Чёртов перешеек

Сумерки уже начали сгущаться, когда Мишкин голос разрезал тишину:

— Сань, поехали домой. Темнеет же.

Он подошел к мотоциклу, снял его с подножки. Металлический щелчок звонко ударил по тишине, и видавший виды «Минск» мягко просел на амортизаторах, будто вздохнул.

— Чего это он? — Лена кивнула в сторону Мишки, понизив голос.

— А, наслушался страшилок по уши, вот и верит теперь в каждую байку, — Сашка усмехнулся и притянул девушку к себе.

— Каких страшилок? — она заинтересованно отстранилась.

— Да ерунда деревенская. — Сашка поморщился, нехотя объясняя. — Будто бы между нашими деревнями, ровно посередине той дороги через лес, раньше село стояло. Вымерло всё, мол, до единого человека. Осталось только старое кладбище, прямо через которое мы и катаем. Болтают, что там по ночам кресты из земли сами выползают. Я, если честно, ни разу ничего такого не видел. А Мишка — верит.

— Саня, ну поехали! — Мишкин голос теперь звучал почти умоляюще. — Ты обещал на часик! А мы уже три тут торчим! Темнеет. Завтра в школу, экзамены скоро!

— Да едем, едем, — не оборачиваясь, Сашка досадливо отмахнулся.

Он взглянул на Лену, его лицо смягчилось, в глазах заплясали чертики.

— Ладно, Лен. Я в субботу приеду. — Он покосился на Мишку, потом снова на неё. — И один. До утра.

Она улыбнулась в ответ, и этой улыбки было достаточно. Сашка потянулся к её губам, но Лена, словно играя, увернулась, и поцелуй вышел скомканным — где-то между щекой и ухом.

— Езжай давай, — она легонько толкнула его ладонями в грудь и, всё так же светло улыбаясь, скользнула в приоткрытую калитку.

Сашка смотрел ей вслед, пока калитка не захлопнулась. На губах всё ещё блуждала улыбка. «Ничего, — подумал он, садясь на мотоцикл. — Ещё немного, и ты перестанешь стесняться».

— Ну чего стоим? — улыбаясь, обратился к Мишке Сашка, вставляя ключ зажигания. — Толкай давай, мотик сам не заведётся.

Мишка упёрся руками в багажник, разогнал мотоцикл с сидящим на нём другом. Сашка поймал момент, щёлкнул передачей — мотор затарахтел, ожил. Сашка даже не стал останавливаться, чтобы дождаться, когда друг сядет сзади, — всё было отработано до мелочей за тысячи подобных поездок. Мишка запрыгнул на ходу, мотоцикл качнулся, но выровнялся.

Сашка дал газу — они пулей пронеслись по деревне, вздымая за спиной белую пыль. Сбавил скорость только на въезде в лес, там, где дорога сужалась, с двух сторон сдавленная стенами темнеющих стволов.

Кроны деревьев сгущались над узкой дорогой, почти не пропуская свет от уже народившейся луны. Фара старого «Минска» играла, как живая: на ровных участках Сашка газовал, мотор ревел, и свет заливал дорогу ярко и щедро. Но стоило сбросить обороты перед очередной кочкой или глубокой колеёй от тракторных колёс, как свет тускнел, съёживался до жёлтого пятачка, едва выхватывающего из темноты ближайшие коряги да выщербленную землю.

Спустя полчаса дороги сумерки окончательно охватили их — парни были ровно на полпути, как раз в том месте, про которое ходят местные байки и страшилки. Мишка крепче вцепился в Сашку, тот лишь улыбнулся, чувствуя небольшую дрожь в руках друга.

Лес здесь был какой-то неправильный. Не живой. Деревья стояли голые, будто их поразила неведомая хворь — ни листочка, ни хвойной лапки, только корявые, скрученные сучья тянулись к темнеющему небу, точно скрюченные пальцы. Воздух, даже тёплый, летний, казался здесь плотным и липким, он не освежал, а оседал на коже противной влажной плёнкой.

Сашка сбавил ход, петляя между лужами. Внезапно боковое зрение выцепило кладбищенские кресты в чаще леса. Он резко повернул голову вправо, затем влево — нет, только мёртвые кроны сухих деревьев. По спине непроизвольно прокатился холодок. «Показалось», — подумал он, но рука сама собой сильнее сжала руль.

Сашка прибавил газу и тут же скинул его, после того как фара от оборотов двигателя, загоревшись ярче, осветила фигуру человека, стоящего на обочине в десятке метров впереди.

