Черва

***

Участковый пункт полиции №6. В помещении дежурной части царила напряженная, но привычная для таких мест атмосфера. За стойкой регистратуры находился молодой лейтенант, недавно начавший службу. Он сосредоточенно занимался оформлением документов. Его лицо выглядело усталым, а движения выдавали легкую нервозность — возможно, это был его первый самостоятельный день на смене.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, и в помещение вошла пожилая женщина — чья-то бабуся. Она выглядела весьма эксцентрично: на плечах у нее была вязаная шаль, в руках — старенькая сумка, взгляд — цепкий и строгий, как у школьной учительницы на экзамене.

— Слышь, ты! Да-да, ты, милок! — громко крикнула она на весь зал, обращаясь к лейтенанту. Голос — хрипловатый, манера — грубая, бесцеремонная. И, будто для полного эффекта, она громко рыгнула, не проявив ни малейшего смущения.

Лейтенант поморщился и поднял на нее взгляд.

— Время — деньги! Оформляй документы шустрее! — не сбавляя напора, продолжила бабуся. — Я свою внучку уже давно не видела, она у вас тут задержалась!

Молодой полицейский растерялся, но попытался сохранить хладнокровие.

— Я вам не «милок» — ни вчера, ни сегодня, — ответил он сдержанно, хотя в голосе проскользнула нервозность. Он поправил форму, глубоко вздохнул и уставился в монитор, надеясь, что это прекратит разговор.

Но бабуся была упрямее бетонной стены.

— Плевать я хотела на твое «милок-не милок»! — рявкнула она, сверля его взглядом, словно проверяла, годен ли этот сопляк вообще носить форму. — Я второй день тут топчусь! Вчера вашему начальнику на уши наступила — все должно быть готово! Давай, шевели извилинами, ищи!

Лейтенант сдавленно крякнул — спорить с этой фурией было все равно что головой об асфальт биться. Стиснув челюсти до хруста, он впился в клавиатуру, колотя по кнопкам с такой яростью, будто мстил за все свои жизненные неудачи.

Экран моргнул. Брови дернулись. Плечи расправились — екнуло.

— Олесю… Червичкину? — выдавил он сквозь стиснутые зубы, швырнув старухе взгляд, налитый свинцовой усталостью.

— Ах, ее, ее! — взвизгнула бабуся, стукнув костяшками по стойке. — И не прикидывайся шлангом, вижу же — вон как глазенки бегают! Вчера ж тебе все разжевали — и про внучку, и про ее картежные делишки. — Она фыркнула, закатив глаза. — Ну давай же, соколик, выпускай мою Черву. Мне еще на преферанс к подружкам успеть надо!

Лейтенант сжал челюсти так, что на скулах выступили желваки. Профессиональная выдержка едва сдерживала ярость:

— Сейчас оформлю, — выдавил он сквозь зубы голосом, напоминающим скрежет тормозов.

Он резко развернулся к дежурному, который лениво перелистывал какие-то бумаги:

— Червичкина из карцера — на выход! — рявкнул лейтенант, и эхо разнеслось по казенным коридорам.

Дежурный медленно поднял голову. Его стеклянный взгляд выражал тупое недоумение.

— Ну, эту... чертову сорвиголову, что вчера пол-участка разгромила, — прошипел лейтенант, с такой силой ткнув пальцем в монитор, что экран затрещал, — Черву, мать ее!

Бабуся одобрительно цокнула языком:

— Ого, да у тебя, милок, командные нотки прорезаются! — ее глаза хищно блеснули. — Вижу, косточки твердые... не то что нынешняя молодежь!

Дежурный фыркнул в кулак, явно вспоминая вчерашний погром. Нехотя оторвавшись от стула, он потянулся к связке ключей и удалился.

— Вот и умнички! — бабуля хлопнула себя по коленям, подпрыгнув на месте. — А то вы, сопляки, пока пинка не получите — не пошевелитесь!

Лейтенант глубже зарылся в бумаги, но побелевшие суставы пальцев выдавали ярость, готовую вырваться наружу.

Спустя минут десять тишину разрезали четкие, ритмичные шаги. В дверном проеме замерла фигура.

Девушка. Лет двадцати пяти.

Темные волосы — будто их только что ласкал ураганный ветер — каскадом спадали на плечи. Взъерошенная челка обрамляла лицо с гипнотическими глазами цвета ледяной грозы. В их глубине плясали дьявольские искорки.

Алая кожаная куртка облегала стан, как вторая кожа, переливаясь при каждом движении, будто языки живого пламени. Узкие, как перчатка, джинсы и тяжелые ботфорты с шипами завершали образ. На шее — кулон: рубиновое сердце, пульсирующее в такт ее дыханию.

Она медленно провела языком по губам.

— Ну что, копы, соскучились? — голос низкий, с хрипотцой, будто пропущенный через сигаретный дым.

В воздухе повисло напряжение — густое, как перед грозой.

— Ух ты-ы! — раскатисто гаркнула бабуся, хлопнув ладонью по стойке. — Гляньте-ка, моя Черва из обезьянника выплыла!

