Чертополох

Поезд отошел от станции, оставив пассажирку одну на перроне.

Тишина провинциального городка в восемь вечера оглушала. Воздух пах сигаретным дымом и жженой резиной, от которого сжималось горло. Приступ сухого кашля нарушил тишину станции, освещенную одиноким фонарным столбом, чей блеклый, желтоватый свет падал на полуразбитый асфальт перрона и облупившуюся краску скамейки.

Аглая провела рукой по коротким волосам. Стрижка каре, спортивные штаны, кеды и футболка вернули ей внешность подростка. Только в глазах так и остались боль и усталость.

Небольшой, пластиковый чемодан на едва целых колесиках с легким хрустом скользил по земле, с него все норовила съехать спортивная сумка, но Аглая крепко держала багаж до побелевших пальцев одной руки.

Аглая вернулась в родной городок — Живицу.

Прошлое тянулось за девушкой, напоминая шлейф из призраков.

Она плохо помнила школьное время. Об отце напоминала медаль, лежащая глубоко в кармане сумки — единственное, что Аглая не смогла отнести в ломбард. Мамины часы с потертым ремешком — в крошечной шкатулке, чья жизнь оборвалась под колесами автомобиля в один зимний день.

Пачка денег за моральную компенсацию от водителя. Затем и урна с прахом. Девочка осталась с бабушкой, пока отец, не вернулся из плавания. Он отвез урну на кладбище, близ села Чертополох. После чего отдал дочери почти все деньги, документы, ту самую медаль и ушел. Возвращался домой в редкие вечера с отчетливым запахом перегара, осунувшийся, немытый. Он заваливался спать прямо в сенях, но рук не распускал. А затем и вовсе пропал. Куда он исчез, Аглая не знала, однако на вопросы сердобольных соседок, отвечала, что снова уплыл на заработки. Моряк есть моряк.

Бабушкиной пенсии на двоих не хватало. Родительские сбережения тоже потихоньку заканчивались. В ломбард были сданы обручальные кольца, любые вещи, которые могли помочь с покупкой продуктов и лекарств. Аглая заботилась о бабушке как могла, лишь бы та дожила до совершеннолетия внучки.

Соседка тетя Клава, помогла девочке устроиться на работу. И по утрам, вместе с девчонкой лет двадцати, школьница торговала в палатке на рынке турецкими джинсами, а по ночам занималась учебой, худо бедно окончив школу.

Дом ее ждал: темный, полный воспоминаний. Однако даже такой, сейчас, спустя год своего отсутствия в городке, Аглае он показался уголком тепла и уюта, где соседка помогла бабушке растопить печь, разогреть суп и накормить слабовидящую Устинью.

Шаг за шагом, все быстрее, девушка едва ли не вбежала с чемоданом на улочку с единственным фонарным столбом, отбрасывающим желтоватый свет прямо на окошко своего дома.

В замутненном стекле оконца виднелся обеденный стол накрытый потертой клеенкой. Маленькой, Аглая любила прятаться под ним от мамы, когда бабушка сидела на лавке и лепила вареники или пельмени, подол ее сарафана и длинного фартука отличны скрывали внучку от зоркого взгляда дочери. Уже тогда, Устинья стала понемногу терять зрение, жаловаться на боль в суставах. Бывало даже падала в огороде, кулем валясь на грядку с капустой. Так, длинный подол сарафана стал короче, колени обмотаны тряпками под которыми лежали лопухи или тянуло горьким запахом мази. Спина сгорбилась, ее укутала теплая шаль, которую бабушка не снимала даже летом, а вместо мягкого матраса, разложенный диван стал походить на каменную плиту. Твердый, неудобный для Аглаи. И все-таки, частенько, когда ей снились кошмары, она выскальзывала из-под материнской руки и на цыпочках пробиралась в соседнюю комнату, ложилась на накрытые парочкой одеял деревянные доски, утыкалась в колючую материю шали и спокойно засыпала.

После возвращения из города, Аглая прожила в Живице две недели.

Помогала бабушке, ходила в школу за документами. А когда Леокадия Валентиновна предложила поехать в Чертополох в качестве волонтера, согласилась не раздумывая.