— Сашка, поехали обратно, — с тревогой в голосе ещё крепче ухватился за него Мишка. Его пальцы больно впились Сашке в бока.

— Да не ссы ты, — ответил Сашка, но голос предательски сел, пришлось откашляться. — Это просто человек. Может, припозднился. Сейчас довезём, потеснимся.

Он нарочно газанул резче, чем следовало. «Минск» взревел, вырывая куски грязи из-под колёс, и рванул к фигуре. Сашка сам не понял, зачем он это сделал — то ли чтобы показать Мишке, что бояться нечего, то ли чтобы поскорее проскочить это гиблое место и убедиться, что там действительно обычный человек. Обычный запоздалый путник.

По мере приближения к фигуре Сашка смог разглядеть, что тот стоит спиной к ним в чёрном длинном кожаном плаще с высоким воротником. Плащ был странный, старомодный — такие разве что в фильмах ужасов показывают. «Странно, — подумал Сашка, — сейчас такие никто не носит». Мотоцикл подъехал уже совсем близко — несколько метров осталось, — когда Сашка понял: человек, стоящий на обочине прямо перед ними, ростом больше двух метров. Это было неестественно, неправильно — слишком высокий, слишком прямой, слишком чёрный на фоне тёмных стволов.

Мурашки сами пробежали по телу, а мозг отказывался верить, что такое возможно. Сашка уже выжал сцепление, чтобы остановиться, и мотоцикл катился по инерции, теряя скорость, как вдруг высокий человек в плаще начал поворачиваться к ним. Медленно, слишком медленно — с противным, чавкающим звуком, будто гнилые суставы с трудом поддавались.

Время будто остановилось. Сашка смотрел на это движение и не мог пошевелиться — пальцы примерзли к рулю, ноги одеревенели. Ему хотелось заорать, чтобы эта секунда кончилась, чтобы поворот прекратился, но горло сдавил спазм. Он слышал только грохот собственного сердца и этот мерзкий, влажный хруст.

Сашка рефлекторно газанул на нейтралке, чтобы лучше осветить попутчика — глупая, нелепая мысль: «Сейчас разгляжу, успокоюсь». И свет фары, вспыхнув ярче, вырвал из мрака не лицо человека, а свиную харю.

Вместо человеческой головы была свиная — с мёртвыми, мутными, как у дохлой рыбы, глазами и жёлтыми гнилыми зубами, которые криво торчали из полуразложившейся морды. Ошмётки чёрной кожи свисали со скул. Разлагающийся смрад ударил Сашке в ноздри — сладковато-тошнотворный запах мертвечины, от которого желудок подкатил к горлу. Его расширенные от ужаса глаза выхватили из темноты, как эта тварь, чуть наклонив башку, тянет к нему костлявую, почти обглоданную от мяса руку, в остатках плоти которой копошились белые черви.

— А-а-а! — закричал Сашка не своим голосом, инстинктивно пригибаясь к рулю и уворачиваясь от этой страшной руки. Он почувствовал, как Мишка вцепился в него мёртвой хваткой, не услышал собственного крика — только вой мотора и грохот собственного сердца, готового выпрыгнуть из груди.

Адреналин ударил в кровь ледяной волной, стирая все мысли. Сашка, не думая, воткнул скорость и что есть мочи выкрутил газ. Двигатель взвыл, заднее колесо забуксовало в грязи, и «Минск», кидая из стороны в сторону, подпрыгивая на кочках и корягах, рванул прочь от этого гиблого места. Сашка даже не смотрел на дорогу — он просто жал газ, молясь только об одном: чтобы эта тварь не бросилась следом.

Осознание произошедшего пришло только через несколько минут, когда вдалеке показались огни их деревни. Сердце колотилось как бешеное где-то в пересохшем горле, лес кончился, сменяясь ровной просёлочной дорогой, и только тогда Сашка осмелился обернуться — резко, быстро, чтобы только убедиться, что они с Мишкой в безопасности. Мельком глянуть через плечо, удостовериться, что друг сидит сзади, стиснув зубы и, наверное, тоже перепуганный до усрачки.

Но Мишки сзади не было.

Сашка дёрнулся так, что мотоцикл вильнул, едва не зарывшись передним колесом в кювет. Он резко схватился одной рукой за бок — отчётливо ощущал, чёрт возьми, отчётливо ощущал, как несколько секунд назад впившиеся в него пальцы друга продавливают куртку, впиваются в рёбра. «Он же был здесь! — застучало в висках. — Я чувствовал его! Он вцепился в меня, когда мы рванули! Этого не может быть!» Но ничего. Пустота. Только холодный, липкий пот на спине и трясущиеся руки.