Олеся оскалилась в ответ, обнажив белоснежные зубы:

— Да не обезьянник, а «спецприемник временного содержания»! И вообще... — она бросила выразительный взгляд на лейтенанта, — кто тут мое прозвище на весь участок трезвонит?

В ее развязной походке, в том, как она непринужденно оперлась о дверной косяк, читалась привычка ходить по краю. Создавалось впечатление, что эта ситуация ее скорее забавляла, чем беспокоила.

— Черва, да что ты опять выкинула? Слишком театрально, — негромко поинтересовалась пожилая женщина, чуть приподняв уголки губ в насмешливой улыбке, когда Олеся подошла ближе.

— Все путем, бабуля! — отмахнулась Олеся. — Просто не в том месте, не в тот час.

В голосе звучала легкость, почти заигрывающая нотка, а во взгляде мерцало что-то из серии: «И не в таких переделках бывала».

— Ты правда думала, что я тебя тут брошу? — удивленно спросила бабуся.

— Да я всего на пять минут задержалась! — ответила Олеся, пожав плечами и бросив на бабусю взгляд, в котором смешались дерзость и снисхождение. — А ты опять, как обычно, из мухи слона раздуваешь.

— «Задержалась»?! — взвизгнула бабуся, повышая голос на полторы октавы. — Мне, что ли, нравится, как подружке, в полицию шляться? Сколько раз говорить: завязывай с этими дурацкими авантюрами!

В ответ Олеся лишь закатила глаза — ее привычный способ проявить досаду, — и глубоко вздохнула, словно бабушкины упреки просто пролетали мимо.

— Да расслабься, бабуль, все схвачено, — лениво бросила она, давая понять, что ситуация ее ни капли не беспокоит.

Она плавно двинулась к стойке, облокотилась на нее и, словно случайно, одарила молодого лейтенанта таким вызывающим взглядом, что тот тут же отвел глаза.

— Благодарю за выписку, товарищ лейтенант, — произнесла она с легкой насмешкой, наклонив голову набок. — Надеюсь, вам больше не придется со мной возиться. Хотя, мне кажется, вам понравилось это... незаконное действие.

Лейтенант, совсем юный и заметно смущенный, вспыхнул до самых ушей. Его взгляд заметался между документами на столе и стеной, а руки нервно поправили воротник формы. Не решаясь посмотреть на Олесю, он тихо пробормотал:

— Постарайтесь впредь не оказываться в подобных ситуациях, и тогда я вас больше обыскивать не буду.

Олеся хитро улыбнулась, будто приняв это за лестное замечание, и перевела взгляд на свою бдительную спасительницу, явно собиравшуюся продолжить нравоучения.

— Ну хватит, бабулечка! — с притворным вздохом обратилась она к ней, а затем, игриво подмигнув лейтенанту, бросила: — Не грустите тут без меня. Чмок-чмок.

— Олеся Червичкина! — рявкнула бабуся, грозно нахмурив брови. — Когда ты научишься вести себя как приличная девушка?!

— Ладно-ладно, — засмеялась Олеся. — Пойдем уже или будем тут до утра стоять?

— Веди, веди, — проворчала бабуся, но в ее глазах мелькнуло облегчение — внучка была жива-здорова, а это главное.

На пороге Олеся вдруг обернулась, бросив лейтенанту вызывающий взгляд:

— До скорого, товарищ полицейский.

— Лучше нескоро, — пробормотал он, стараясь сохранить строгое выражение лица, хотя уголки губ предательски дрогнули.

Их спор, переходящий то в ворчание, то в смех, постепенно затихал в коридоре. В дежурке снова воцарилась привычная рутина — стук клавиатур, шуршание бумаг. Лейтенант откинулся на спинку стула, но еще долго перед глазами стояла эта наглая ухмылка и дерзкий блеск в глазах Червичкиной.

Отличное утро выдалось!

Ну что, начнем знакомство?

«Оу, ну да, это я! Лечу навстречу гибели. И, стало быть, уж хуже некуда? Как я докатилась до жизни такой? Что ж... Мой конец был предопределен с самого начала!» — пожалуй, начну я с этого мема из мультика «Мегамозг».

Ну так как же я докатилась до такой жизни? Давайте по порядку.

Родители погибли, когда мне было два года. Родственников — ноль. А значит, дорога у меня была одна — в детский дом. "Шикарное" времяпрепровождение, скажу я вам. Там учишься выживанию среди таких же, как ты, приобретаешь стальные нервы, а слово «доверие» навсегда исчезает из твоего лексикона.

Квартиру от государства я получила в восемнадцать. Прожила там положенные пять лет, подтвердила статус, оформила собственность... и с блеском все просрала. Продала жилье, спустила деньги за год роскошной жизни. Жалею? Ни секунды. Это был мой первый и пока единственный год, когда я могла делать что хочу.

