нас рухнула градусов на сорок за долю секунды. Влажный июньский воздух мгновенно вымерз, превратившись в облако колючего тумана.

По бетону под моими ногами с треском поползла изморозь, рисуя сложные, папоротниковые узоры. Ржавчина на гвозде исчезла под слоем инея.

Хрящ взвизгнул и отпрыгнул, споткнувшись о кусок арматуры. Его ресницы и кустистые брови мгновенно побелели, покрывшись инеем. Изо рта вырвалось облако густого пара. Он затрясся, обхватив себя руками, его зубы выбили дробь.

Это было грязно, некрасиво, без спецэффектов вроде молний или огненных шаров. Но это было страшно. Это была чистая, первобытная физика приказать долго жить.

— Холодно? — вежливо поинтересовался я, вертя в пальцах гвоздь, от которого теперь шел тяжелый, стелющийся по земле пар, как от сухого льда.

Внутри меня, где-то в районе солнечного сплетения, кольнуло — легкий откат, цена за фокус. Но это была приятная цена. Как похмелье после хорошей вечеринки.

Хрящ смотрел на меня с ужасом. Он, как человек, чувствительный к эфиру, чувствовал дыхание могилы. Он чувствовал, как Смерть стоит рядом и дышит ему в лицо.

— Это… это Жнец? — простучал он зубами. Он знал легенды.

— Это эхо. Остывший след его поступи.

Я подкинул ледяной гвоздь на ладони.

— Представь, что можно сделать с такой игрушкой, Хрящ. Вбить его в дверной косяк конкуренту — и весь дом вымрет от скоротечной пневмонии за неделю. Врачи будут в шоке, магия не определится. Просто несчастный случай. Или переплавить в пулю. Такая пуля не просто убьет тело. Она выморозит душу, не дав ей уйти на перерождение.

Я говорил спокойно.

— И это только один гвоздь. Пробник.

Я разжал пальцы, прерывая контакт. Морок спал. Холод неохотно отступил, растворяясь в душной московской ночи, оставив на бетоне мокрое пятно. Хрящ судорожно, со всхлипом вдохнул теплый воздух, пытаясь согреть легкие.

— Ну так что? — Мой голос лязгнул сталью. — Мусор? Или будем говорить о реальной цене за эксклюзив?

Перекупщик судорожно сглотнул. Жадность в его глазах боролась с паникой, и жадность побеждала, но с трудом. Он понимал, что держит в руках состояние. Оружие, которое не оставляет следов.

Дрожащими руками он полез в карман, достал пухлый, перетянутый резинкой конверт и, даже не пересчитывая, сунул его мне.

— Забирай. Всё забирай.

Он даже отвернулся, видимо чтобы сказать гвоздям: "Привет, моя Прелесть" и облизнуться, которые еще минуту назад считал хламом.

— Вот и славно.

Я убрал конверт во внутренний карман куртки. Приятная тяжесть. Грязный нал грел душу не хуже, чем официальные транши Совета на карту. В этом была какая-то честность.

— Приятно иметь дело с профессионалом, — усмехнулся я. Профессионалом в трусости и выживании.

Я развернулся, собираясь уходить. Сделка была закрыта. Но я знал, что Хрящ меня не отпустит просто так. У него, как у любого уважающего себя барыги, всегда было «кое-что еще».

— Максим Викторович! — окликнул меня Хрящ, когда я уже взялся за холодную, ржавую скобу лестницы.

Я замер. Медленно выдохнул пар в сырой воздух и обернулся.

— Чего тебе, убогий? Я вроде расплатился. Или ты хочешь вернуть товар и получить гвоздем в колено?

Перекупщик мялся. Он нервно перекладывал экранированный контейнер с гвоздём из руки в руку, словно тот жег ему ладони. В его бегающих глазках страх боролся с желанием выслужиться и, судя по всему, с желанием слить информацию, которая давила на него.

— Я тут слышал кое-что… — начал он вкрадчиво, понизив голос до сиплого шепота, хотя на продуваемом всеми ветрами двадцать пятом этаже нас могли подслушать разве что вороны да снайперы с соседней крыши. — В подземке болтают. В коллекторах, на «теплаке», даже диггеры шепчутся. Думал, тебе интересно будет. Ты ж у нас теперь по «тяжелым» делам.

— Я не интересуюсь сплетнями, Хрящ. Мои уши уже устали от них, а печень — от поминальных стопок.

— Это не сплетни, начальник. Это…

Он подошел ближе, озираясь по сторонам, будто из бетонных колонн могли выйти демоны.