Слёзы ужаса и паника охватили его. Что делать, он не знал. В голове была одна сплошная каша из обрывков: свиная харя, тянущаяся рука, Мишкин крик — или это он сам кричал? — и мерзкий запах мертвечины, который, казалось, въелся в ноздри. Он не мог ни вернуться, ни даже остановиться, чтобы обдумать произошедшее. Там, в лесу, осталось это. Оно.

Он смахнул рукавом слёзы с глаз и добавил ещё газу. Он твёрдо решил: добраться до деревни и поднять народ, рассказать о случившемся всем. Взрослым, мужикам. И тогда деревенские соберутся — с ружьями, с фонарями, с собаками — и рванут туда, к этому чёртову перешейку. И спасут. Обязательно спасут Мишку.

«Только бы успеть, только бы не поздно», — стучало в висках в такт работающему двигателю. Сашка вжимал рукоять, выжимая из старого «Минска» всё, на что тот был способен, и огни родной деревни становились всё ближе. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

Мотоцикл наконец влетел в деревню. Сашка глянул на небо — и похолодел. Луна стояла высоко, в зените.

Мотоцикл подпрыгнул на последней кочке и, взвизгнув покрышками, замер у Сашкиного забора. Сашка спрыгнул, даже не заглушив двигатель — мотор ещё пару раз чихнул и заглох сам. «Первым делом домой, — пронеслось в голове у парня, — мама поможет, мама знает, что надо делать».

Он рванул к калитке. С силой подёргал её, но та была закрыта изнутри — на тяжёлый кованый крючок, который мама всегда запирала на ночь. Сашка даже не заметил, как перепрыгнул через забор — в другое время ни за что бы не решился, забор высокий, — и подбежал к дверям сеней. Дверь в них тоже была заперта.

Сашка, задыхаясь от ужаса, стал с силой барабанить в неё кулаками и кричать:

— Мама, открой! Мама, это я! Открой, мам!

Он колотил что есть мочи, пока не услышал внутри возню. Зажёгся свет в окне, на кухне, затем в сенях, и наконец дверь приоткрылась, сантиметров на десять. На пороге с испуганным лицом стояла его мама. Сашка рванул к ней, но в её глазах он увидел не радость, а непонимание и страх. Мать отшатнулась, дверь с грохотом захлопнулась, и щёлкнул затвор.

— Вы кто, дедушка? — прозвучало с той стороны глухо, испуганно. Что вам надо в такое время?

— Мама! — взвыл Сашка не своим голосом и начал снова барабанить по дверям, уже не сдерживая слёз. — Мама, это я! Саня! Сын твой! Открой! Это же я, Саня! Твой сын!

— А ну-ка прекратить это безобразие, — раздался мамин раздражённый голос, но в нём явственно слышалась дрожь. — Я сейчас участкового позвоню! Уходите отсюда, не мешайте людям отдыхать!

Сашка замер в нелепом непонимании. Руки опустились. Что это? Почему мама так ведёт себя? «Дед? Какой дед?» Он хотел закричать снова, но тут же осёкся, увидев свою руку, которой только что колотил в дверь.

Рука была вся в морщинах — старческая, худая, с обвисшей кожей, с пигментными пятнами, с узловатыми венами, вздувшимися под тонкой кожей. Он медленно поднёс её к лицу — лицо тоже было чужим. Сухие, потрескавшиеся губы, щетинистая, давно не бритая кожа, морщинистые щёки. Он провёл пальцами по лицу — кожа была старая, дряблая, как у его деда, который умер десять лет назад. А когда попытался выпрямиться, заныла поясница. Колени предательски дрогнули, отказываясь держать привычно легко. Он попробовал сделать шаг и с ужасом ощутил, как скрипнули суставы.

Ужас и отчаяние охватили его с новой силой. Он не понимал, не мог понять, как так, как он стал старым. В голове билась одна-единственная мысль: «Это оно. Тварь. Оно меня коснулось? Оно меня сожрало? Но я же живой, я здесь!»

Сашка замер, прислушиваясь. Он должен был бежать к соседям, ломиться в другие дома, поднимать людей. Но ноги не слушались. Он просто стоял и смотрел на свои старческие руки, пытаясь осознать случившееся.

Он хотел было взвыть от безысходности, закричать, забиться в истерике, как вдруг услышал за спиной скрип запертой на замок калитки. Кованые петли заскрипели противно, протяжно, будто их не смазывали сто лет.

Он резко обернулся.