Ах да, вам наверняка интересно, кто эта бабуля, что вызволила меня из полицейского участка. Ведь я же сирота? Так точно, круглая сирота. Но это моя... скажем так, подруга. Бабуля, как я привыкла ее называть (роль обязывает), а настоящее ее имя — Татьяна Роскомпартовна. Ну, теперь понимаете, почему проще звать ее просто Бабуля, Ба, Бабуся.

Есть еще ее брат Николай. Вместе мы — мобильная бригада аферистов. Разъезжаем по городам, открываем салоны «магических услуг», собираем дань с лохов, а потом — хлоп! — и мы уже в следующем городе.

Меня зовут Олеся Червичкина. Но с детдома все зовут меня Черва. Настолько привыкла, что на свое настоящее имя уже не откликаюсь — сначала оглядываюсь: мол, это кто тут Олеся? Так что представляюсь только как Черва.

В этом мире у меня нет никого. Ни родни, ни корней. Как будто кто-то взял и подчистую вырезал все ниточки в прошлое. Но я не жалуюсь — закалилась, как сталь. Нос по ветру, глаза открыты, карты в руках.

О, чуть не забыла! Наша Бабуля... ну, немного колдунья. У нее есть древний фолиант, доставшийся от прабабки-знахарки — полный рецептов зелий и заговоров. Правда, работает через раз, но ведьминские обереги, приворотные чаи и прочую дребедень делает на ура. Вот и сегодня вытащила меня из полиции, предварительно угостив участкового своим «фирменным» настоем.

Дедуля (тот самый Николай) — прирожденный авантюрист. Выкрутится из любой переделки, выйдет сухим из огня и воды.

Ну а я... я карточный шулер. Карты — моя страсть, мое ремесло и мой хлеб. В нашей своеобразной семейке это не криминал — просто каждый хорош в своем деле. Мы как пазл: по отдельности — кусочки, вместе — идеальная схема.

Все началось с потрепанного червового туза.

Он лежал на дне коробки с родительскими вещами — единственным наследством, доставшимся мне после их гибели в аварии. Когда я собрала рассыпанные карты в полную колоду, мои пальцы будто ожили.

В первый раз, когда я перетасовала карты, случилось нечто странное: руки двигались сами — плавно, точно, с какой-то врожденной грацией. Ладонь изгибалась под нужным углом, мизинец подцеплял нужную карту, запястье совершало едва заметный рывок. Я не училась этому — мое тело просто ЗНАЛО, как это делать.

К пяти годам я уже обыгрывала воспитателей в «дурака». К семи — могла собрать любую комбинацию из разбросанных веером карт одним движением. К десяти — перетасовывала колоду за спиной, под столом, даже на ощупь в темноте.

Ловкость рук, феноменальная память на расклады, умение просчитывать ходы на несколько шагов вперед — все это давалось мне с пугающей легкостью.

Вскоре мои способности заметили старшие ребята из детдома. Они стали брать меня с собой на темные игрища в подпольные казино. Да, я была всего лишь ребенком, но играла как настоящий шулер. Наша маленькая банда обыгрывала взрослых мужчин, и я чувствовала себя королевой этого полумрака.

Этот мир — душный от табачного дыма, звонкий от звона монет, опьяняющий от адреналина — стал для меня родным. Карты перестали быть просто игрой; они стали продолжением моих пальцев, биением моего сердца, воздухом, которым я дышала.

Со временем я перестала быть просто участницей авантюр — я стала их главной движущей силой. Меня начали называть «Червовой» — это было почетное прозвище, подчеркивавшее мой авторитет и мастерство в игре.

Позже судьба свела меня с бандой «Клякса», и мы начали устраивать элитные карточные вечера для избранных. Каждая игра превращалась в продуманный спектакль: каждая ставка, каждый взгляд или улыбка были частью тщательно выверенного сценария. Мы выигрывали у гостей все, но делали это так, что даже проигравшие не могли обвинить нас в нарушении неписаных правил. Ведь в картах обман — не грех, а искусство.

Я поняла, что карты — больше чем увлечение. Они стали моей философией, научили меня стратегии, хладнокровию и умению видеть людей насквозь. Это мир, где логика встречается с интуицией, а удача — с мастерством. Начав с простой колоды, я окунулась в водоворот азарта, где каждая партия — это вызов, а каждая победа — маленькое чудо.

Потом в моей жизни появились дедуля и бабуля — брат и сестра, Николай и Татьяна. Уйти от прежней компании было непросто, но я выбрала новый путь — более респектабельный, но не менее захватывающий. Вместе с ними мы создали команду и отправились покорять города.

Вот уже два года мы путешествуем по стране: бабуля играет роль провидицы, а мы с Николаем обеспечиваем магию за кулисами. Но карты по-прежнему зовут меня. Иногда мы с дедулей посещаем подпольные клубы, где кипят страсти и вращаются большие деньги. И, признаться, чаще всего выходим оттуда с выигрышем. Правда, после таких визитов лучше не задерживаться — шулеров нигде не любят.

Говорят, казино всегда в выигрыше. Но это правило не действует, пока карты — в моих руках.