— Мои «бегунки» говорят, в туннелях, на старых перегонах, стали появляться рисунки. Граффити. Только рисуют их не баллончиком, а кровью, смешанной с толченым углем и костяной крошкой.

— И что? — Я зевнул, хотя внутри напрягся. — Мало ли сатанистов-самоучек? Москва полна идиотов, которые начитались Лавея и ищут приключений на свою задницу в полнолуние.

— Рисунок один и тот же, — Хрящ начертил дрожащим пальцем в воздухе сложную, ломаную фигуру. — Спираль. Но неправильная. Закрученная внутрь и наружу одновременно. Как лента Мёбиуса. Обратимая спираль.

Я почувствовал, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, что-то ёкнуло.

«Обратимая спираль». Я видел подобные символы в трофейных гримуарах из библиотеки Варламова. Это был не просто рисунок. Это был вектор. Указатель направления, где "Вход" и "Выход" меняются местами.

— И что говорят? — спросил я, перестав изображать скуку.

— Говорят, кто-то ищет Проруб.

— Проруб? — переспросил я. Мой голос оставался ровным, но зрачки, я знал, сузились в вертикальные щели.

— Ага. Не просто дыру в заборе между мирами, как эти ваши порталы. А окно. Прямиком в чертоги Мораны. В ледяные пустоши. — Хрящ нервно, истерично хихикнул. — Болтают, что если найти правильное место, где грань тонка, и начертить этот знак… можно вытащить оттуда того, кто ушел не по своей воле. Вернуть. Понимаешь? Не зомби поднять, а душу вытянуть назад.

Меня пробило ознобом.

Вернуть.

Перед глазами вспыхнула картинка, яркая, как фотоспышка: Глеб Воевода, которого разрывает на куски магией трех стихий в подземелье Цитадели. Ярина, сгорающая в огне ритуала десять лет назад. Все те тени, что я видел в Кроме.

Мысль о том, что мертвых можно вернуть полноценно — это табу. Это самая грязная, самая опасная ересь, за которую даже Темные карают смертью без суда. Потому что тот, кто возвращается из Проруба, это уже не человек. Это что-то иное, надевшее старую кожу. Голодное. Пустое. Это не воскрешение, это извращение самой сути мироздания.

— Кто может быть настолько безумен? — прошептал я. — Или настолько отчаян?

— Не знаю, — Хрящ передернул плечами. — Но платят они щедро. Не фантиками. Золотом. Старым золотом.

Он полез в карман и, поколебавшись секунду, вытащил монету.

— Вот. Один из моих парней нашел на месте ритуала.

Я даже не успел взглянуть на монету.

Мой Дар взвыл.

Монета в руке Хряща фонила.

— Брось! — рявкнул я, срываясь с места.

— Что?..

Хрящ не успел договорить.

Тень за его спиной, обычная тень от бетонной колонны, вдруг ожила. Она сгустилась, налилась объемом и маслянистым блеском. Из плоского пятна на полу вырвался длинный, шипастый отросток, похожий на щупальце кальмара, сотканное из гудрона.

Он хлестнул воздух с влажным, тошнотворным свистом.

Хрящ взвизгнул, когда черная плеть обвила его запястье, в котором он сжимал проклятую монету. Кости хрустнули.

— Моё… — прошелестело в воздухе.

Тварь полезла наружу. Сумеречник. Падальщик Нави, которого притянул запах золота из мира мертвых. Бесформенная масса, меняющая очертания, усеянная десятком глаз, которые вспыхивали и гасли в глубине её желеобразного тела.

Хрящ заорал, когда тварь дернула его к себе, собираясь утащить в тень вместе с рукой.

Я дернулся было к кобуре, но тут же одернул себя. Пули? Против эфирной сущности? Смешно. Нож? Слишком далеко.

Нужно было что-то другое.

Я зажмурился на долю секунды, с силой вгоняя себя в состояние боевого транса. Это было тяжело. Мой новый Дар был похож на мощный двигатель, установленный на ржавое шасси: он барахлил, чихал и не хотел заводиться «с толкача».

«Давай, зараза! Работай!» — рявкнул я мысленно, разгоняя энергию по венам.

Адреналин стал катализатором. Страх провала сработал как ключ зажигания.

Мир взорвался.

Цвета исчезли, выжженные черно-белым контрастом. Звуки города отсекло ватной тишиной. Реальность распалась на каркас из силовых линий.

Я увидел Сумеречника не как сложную схему — узел неправильно сплетенной, гнилой энергии. Я увидел нить жадности, связывающую его с монетой. И я увидел его уязвимую точку — Ядро.