Калитка медленно, очень медленно открывалась внутрь. В чёрном проёме никого не было видно — только густая, непроглядная темень, чернее самой чёрной ночи. А потом из этой темноты потянуло знакомым, тошнотворным запахом — сладковатой гнилью и разложением.

И тихий, чавкающий звук шагов по земле.

— А-а-а-а-а-а-а!!!!!

— заорал Дениска и резко вскочил с места, подпрыгнув так, будто его снизу шилом кольнули.

Все его слушатели, сидящие вокруг ночного костра, с замиранием дыхания рванули следом — непроизвольно, на одних инстинктах. Девчонки взвизгнули, прижав руки к груди, парни засмеялись, но смех вышел натянутым, с хрипотцой — адреналин точно так же хлестнул по их крови, заставляя сердце колотиться где-то в горле и руки мелко подрагивать.

— Дурак ты, Дениска! — обиженно бросила Машка, с размаху залепив ему ладошкой по плечу. Она засмеялась, пытаясь скрыть испуг, но смех оборвался нервным всхлипом. — Мы тебя нормальный рассказ просили рассказать! Про любовь, про романтику! А не это вот всё! Как мы теперь в палатку спать пойдём, а?

— Ой, девочки... — Катя обхватила себя руками, хотя ночь была тёплая. — А давайте до утра у костра посидим? Ну его, этот сон.

Подруги закивали, замотали головами, согласно загудели — идея показалась всем отличной. Только бы не заходить в темноту палатки, где мерещится чёрт знает что.

— Ну и сидите, — с улыбкой хмыкнул Ванька, но улыбка вышла кривоватой, и он поправил очки, стараясь выглядеть невозмутимым. — А мы спать пойдём. В свою палатку. Мы не девчонки, чтоб в эту чушь верить. Правильно, пацаны?

Парни закивали, но с места никто не двинулся.

— Не-не-не, — Машка вцепилась в Ванькин рукав мёртвой хваткой. — Мальчики, вы никуда не пойдёте! Будете до утра с нами сидеть. И не вздумайте спорить!

— Ну ладно, — будто нехотя согласился Иван, усаживаясь обратно к костру. Он подбросил в огонь сухую ветку, и искры взметнулись в тёмное небо. — Давай, Денчик, рассказывай, что там дальше было. Про деда этого, про тварь. Ты ж не закончил.

— Ой, мамочки... — выдохнула Катя совсем тихо, почти шёпотом, и прижалась к Машкиному плечу, вглядываясь в темноту за кругом костра.

Дениска довольно ухмыльнулся — реакция публики была именно той, на которую он и рассчитывал. Он подбросил в костер сухую ветку, глядя, как искры уносятся в черноту неба.

— А больше там ничего и не было, — сказал он буднично, пожав плечами. —Мораль. Не будете по ночам шляться и тварь вас не тронет.

Все облегченно выдохнули. Кто-то даже засмеялся, нервно и сбивчиво. Машка залепила Дениске подзатыльник, но уже беззлобно.

— Ну и шуточки у тебя, Денис!

— Ладно, ладно, проехали. — Ванька поправил очки и потянулся, хрустнув спиной. — А че это там в кустах белеет?

Все разом обернулись туда, куда он показывал. В метрах десяти от костра, у корявого дерева на границе света и тьмы, что-то действительно белело. Что-то высокое, прямое и очень тонкое.

— Да ветка сухая, — неуверенно предположил Денис.

Ветка качнулась. Сама по себе, без ветра.

— А вон там, слева, еще одна... — прошептала Машка.

Денис, все еще улыбаясь, перевел взгляд левее. И улыбка сползла с его лица. Там, в темноте, один за другим проявлялись силуэты. Высокие, прямые, похожие на голые стволы. Они стояли по всему периметру поляны — неподвижные, молчаливые. Ровно в том месте, где свет костра переставал выхватывать землю.

— Это... это просто деревья, — выдавил Ванька.

Одно из «деревьев» шагнуло вперед.

Костер на мгновение моргнул, будто кто-то дунул на него сверху, и в этой краткой вспышке света все увидели не кору, а чёрную, облезлую кожу. И чей-то мутный, неживой глаз, отразивший пламя.

Девчонки не закричали. Они просто перестали дышать.

Денис медленно, стараясь не делать резких движений, опустил руку в карман куртки, нащупывая коробок спичек. «Зачем? Поджечь лес? Отогнать их светом? Глупость. Спички были бесполезны.

Самое страшное существо, стоящее прямо перед ним, чуть склонило голову набок, будто прислушиваясь. Будто узнавая.

Где-то в темноте, за спинами друзей, раздался тихий, чавкающий звук шагов по сухой земле.