***

Итак, о чем это я? Ах да, мы с бабулей благополучно покинули полицейский участок. Настроение у нас было приподнятое — ведь неприятности остались позади.

Медленно идя к парковке, бабуля вдруг прервала тишину:

— Нам надо проваливать из этого города, — проговорила она, озираясь по сторонам с явной настороженностью. — Вчера приходил муж одной из наших клиенток. Он был просто взбешен тем, что его благоверная по моему совету положила под его подушку волосы своей покойной бабушки.

Я посмотрела на нее и едва сдержала смех, который готов был разорвать меня на части.

— Подожди... Так ты же в шутку ей сказала, что волосы бабушки помогут? — спросила я, широко распахнув глаза. — Она что, реально побежала на кладбище и выкопала ее могилу?

— Выходит, что так, — скривилась бабуля. Она бросила на меня задумчивый взгляд и, помолчав, добавила: — Слишком наивная, доверчивая женщина. А ее муж, хоть и изменник, похоже, любит ее. Раз пришел разбираться.

Я хмыкнула, а бабуля продолжила чуть тише:

— В общем, я нашла ритуал в своей книжке. Попробую ей помочь. Может, хоть это ее успокоит.

— Бред! — тут же возразила я. — Это не помощь, а жестокий удар. Люди живут в неведении не просто так: их оберегают. Узнать правду им дают только тогда, когда этому суждено случиться. Не вмешивайся в чужую судьбу!

— Вот ты так все время, — недовольно пробурчала бабуля. — Я даже не знаю, поможет это или нет, а ты уже запрещаешь!

— Бабуля, жизнь жестока, и это факт. А ты не судья, и это тоже факт. Мы шулеры — и у нас должны быть свои правила, чтобы наш «оберег» не слетел, — ответила я, скрестив руки на груди.

— Откуда ты вообще взяла, что помогать — это плохо? — удивленно спросила бабуля, прищурившись.

— Я не говорю, что помогать — плохо. Я говорю, что вмешиваться в чужую судьбу — плохо. Она просила тебя о помощи?

Бабуля отрицательно покачала головой, и я продолжила, чувствуя, что мои слова до нее доходят:

— Вот и не лезь в чужой огород. Пока мы соблюдаем правила, мы на коне. А если начнем их нарушать… боюсь, это разрушит нашу идиллию.

— Ладно, ты права, — наконец согласилась бабуля, смиренно пожав плечами, и я с облегчением выдохнула.

Мы не «Спасатели Малибу», и я категорически против такой миссии. Шагая по жизни, я стараюсь смотреть на нее трезво. Я отлично понимаю, за что могу получить «по шапке», и никогда не лезу туда, куда меня не звали.

— Слушай, раз уж это подпольное казино накрыли... — задумчиво начала бабуля, бросив на меня выразительный взгляд. — Где мы теперь деньги возьмем? Нам ведь нужно уезжать, а вы с Николаем вчера оставили все наши финансы в этом чистилище. Теперь полиция будет годами держать их как «улики», пока дело не закроют. Помнишь, вчера этот начальник отделения после моего «особого» чая прямо так и сказал?

Я тяжело вздохнула, прокручивая в голове ее слова. Обстановка и правда была критической — все задумки рушились на глазах, а действовать нужно было без промедления.

— Значит, придется включать вторую скорость, — сказала я наконец, отчаянно пытаясь найти хоть какую-то зацепку. — Раскручивать наш «магический салон». Ты играешь роль гадалки просто блестяще, но... возьми себя в руки. Говори меньше. Коротко. Четко. Только то, что я передаю тебе о клиентах, — ни слова больше. При твоей разговорчивости нас мигом разоблачат. А если поползут слухи, что мы шарлатаны, придется улепетывать без штанов.

Бабуля нахмурилась, хотя и кивнула в знак согласия.

— Загвоздка в том, что им мало одних «пророчеств», — проворчала она, недовольно сдвинув брови. — Когда вы с Николаем принимаете заявки и расспрашиваете о деталях, копайте глубже! Клиенты засыпают меня вопросами о прошлом и семье... Им наплевать на будущее, которое я могу «накидать» хоть с закрытыми глазами. Их волнует лишь то, что происходит сейчас, и все, что уже случилось! — возмущенно добавила бабуля.

Я усмехнулась. Татьяна, как всегда, права: клиенты тянутся к тому, что им ближе, что тревожит их именно сейчас. А мы, словно актеры, каждый раз подстраиваемся под их ожидания.

— Согласна, — нахмурившись, ответила я, — но Николай в последнее время совсем обленился. Бухает, ворует за нашей спиной, часто пропадает, и всю работу мне приходится тащить одной. Когда записано десять дурачков подряд, тяжело справляться без помощи.

Бабуля с недовольным видом насупилась, открыла дверь старенького черного автомобиля класса люкс с откидным верхом и, погладив руль, произнесла с гордостью:

— Этой машине бог знает сколько лет, она — раритет. Знаешь, кто мне ее достал? Мой брат. Хорошо, что люди мало разбираются в машинах — мою крошку просто считают старьем. Как, впрочем, и меня, — добавила она с легкой усмешкой.