Оно пульсировало тусклым, болезненно-фиолетовым светом в самой глубине черной жижи, защищенное слоями морока.

Но я видел путь. Прямую линию удара.

Мое тело среагировало быстрее мысли. Навь, текущая в крови, взяла управление на себя.

Я прыгнул.

Гравитация на секунду «забыла» про мой вес. Я преодолел пять метров разделяющего нас пространства рывком, смазанным пятном, оставив за собой шлейф воздуха.

— Пусти, тварь!

Моя рука врезалась в черное щупальце в тот момент, когда оно уже подтягивало воющего Хряща к пасти.

Удар был глухим.

Обычный человек получил бы кислотный ожог до кости и мгновенный некроз тканей. Я почувствовал лишь приятный, покалывающий холод. Моя кожа впитала удар, превратив чужую атаку в мою силу.

Я перехватил теневую плоть. Мои пальцы, ставшие жесткими, как стальные тиски, сомкнулись на эфирной ткани.

— ХРУСТЬ.

Я рвал структуру заклинания, разрывая саму связь этой твари с нашим миром.

Сумеречник взвыл — это был ультразвуковой визг, от которого лопнула лампочка на временном столбе, осыпав нас стеклянным дождем. Щупальце, державшее Хряща, потеряло форму и распалось грязными, маслянистыми кляксами, которые тут же испарились.

Перекупщик отлетел в сторону, кубарем прокатился по бетону, баюкая сломанную руку, и заскулил, забиваясь в самый дальний угол, под защиту строительного мусора.

Тварь развернулась ко мне. Она забыла про золото. Теперь её интересовал я.

Масса вспучилась, выросла в размерах, нависая надо мной черной волной. В центре сформировалось подобие пасти — вертикальный, рваный разрез, полный игл из уплотненного мрака.

— Во-о-ор… — прошипела она, и от этого звука бетон пошел трещинами. — Отдай… душу…

Я стоял, опустив руки. Мои глаза, я знал, сейчас горели вертикальными щелями. Концентрация достигла пика. Я чувствовал каждый атом в радиусе удара.

— Подавишься, — усмехнулся я.

Она бросилась. Волна тьмы рухнула на меня, пытаясь раздавить, растворить, поглотить.

Я шагнул навстречу. Прямо в эту вязкую, ледяную жижу.

Внутри тьмы было холодно и тихо, как на дне Марианской впадины. Зрение обычного человека здесь бы отказало. Но мой Дар подсвечивал цель ярким неоновым контуром.

Ядро было прямо передо мной.

Я занес руку. На этот раз я использовал технику, которую подсмотрел у Ильи в Цитадели — только вывернутую наизнанку.

Я сконцентрировал всю свою волю, всю пустоту, что жила во мне, в одной точке на ладони.

— РАСПАД. — Мысленно произнёс я.

Удар.

Моя рука прошла сквозь теневую плоть, не встречая сопротивления, и сомкнулась на Ядре.

Я почувствовал, как оно пульсирует в кулаке и сжал его. С хрустом. До конца.

Вспышка.

Тварь схлопнулась внутрь себя. Меня обдало волной черной пыли. Ошметки тени разлетелись по бетонному полу шрапнелью и тут же истаяли, впитываясь в бетон, не оставляя следа.

Мир вернул цвета, но они казались блеклыми после того, что я видел. Ветер снова засвистел в арматуре. В углу всхлипывал Хрящ.

Дзынь.

Монета, выпавшая из исчезнувшего щупальца, покатилась по полу, описала дугу и упала прямо к моим ногам.

Я наступил на неё тяжелым ботинком, вдавливая в пыль.

Дар медленно, неохотно отступал, оставляя после себя тупую мигрень и дрожь в руках. Но я знал: теперь, когда прижмет, я смогу это повторить.

— Бредни наркоманов, говоришь? — спросил я, тяжело дыша. Мои глаза всё еще горели в темноте вертикальными щелями. — Это был Сумеречник, Хрящ. Гончая. Она пришла по следу этой монеты.

— Я… я не знал… — пролепетал барыга, баюкая сломанную руку. — Максим Викторович, не губи…

Я подошел к нему. Он вжался в бетон, ожидая удара.

— Слушай меня внимательно, падаль, — я присел перед ним на корточки. — Это золото проклято. Тот, кто платит им, открывает двери, которые должны быть заколочены. Если ты еще раз возьмешь в руки такую монету — за тобой придет не эта слизь. За тобой приду я. И поверь, Сумеречник покажется тебе ласковым котенком. Я понятно изъясняюсь?

