Чёртово добро

Описанные в рассказе события невозможны в реальности.Согласно православному вероучению, которое автор всецело разделяет, черти не бывают добрыми и не размножаются почкованием.

Ч. был чёртом.

Обыкновенным таким, знаете, чёртом, из тех, что пакостят людям и склоняют их ко греху, а потом делают невинные глаза и утверждают, что люди способны ровно в том же количестве нагрешить и самостоятельно. Правда, Ч. никого ни к чему не склонял, ему такое ответственное дело не доверяли. Репутация у него была — ни к чёрту.

Заслуженный герой адского труда Мефистофель, помнится, сказал доктору Фаусту: «Я тот, кто вечно хочет зла и вечно совершает благо». Наврал он, старый подлец. Вывернул всё наизнанку — добросовестно и убедительно.

Ч. не любил зла.

Он изо всех сил пытался совершить хоть что-нибудь хорошее, что-нибудь из того, чем обыкновенно занимаются ангелы. Помогал старушке найти очки у неё на лбу, завлекал людей, чтоб они подавали деньги нищему, исцелял больных, устраивал детям приятные сюрпризы. Но последствия каждый раз почему-то выходили такими, что… словом, даже вспоминать не хотелось. Потому и мы не будем вдаваться в эти малоприятные подробности.

Сделаешь жалкую горстку добра — а последствий столько, что чёрт ногу сломит, пытаясь понять, как такое вообще было возможно. Причём (с тоской осознавал Ч., очередной раз прогуливаясь на костылях и в гипсе) все эти последствия — зло, сплошное зло без единого просвета.

Словом, чертовски хреновый из него выходил ангел.

Такова уж чёртова природа: даже если ты хочешь блага, вечно получается зло.

⁂

Он подошёл к старинному зданию алкомаркета, на кирпичных полуколоннах которого были выложены греческие кресты. Благодаря экскурсиям по тёмной стороне города Кашина Ч. знал бурную историю алкомаркета: когда-то он (вероятно, по недоразумению) служил часовней, и лишь позднее люди догадались, для чего это здание предназначено на самом деле.

Сейчас это был популярный кашинский бар для чертей. Даже кресты не смущали их: вход в алкомаркет располагался с другой стороны, не там, где век назад был вход в часовню.

Внутри, как всегда, было задымлено серным запахом. Народу набилось видимо-невидимо, чертей — как сельдей в бочке. Разумеется, люди — ни продавец, ни посетители алкомаркета — их не видели, не слышали, не осязали и даже унюхать не могли. Черти занимали, по их собственному выражению, «андеграунд» — изнанку реальности, тонкий слой преисподней, наслаивающийся на материальный мир.

Черти орали, стучали стаканами о барную стойку и рыла собутыльников, гремела чертовская музыка — причём это был не какой-нибудь блэк метал, как мог бы предположить иной наивный читатель, а модный в этом сезоне аритмичный звук спускаемых унитазных бачков.

Ч. занял скромное место в углу. Там уже плотно обосновались два подвыпивших ангела, недостаточно падших для того, чтобы считаться чертями, но достаточно — для того, чтобы пить не закусывая. В подобных заведениях ангелы всегда занимают какой-нибудь укромный угол. На них там не обращают внимания даже сами черти. Только изредка, раз этак в сотню лет какой-нибудь юродивый или его не в меру самонадеянный подражатель подойдёт и на этот угол перекрестится и поклон положит.

Ч. был здесь уже не впервые, и на него тоже никто не обращал внимания. Черти обычно обходят этот угол стороной — западло общаться с крылатыми. Ангелам с подпорченными крыльями до чертей тоже дела никакого нет. Но на сей раз что-то пошло не так, и один из этих недостаточно падших окликнул его:

— Эй, третьим будешь?

Черти не любят быть третьими, у них это не принято: и вдвоём-то ужиться непросто, а по трое они так сразу аннигилируют. Но это ж ангелы, у них свои традиции. Однажды трое таких ангелов посидели за столом, а потом пошли жечь напалмом Содом, Гоморру и ещё два города, названия которых всё равно никто никогда не помнит. Хотя Ч. учил это в чертовской школе. Все они носили звания городов-героев. Пока только у чертей, конечно, а не у людей, но черти над этим активно работали.

Подумав, что чем чёрт не шутит, Ч. решил пошутить и плюхнулся на стул напротив.

— Мы тебя тут уже который день наблюдаем, — сказал один из ангелов, что был покудрявей, и подтолкнул к Ч. стакан адского пламени. — Что-то не больно ты веселишься.

— Я просто из всех грехов предпочитаю уныние, — отшутился Ч. — Не сказать чтоб увлекательно, зато солидно.

— А мне кажется, что не так, — покачал головой второй ангел, чьи волосы струились гладкими золотистыми волнами. — Ты из всех грехов предпочёл гордыню — вздумал доказать, что можешь пойти против толпы и творить добро. И, я гляжу, не очень преуспел.

— Вы на что намекаете? — с подозрением спросил Ч.