— Чтобы ты его никогда не ругала, — вставила я, тоже улыбнувшись.

— Да, поэтому нагоняй я ему дам, но слабый, — кивнула бабуля, усаживаясь за руль. — А вот с тебя — основной, раскатистый пинок. Хочу в новом городе заказать реставрацию моей сладкой машины, а на это нужны деньги.

Она завела двигатель, и автомобиль, словно старый, но гордый лев, негромко зарычал. Я невольно улыбнулась: и в машине, и в самой бабуле было что-то общее — оба старые, но несломленные.

Подъехав к дому — дряхлеющему старцу с покосившимися плечами стен и резными готическими шпилями, устремленными в хмурое небо, — мы замерли у ветхого забора, изъеденного ржавчиной времени. Казалось, этот дом пережил слишком много зим и катастрофически мало прикосновений заботливых рук. Несмотря на свой трехэтажный размах с башенками, увенчанными подобием вороньих гнезд, и глазницами потемневших окон, мы ютились лишь в трех комнатах, а на кухне — необъятной, как трюм старого галеона, — теснились вокруг круглого стола, чей возраст, казалось, вот-вот превратит его в пыль. Остальные же покои предали забвению — к чему тревожить сонных призраков прошлого? Пусть пауки плетут там свои серебряные интриги.

Сдали нам эту обитель теней за гроши, и, признаться, это мало тревожило наши умы: нам она нужна была для антуража именно в таком виде. Бабуля, словно смирившись с ветхостью мироздания, тихо вздохнула, пригладила непокорные пряди, трепещущие на ветру, и, опережая меня, направилась к зияющей двери.

Переступив порог, я поспешила в свою комнату — к алтарю рабочего стола, заваленному грудами бумаг, оплывшими свечами и веером старинных карт Таро. На крышке ноутбука, словно на пьедестале, возвышались стопки исписанных заметок, ожидающих расшифровки. К вечеру меня ждали двое клиентов, а я все еще барахталась в хаосе несобранной информации. Виной тому — вчерашний день, безжалостно поглощенный стенами полицейского участка, где пришлось плести кружева оправданий, объясняя, почему я оказалась не в то время и не в том месте. А время, как известно, — кровь, которой питается Фортуна.

Вечером, за ужином, за круглым шатким столом у нас завязался разговор. В воздухе витал своеобразный запах — жареной курицы с легкой примесью гари. Бабуля, как всегда, отвлеклась, пока готовила.

— Ну что там откопала? — спросила она, обгладывая куриную ножку дочиста. Ее взгляд был цепким, словно у хищной птицы, высматривающей добычу.

Я прочистила горло, отложила вилку, пододвинула к себе папки и начала докладывать:

— Первый клиент придет в двадцать часов. У нас на все про все два часа, — начала я. — Это мужчина по имени Игорь Персков. Соцсети показывают, что у него есть жена и двое детей, но, судя по всему, они в разводе уже около года: ни одной свежей совместной фотографии, только снимки с детьми. Похоже, новой пассии у него нет — или он ее тщательно скрывает. По гороскопу — Телец, ездит на китайской машине и держит ротвейлера.

Я перевернула страницу, скептически хмыкнула и протянула папку бабуле.

— Вот и все. Скомпонуй детали — выйдет интересная история, — подвела я итог.

Бабуля прищурилась, пробежалась взглядом по записям и утвердительно кивнула.

— Телец, да? Значит, упрямый и настойчивый. С таким характером и с этой породой надо быть осторожнее, — пробормотала она, крутя вилку в руке. — Кто бы что ни говорил, а наслаждаться Телец любит. Посоветую ему перестать горевать о разводе и завести роскошную новую жену. Также добавлю, что настойчивость свое вознаграждает, но пусть помнит: риски вокруг тоже велики. Таких важно подстегивать к победе.

Я едва заметно улыбнулась — в этом деле бабуле действительно не было равных. Закончив изучать мои записи, она аккуратно сложила файлы и вернулась к ужину.

— А может... хотя нет, хватит, — задумчиво пробормотала она, доедая курицу, будто вспоминая что-то важное.

Через минуту ее взгляд снова устремился на меня:

— Ну а что насчет второго клиента? — спросила бабуля, вытирая губы салфеткой и глядя поверх очков.

Я вздохнула: этого человека еще предстояло как следует изучить, и задача была не из легких.

— Вторая клиентка — Дарья Сомова. Пока есть только номер телефона и все. Создается впечатление, что она патологически осторожна: ни соцсетей, ни следов в интернете. Запросила данные через нашу «сеть» — тишина. Либо она из «старой гвардии», либо настоящая затворница.

Бабуля нахмурилась, забарабанив пальцами по столу.

— Осторожная, говоришь? Таких ненавижу — вопросов задают кучу, а сами — рот на замке. Придется клещами слова вытягивать. Ты уверена, что это не подстава? Не из тех "журналисток", что потом размажут нас по желтым СМИ?