— Понял! Клянусь, понял! Забудь! Я ничего не видел!

— Гвозди, — напомнил я.

— Что?

— Гвозди. Держи их при себе. Может, проживешь дольше.

Я встал и отряхнулся от призрачной пыли.

— Вали отсюда. И чтобы духу твоего здесь не было через минуту.

Хрящ не заставил себя упрашивать. Подхватив контейнер, он боком, рванул к лестнице, скуля от боли.

Я остался один на крыше.

Наклонился, поднял монету (через платок, разумеется). Старый, потертый империал. На аверсе был выбит череп, увитый плющом.

— Проруб, значит… — прошептал я.

Я подошел к самому краю бетонной плиты, туда, где обрывалась арматура. Внизу, в сотнях метров под подошвами моих ботинок, сияла Москва. Она была похожа на гигантскую, расплавленную микросхему — потоки машин на Третьем транспортном, неоновые линии проспектов, темные пятна парков.

Где-то там, в её туннелях метро, кто-то прямо сейчас макал кисть в жертвенную кровь и рисовал на стене спирали. Кто-то пытался докричаться до мертвых.

Я сжал монету в кулаке.

Это было не мое дело. Я — торговец, консультант, взломщик, но не инквизитор. Я продал гвозди, получил конверт — и должен был умыть руки. Мне и так хватило по горло: даже похоронить нечего. Ярина мертва уже десять лет, и её пепел давно стал частью этого города.

Но в голове, как заезженная пластинка, крутилась мысль: «А если это правда? Если есть дверь?»

— Нечего об этом думать, — прорычал я вслух, чтобы заглушить этот шепот. — Мертвым — покой, живым — проблемы.

Я сунул проклятую монету в самый глубокий карман куртки, в специальный экранированный чехол из кожи виверны. Пусть лежит там, в темноте. Подальше от моей совести.

Спускаясь по ржавой, гулкой технической лестнице, я чувствовал, как откат от использования магии начинает бить по вискам. Это была тупая, пульсирующая боль. Руки подрагивали.

Внизу, у покосившегося забора стройки, стоял мой черный кроссовер, купленный на часть компенсации. Я плюхнулся на водительское сиденье, захлопнул дверь, отсекая звуки ночи, и несколько секунд просто сидел, глядя на свои дрожащие пальцы.

В кармане завибрировал телефон.

Я вытащил его, глянул на экран. Уголки губ сами собой поползли вверх, разглаживая морщины усталости.

Леся. Моя головная боль, моя беда, моя… ну, в общем, моя ответственность.

— Привет, беда моя, — ответил я, проводя рукой по лицу.

— И тебе не хворать, начальник, — голос Леси в трубке звучал бодро, с той новой, ироничной хрипотцой, которая появилась у неё после нашего похода в Цитадель. — Ты не представляешь, какой у меня сегодня был день. Просто песня. Мюзикл, блин.

Я закрыл глаза, слушая её голос.

Я помнил, как мы познакомились. Кажется, это было в прошлой жизни. Она была забитой жертвой, серой мышкой в поношенном свитере, проклятой родовым Лихом, которое медленно, но верно превращало её жизнь в руины. А я? Я был Максимом Кургановым, магом-диверсантом в отставке, который привык держаться подальше от чужих проблем. Я сидел в своей лавке «Арканум» на Хитровке, пил дешевый кофе, ругался с домовым Гошей и планировал встретить старость в гордом одиночестве среди пыльных гримуаров.

Но что-то в ней зацепило. Может, тот отчаянный, загнанный взгляд. Или та невидимая, но мощная сила Хаоса, что рвалась из неё наружу. Я увидел в ней потенциал. Искру, которая могла либо сжечь её, либо закалиться в сталь. И я, старый идиот, ввязался.

А потом был бордовый Куб Предтеч, и всё завертелось, как в центрифуге. Встреча с Горелым в парке, мой наглый блеф про Варламова, штурм Цитадели, наша «смерть» и воскрешение…

После того как мы выжили в том аду, после того как Леся своей рукой вставила Ключ в замок мироздания и вытащила меня с того света, Лихо в ней изменилось. Оно перестало быть паразитом. Изольда — древняя паучиха-портниха — взяла девочку под свое крыло (или под лапу?), уча её контролировать эту силу. «Ткать узоры, а не рвать ткань», как она говорила.

И, судя по голосу в трубке, Леся делала успехи.