— На то, что нет у тебя благодати, — напрямую сказал кудрявый. — А без неё добро не сотворишь, хоть ты в лепёшку расшибись.

— Предлагаете купить благодать из-под полы? — усмехнулся Ч.

Ангелы засмеялись — оценили шутку. Ну, хоть шутки ему удаются.

— Она не продаётся, — сказал золотистый. — Один такой пытался купить, ага. — Он подмигнул кудрявому. — И что с ним вышло, помнишь?

— Запамятовал, — махнул рукой кудрявый. — Думаю, это надо у Мишеля спрашивать.

— То-очно, — закивал золотистый. — Слушай, может, его к Мишелю направить?

— Эй, — вмешался Ч., — вы ещё долго между собой намерены обсуждать… э-э-э… Бог знает что?

Он чуть было не сказал: «Чёрт знает что», — но ведь он не знал.

Ангелы переглянулись, потёрли руки и насели на него с обеих сторон. Бежать было поздно.

— Хочешь творить добро по-настоящему? — заговорщическим тоном спросил кудрявый. — Ну, чтоб оно удавалось?

— Тогда тебе придётся стать одним из нас, — прошептал в ухо золотистый.

— Вы меня что, — удивился Ч., — завербовать хотите?

Ангелы ответили ему оглушительным пьяным хохотом на весь бар. Благодаря чему сразу стали привлекать ещё меньше внимания, потому что здесь все себя так вели.

— Да кому ты нужен, — смахивая выступившие слёзы, сказал кудрявый.

— Дурак, мы ради тебя стараемся, — снисходительно заявил золотистый.

— А с какой стати? — нахмурился Ч. — Какая вам с этого выгода?

Они покатились от хохота ещё пуще.

Ч. немного опешил, но затем всё-таки вспомнил, что ангелам свойственен так называемый «альтруизм» — склонность к тому, чтоб творить бескорыстное добро. Это, уж конечно, не в школе он проходил, юным чёртикам о таких извращениях знать не полагается. Только взрослые, серьёзные черти, преимущественно с профессорскими званиями, писали на такие темы диссертации. Где, конечно, пытались исследовать вопрос, в чём же всё-таки заключается скрытая выгода альтруизма. Но ни один даже самый высокоинтеллектуальный чёрт ответа на этот вопрос не нашёл. Потому что какой нормальный чёрт захочет узнать, что у альтруизма есть свои плюсы? Ещё, чего злого, захочет попробовать и пристрастится.

И будет потерян для общества.

Ну вот как Ч., например.

Он ведь и сам не понимал, чего его к этому добру тянуло.

Можно было бы предположить, конечно, что его чёртова бабушка согрешила с ангелом, но, во-первых, грешить — дело взаимное, а ангелы безгрешны; во-вторых, вы так говорите, как будто согрешить — это что-то плохое; а в-третьих, размножались черти всё равно только почкованием.

— Если ты всё-таки решишься, — сказал кудрявый, подмигивая, — приходи по вот этому адресу вот в это время. — Он выдернул белоснежное перо из собственного крыла, накорябал им что-то на салфетке и протянул Ч. — Мишель будет поблизости.

— Да кто такой этот ваш Мишель? И как я его узнаю?

Ангелы вновь засмеялись и дали друг другу пять. Кудрявый вставил перо обратно на место.

— Ты его точно узнаешь, — таинственно усмехаясь, заявил золотистый.

И оба они вдруг исчезли. Перед Ч. лежала только записка.

⁂

В условленное время Ч. стоял в условленном месте. По улице проносились автомобили. На тротуаре играла девочка. Её мама стояла неподалёку и смотрела в смартфон.

Никакого Мишеля не было.

Вдруг — визг тормозов, машина сносит столбики, отгораживающие тротуар, и летит прямо на ребёнка…

За спиной девочки возникла высокая фигура в чёрном плаще и с распростёртыми огромными чёрными крыльями — и замахнулась ослепительно блестящей на солнце косой.

И тут Ч. осенило. Он бросился к чернокрылому ангелу с криком:

— Стой, стой, подожди!

Чернокрылый ангел оглянулся, шевельнул пальцами свободной руки — и время встало на паузу. Замер автомобиль в полёте, замер водитель, как восковая скульптура, замерла девочка, замер ужас в её глазах и в глазах водителя, замерла мама, которая ещё не успела поднять взгляд от экрана и увидеть, что происходит…

— Жду, — приветливо сказал чернокрылый и улыбнулся до ушей.

— Поговорить надо, — выпалил Ч., подбегая. — Ты ведь Мишель? Ангел смерти, да?

Чернокрылый ангел опустил косу и приставил её к стене кирпичного дома на замершей улице.

— Ангел смерти и других стохастических процессов, — дружелюбно подтвердил он. — Проще говоря, управляю случайностями.

— Хочешь сказать, что все случайные последствия событий — твоих рук дело?

— Моих рук, но божественного промысла.

— Значит, ты-то мне и нужен, — торопливо сказал Ч. и сразу стушевался, потому что признаваться вслух, что хочешь творить добро, а не получается, было чертовски стыдно, хотя чертям стыд, вообще-то, несвойственен.