— На сто процентов не уверена, — развела я руками. — Но если что, действуем по стандарту: проверка на входе, наблюдаем за поведением.

— Ладно, — фыркнула бабуля, швырнув полотенце на спинку стула. — Значит, включаем режим паранойи. Актрисе надо время на раскачку.

— Да ну? — я притворно округлила глаза, изображая наивное удивление.

В ответ бабуля только подняла одну идеально выщипанную бровь. Губы ее сомкнулись в тонкую ниточку, выделяя сетку морщин вокруг рта. Сейчас она была вылитой классной дамой из старой гимназии, умеющей одним взглядом унять самых отъявленных проказников.

Ее пепельные волосы, уложенные в безупречное каре, выдавали ежедневный ритуал с феном и стайлинг-средствами. Казалось, каждый волосок знал свое место. Хрупкость обманчива: за узкими запястьями и острыми плечами, выдававшими возраст, скрывалась сила, способная поставить на место любого грузчика.

Ее гардероб напоминал маятник: сегодня — уютный бабушкин кардиган с потертыми локтями, завтра — строгий костюм, в котором она смотрелась как директриса элитного пансиона для трудных подростков. Порой мне казалось, будто из-за угла вот-вот появится крыса Лариска — до того сильно бабуля напоминала Шапокляк, переквалифицировавшуюся из хулиганки в респектабельную даму.

Тяжелые очки в роговой оправе, хищный орлиный профиль и осанка, достойная королевы-матери, — все это создавало образ женщины, которая, если уж решила вас обвести вокруг пальца, сделает это артистично, с истинным удовольствием и неподдельным блеском в глазах.

— Сценарий допишу, успеешь подготовиться, — кивнула я, перебирая страницы в блокноте. — Но помни: план — это лишь каркас. Настоящее шоу начнется, когда я увижу их вживую и начну транслировать тебе реальную картину прямо в ухо.

Бабуля тяжело вздохнула, нервно перебирая записи дрожащими пальцами:

— В психологии людей я не так сильна, как ты. Признаю — могу ляпнуть что-то невпопад. Ты чувствуешь, когда сценарий трещит по швам, а я, как заведенная, продолжаю тараторить заученные фразы. Постараюсь не открывать рот без команды.

— Смотри у меня, — пригрозила я, сузив глаза до щелочек. — В наушнике — только мой голос. Малейшая тень сомнения — мгновенная пауза, я дам сигнал.

Оглянувшись, я перешла на шепот:

— Теперь о третьем... Сюрприз.

— Третий?! — брови бабули взметнулись к седым прядям. — Опять какая-то подстава?

Я устало провела ладонью по лбу:

— Александр Кривцов. Призрак — ни цифрового следа, ни живых свидетелей. Телефон оформлен на бомжа с вокзала. Нашла только следы фирм-однодневок, испарившихся с деньгами вкладчиков. Настоящий мастер подполья.

— Черт бы их побрал... Где нормальные лохи? — нервно поправила она свою идеальную укладку. — Но зачем мы ему? Хоть бы намек был, в чем проблема.

— Обычные клиенты приходят с вопросами, — прошептала я, сжимая досье до хруста. — А этот... Он шипит: "Ваше дело — гадать, а не спрашивать".

Бумаги в моих руках зашуршали, словно сухие крылья ночной бабочки.

— Меня это... бесит. Как будто мы уже стали пешками в чужой игре, просто еще не разглядели шахматную доску.

Деньги ведь не пахнут... Хотя, черт возьми, иногда определенно пахнут серой.

С досье было покончено. Я удалилась к себе, а бабуля яростно скребла стол, будто хотела стереть с него все следы нашего разговора.

Позже мы превратили обычную комнату в Храм Тайн. На этом этапе атмосфера была главной.

Каждая деталь работала на эффект:

Свечи — их неровное пламя отбрасывало тревожные тени.Артефакты — черепа с неестественно блестящими глазницами, хрустальный шар с искусственной дымкой внутри.Паутина — клейкие нити цеплялись за одежду, как призрачные пальцы.Бутыли с мутными жидкостями, в которых плавали подозрительные коренья.

Мы хотели, чтобы каждый, кто переступал порог, сразу ощущал дрожь, а разум его погружался в вязкое, туманное состояние.

Бабуля подожгла смесь полыни и шалфея. Едкий дымок вился змеей, проникал в легкие и слегка затуманивал сознание.

Когда последняя декорация заняла свое место, в дверном проеме беззвучно материализовался Николай. Он вошел как призрак — внезапно, но привычно. Развалившись в кресле, он мрачно пробурчал, перекатывая в пальцах бутылку с пивом:

— Весь этот город... Будто мы в пасти у старого хищника. И он лишь притворяется, что дремлет.