— Что, опять метеорит упал на соседний подъезд? — спросил я, вспоминая её прошлые «приключения», когда рядом с ней взрывались бойлеры и падали рекламные щиты.

— Если бы! Метеориты — это прошлый век, Макс. Иду я, значит, по Тверской. Настроение — дрянь, кофе пролила, фонить начинаю потихоньку. И тут на пешеходном меня подрезает какой-то боров на золотистом «Лексусе». Наглухо тонированный, номера блатные. Чуть по ногам не проехал, сволочь, да еще и стекло опускает и орет: «Куда прешь, овца слепая!». Типичный московский хозяин жизни, короче.

— И? — я запустил двигатель, чувствуя, как приятная вибрация мотора передается в кресло. Внутри меня уже формировалась картинка, и она мне нравилась.

— И я… разозлилась. — В трубке раздался громкий, протяжный хлюпающий звук. Леся с энтузиазмом втягивала через трубочку остатки молочного коктейля, гоняя льдинки по дну стакана.

Я усмехнулся про себя, качая головой. Странный контраст: ходячая энтропия, способная вскрыть бункер Предтеч и убить взглядом, сидит где-то на лавочке и дует ванильную пену, как школьница.

— Но не так, как раньше. Без паники. Я не испугалась, Макс. Я просто посмотрела на его красную, потную рожу и подумала: «Вот бы тебе, дядя, сюрприз с неба прилетел. Чтобы жизнь медом не казалась».

Леся выдержала театральную паузу, достойную МХАТа. Я уже предвкушал. Её Лихо, теперь взятое в узду, работало как снайперская винтовка, а не как ковровая бомбардировка.

— Ну? Не томи.

— И в ту же секунду — клянусь тебе! — на его полированную лысину (он как раз из люка высунулся, чтобы добавить мне пару ласковых про мою маму) пикирует ворона. Макс, ты бы видел эту птицу! Это был не голубь, это был бомбардировщик! Размером с курицу! Словно прямиком из Нави вылетела по спецзаказу. И она делает свое дело. Смачно так, от души. Жидко и много. Прямо ему на лоб, на нос и на очки за штуку баксов.

Я рассмеялся. Громко, раскатисто, до слез в уголках глаз. Напряжение после разговора с Хрящом и мрачных мыслей о мертвецах отпустило. Это было то, что мне нужно. Глоток нормальной, пусть и приправленной магией, жизни. Зло должно быть наказано, и желательно смешно.

— Он так орал, Макс! Визжал, как резаный поросенок! Врезался в бампер впереди стоящей машины — не сильно, но фару разбил. Подушка безопасности сработала, дала ему по морде, размазала всё это «счастье»… Цирк! А я стою и улыбаюсь.

— Растешь, Леська, — сказал я с теплотой, выруливая со стройплощадки на дорогу. — Раньше бы этот мужик просто провалился в открытый люк вместе с машиной и сломал шею. А теперь — точечная работа. Контролируешь?

— Стараюсь, — в её голосе проскользнула гордость, смешанная с усталостью. — Изольда говорит, что я делаю успехи. Но это сложно, Макс. Иногда хочется просто… снести всё к чертям.

— Изольда знает, что говорит. Держись за неё. И не забывай: сила требует дисциплины. Ладно, отдыхай, мстительница. Завтра наберу, может, пересечемся.

— Давай. И, Макс… — её тон вдруг изменился, стал серьезным. — Будь осторожен. У меня предчувствие какое-то… мутное. Весь вечер не по себе. Будто кто-то смотрит в затылок.

— Я всегда осторожен. У меня работа такая.

— Ну да, ну да. «Осторожен». Как тогда. Ладно, пока.

Я сбросил вызов и положил телефон на торпеду.

Улыбка медленно, сползла с моего лица.

Я посмотрел на свое отражение в зеркале заднего вида. В тусклом свете приборной панели на меня глянул незнакомец. Усталый мужчина с жесткой складкой у губ и тенями под глазами.

На секунду — всего на миг, пока я моргал — мои глаза вспыхнули. Радужка стала серо-прозрачной, а зрачок сузился в вертикальную щель рептилии.

«Обратимая спираль». «Проруб».

Слова Хряща эхом отдавались в голове.

Я знал, что слухи в Москве никогда не бывают просто слухами. Город слишком тесен, если кто-то ищет способ открыть дверь в чертоги Мораны… значит, кто-то уже нашел ручку. И скоро у меня снова будет работа. И на этот раз ржавыми гвоздями я не отделаюсь.

Я вдавил педаль газа. Машина рванула с места, вжимая меня в кресло, и влилась в поток ночного города.