— Разумеется, я всем нужен. — Мишель бросил взгляд на наручные часы без стрелок. — Давай быстрее, а то вечность идёт, а работа стоит.

Ч. набрался наглости и заявил напрямую:

— Мне нужна благодать.

Мишель был явно заинтересован. Можно было бы сказать: «Чертовски заинтересован», но эти каламбуры Ч. уже осточертели до чёртиков.

— Зачем?

— Творить добро без дурных последствий.

— Ах какие мы добренькие, — съязвил Мишель. — А ты хочешь творить добро или чувствовать себя самым праведным чёртом во Вселенной?

— Да что вы пристали все!.. — Ч. бы чертыхнулся, но боялся призвать всю свою родню, которую был бы не очень рад сейчас увидеть. — Можно мне просто способность творить это чёртово добро так, чтоб в итоге не выходило зло?

— Я не могу ею поделиться, — ухмыльнулся Мишель. — Могу тебя только убить. Работа такая.

Ч. почудилось, что сквозь лучезарную ангельскую оболочку просвечивает оскал черепа.

— И это — ангельская работа? — вопросил он. — Убивать людей?

— Мне не до дискуссий на тему, на своём ли я рабочем месте, — отрезал Мишель. — Возможно, поэтому меня до сих пор и не уволили.

Он поднял косу, прислонённую к стене.

— Стой! — взмолился Ч. — Ты вот так просто её убьёшь? Тебе её нисколечко не жаль? А её маму? А водителя? Ты лишаешь жизни одного человека и разбиваешь другие две!..

— Не тебе судить о мере моей жалости, — серьёзно сказал Мишель, и Ч. вдруг ощутил, насколько тот стар, хоть и выглядит вечно молодым. Эта старость не имела никакого отношения к возрасту, которого у ангелов и чертей, разумеется, быть не могло, потому что время властно лишь над материей. В глазах вестника смерти проглянула вечность — и безмерная печаль, равной которой Ч. никогда не видел ни у чертей, ни у ангелов, ни у людей. — Что ты вообще знаешь о жалости? Этой косой я сразил самого Господа, чтобы все они получили шанс воскреснуть к жизни вечной. А теперь отойди, не мешай работать, а то сам лишишься жизни. Чертям воскресения не положено, лишь вечная погибель.

Мишель сделал в воздухе жест пальцами, и время медленно, лениво возобновило ход. Он взмахнул косой…

Ч. метнулся наперерез косе, между машиной и девочкой, но видел, что не успевает. Он едва пробивался через сгустившийся, твёрдый и вязкий воздух, как будто вся материя восстала против духа тьмы. Но ведь он хотел добра!

«Слышишь, я ведь хочу добра!» — закричал он в ослепительный зенит омерзительно безоблачного неба, не соображая, что делает…

…и некая сила ускорила его прыжок. Ч. оттолкнул девочку вбок, чтобы машина не задела её. Лезвие косы чиркнуло, разрубая его пополам; нестерпимая боль пронзила всё его существо, и Ч. сквозь эту боль успел понять, что умирает.

Никогда он не думал, что чёрт может умереть.

Вот так всё и кончается.

Он не смог.

Но хоть ребёнок спасён. Они с мамой обнимают друг друга.

Быть может, хотя бы это доброе дело выйдет во благо.

Может, ради этого стоило отдать жизнь. Не дано чёрту стать белым и пушистым…

⁂

В этот момент Ч. понял, что почему-то не умирает, более того — уютно лежит на какой-то странной перине из белого пуха и смотрит в небо. И небо не слепит его и не кажется обжигающе белым, как это было всегда. В нём видны звёзды, кометы, метеоры, космическая пыль, ангелы, архангелы, силы, власти, начала, господства, престолы, херувимы и серафимы. И сам он…

…это что, не перина?

Разве периной можно взмахнуть лишь одним усилием воли?

Крылья?

Белые?..

Мишель сел рядом на тротуар и закурил. Курил он ладан. Раньше у Ч. была аллергия на ладан. Пропала.

— Поздравляю, — сказал Мишель и похлопал Ч. по плечу. — И немного сочувствую.

— Почему?.. — выдавил ошеломлённый Ч.

— Знал бы ты, какая нелёгкая жизнь планируется у этой девчушки. Мы с тобой увидимся еще неоднократно.

— В смысле…

— Ты теперь её ангел-хранитель, — засмеялся Мишель. — Удачи.

Он поднялся, подобрал с тротуара косу и начал медленно удаляться.

— Стой! — воскликнул Ч. — А как же мне… я ж ничего не знаю… у меня хотя бы какой-то инструктаж будет?

Мишель фыркнул, прибавляя шагу.

— Вон там инструктаж, — бросил он через плечо и ткнул пальцем в небо. — И инструктаж, и свет, и истина, и жизнь… ну и по ходу дела разберёшься. А мне некогда. В сутки на Земле умирает около трёхсот тысяч человек. У меня впереди на сегодня еще сто семьдесят две тысячи девятьсот сорок четыре.