Дедуля выглядел как живая иллюстрация к понятию «вечный плут». Его облик казался сошедшим с пожелтевших фотокарточек середины века: мешковатые брюки, надетые с нарочитой небрежностью, поношенный пиджак, черная рубашка с расстегнутым воротом и тот самый котелок, который, казалось, стал частью его тела. Шляпа сидела на голове с таким естеством, будто была приварена к черепу еще при рождении.

Карие глаза, обрамленные сеточкой морщин, светились вечной игривостью. Седоватая щетина лишь подчеркивала его особый шарм — тот самый, что бывает только у старых пройдох, знающих себе цену. Во всей его фигуре читалась вековая лукавость: слегка оттопыренные уши, хитрая складка у губ, взгляд, в котором мерцала смесь иронии и тайного знания. Казалось, этот человек знал ответы на все вопросы мира, но сама мысль о том, чтобы ими поделиться, вызывала у него тихую усмешку.

Бабуля, поправляя пламя свечи длинной шпилькой, бросила через плечо:

— В «пасти» ты был вчера с Червой — в том вонючем подпольном казино! Только вот ты смылся, когда началась облава, оставив ее одну разгребать твои же косяки. Сколько можно работать вразнобой? Мы же команда, или у тебя уже склероз?

Николай резко вскинул голову, пивная бутылка в его руке звонко стукнула о подлокотник:

— Я не бросал ее! Когда менты вломились, я был... занят. Пришлось вылезать через сортирное окно, — он нервно провел ладонью по щетине. — Или тебе правда хотелось бы навещать меня в камере?

Их перепалка, как обычно, напоминала старый спектакль — отточенные реплики, ядовитые паузы, но сегодня за привычными колкостями висело что-то новое — невысказанные претензии, старые шрамы, которые вдруг заныли. Я ловила каждую интонацию, каждый взгляд, словно пыталась собрать рассыпавшийся пазл их непростых отношений.

Несмотря на вечные склоки, в работе они были идеальным дуэтом. Бабуля — интуиция и вдохновение, Николай — расчет и скорость. Где она видела зигзаги судьбы, он просчитывал траекторию побега. Но в последнее время дедуля будто отдалился. Его фирменная ухмылка стала механической, а взгляд все чаще уходил в какую-то невидимую точку на горизонте. Даже сейчас, делая вид, что слушает сестру, он перебирал в кармане мелочь — верный признак, что в голове крутилось что-то серьезное.

— А что с городом-то? — осторожно встряла я, ловя блики света на стекле бутылки. — Просто общее ощущение? Или конкретный повод для паранойи?

Николай замер на мгновение, затем медленно повернулся ко мне. В его обычно насмешливых глазах вспыхнуло нечто тревожное — не страх, а скорее... зловещее предостережение.

— Чувствую кожей, — прошептал он, потирая ладонью затылок. — Будто кто-то мастерски расставляет силки, а мы уже барахтаемся в них, как слепые котята. — Он сделал паузу, обводя нас тяжелым взглядом. — Знаете, как в той истории про шапку?

Бабуля резко развернулась, и отблески пламени заплясали в ее очках, превращая глаза в две бездонные пропасти. Николай намеренно замолчал, проверяя, действительно ли мы готовы его услышать.

— Для особо тупых, — процедил он, — когда на базаре искали вора, знахарь крикнул: "На воре шапка горит!" Идиот автоматически хватается за голову — вот тебе и разоблачение. — Его пальцы нервно постукивали по бутылке. — Так вот. Я уже месяц чувствую этот город именно так.

Голос его звучал глухо, слабо сдерживая тревогу. За этим простым примером скрывалось нечто большее: Николай редко говорил о чувствах и к метафорам обращался только всерьез. Его нервы, казалось, передались и мне — сердце сжалось от неопределенности.

— Ты хочешь сказать, мы можем нечаянно выдать сами себя? — переспросила бабуля, сдвинув седые брови. В ее тоне явственно читалось беспокойство, но до конца она, кажется, так и не понимала масштаба тревоги брата.

Николай медленно поднял на нее взгляд — внешне спокойный, но невероятно сосредоточенный:

— Я говорю, что здесь есть кто-то еще.

Тишина повисла тяжелым покрывалом. Я ощутила, как по спине пробежали мурашки. Что именно он подразумевал? Соперников? Полицию? Или нечто... более необъяснимое?

Бабуля сжала губы в тонкую ниточку, но решила не допытываться — ее взгляд стал отстраненным, будто она лихорадочно прокручивала в голове все последние события.

— Бабуля, вот поэтому я и говорила тогда о «высоком» ... — вырвалось у меня; слова застряли в горле, будто пытаясь облечь в форму смутные предчувствия. — Меня пугает наше положение. И еще больше — то, что может грянуть.

Бабуля уставилась на меня с неожиданной пронзительностью. Ее взгляд будто прошил меня насквозь и улетел куда-то вглубь — в те темные уголки сознания, куда мы редко заглядываем даже в мыслях. В ее молчании читалось нечто куда более тревожное, чем могли бы выразить слова.

Тишину разорвал резкий дверной звонок. «Чертов клиент, ну почему именно сейчас?» — мелькнуло в голове. Я перевела взгляд между бабулей и дедом — они обменялись красноречивым молчаливым диалогом. Кивнув им занять позиции, я направилась к двери.

На пороге стоял мужчина, разительно непохожий на своего аватарного двойника. Полноватый, с бегающим взглядом, он напоминал переодетого чиновника больше, чем ухоженного светского льва с его профиля. «Ну и фотошоп же ты устроил», — едва сдержала я усмешку.

Мое внимание привлекла его нервозность: тесный пиджак, с трудом сходившийся на животе, пальцы, беспрестанно дергающие ремешок сумки, — каждое движение кричало: «Я не на своем месте».

— Проходите, — произнесла я, намеренно усиливая мистические нотки в голосе. — Всевидящая уже ожидает вашего прихода.

Клиент нервно переступил порог, его пальцы судорожно сжимали края пиджака. Я повела его по коридору, где дрожащий свет свечей отбрасывал на стены тревожные, почти осязаемые тени. Остановившись у резной дубовой двери, я трижды постучала — наш условный сигнал.

Тишина.

Затем дверь со скрипом распахнулась, и перед нами возник Николай — теперь уже не просто брат бабули, а загадочный маг в черной мантии, будто стиравшей границы его фигуры. Он чуть ссутулился и посмотрел на гостя тяжелым, пронзительным взглядом, словно видел его насквозь.

— Входите, — прошелестел он, словно голос доносился из далекого прошлого.

Мужчина неуверенно шагнул вперед, озираясь. Взгляд его сразу же притянул массивный стол в центре комнаты, покрытый багровой бархатной скатертью, словно впитавшей в себя древние тайны. На столе, будто разбросанные невидимой рукой, лежали карты Таро — колода Visconti-Sforza (точная реплика XV века) с искусственно состаренными краями. Казалось, каждая из них помнила сотни таких ночей, храня в узорах давно забытые секреты. Рядом мерцали кристаллы, преломлявшие свет свечей, а с позолоченных, потертых корешков старинных фолиантов будто доносился шепот: «Открой нас… если осмелишься».

Я скользнула за тяжелую бархатную портьеру, скрывавшую нашу «кухню магии». Здесь, в полумраке, ждали своего часа инструменты иллюзий:

Техника обмана — скрытые механизмы с дистанционным управлением, дым-машины, ультрафиолетовые прожекторы, замаскированные под старинные канделябры.

Звуковая магия — миниатюрный синтезатор с библиотекой «потусторонних» эффектов: от шепота умерших до демонического хохота в темноте.

Наблюдение — три монитора с разными ракурсами, чтобы анализировать каждую микрореакцию клиента: подергивание века, нервный тик пальцев, изменение ритма дыхания.

Николай театральным жестом указал гостю на кресло:

— Присядьте, — его пальцы скользнули по деревянной поверхности, будто пробуждая дремавшие в ней силы. — Начнем же…

Клиент напрягся. Представление началось.

Тихий гул наполнил комнату — я запустила низкочастотный генератор, создающий едва уловимое ощущение тревоги. В углу едва слышно зашипел дым, рождая причудливые очертания в полумраке.

Николай склонил голову, его пальцы сложились в странном жесте — то ли молитвенном, то ли заклинательном. В его позе внезапно проступила многовековая мудрость, хотя всего минуту назад он ругался на заедающую дым-машину.

— Здесь обретают ответы даже на незаданные вопросы, — его голос зазвучал с неожиданными обертонами, будто исходя сразу из нескольких точек комнаты. — Всевидящая почти с нами... Она уже в пути.

В этот момент я включила генератор тумана. Струйки дыма начали медленно виться вокруг ножек стола, подобно призрачным змеям. Затем я добавила звук — раздался глухой шепот с обрывками фраз: "...он не знает..." "...опасность близко...". Я приглушила свет, оставив только трепещущее пламя свечей, отбрасывающее тревожные тени.

Клиент резко сглотнул. Его пальцы вцепились в край стола, белея в суставах. Глаза лихорадочно метались, пытаясь найти источник шепота — звук странным образом скользил за его взглядом от стены к стене с неестественной точностью.

Тишину разорвал скрип двери.

На пороге стояла фигура в черной мантии, расшитой древними символами, уходящими в глубь веков. Бабуля двигалась театрально медленно, ее руки едва заметно дрожали — не от возраста, а от сдерживаемого смеха. Николай с комичной почтительностью бросился к ее стулу, помогая усесться.

— Вы ищете то, что от вас скрыто, — ее голос лился густо, словно темный мед. — Но знайте: некоторые двери лучше оставить закрытыми…

Я внесла финальный штрих — кристаллы на столе вспыхнули ледяным сиянием. Клиент резко вдохнул, будто подавился воздухом, и откинулся на спинку кресла, словно получил удар в грудь.

По сценарию мы должны были обыграть его проблемы с бывшей женой — в таких историях всегда хватает недомолвок, а значит, подошли бы любые шаблонные фразы. Но опыт подсказывал: человек, оставшийся без ответов, всегда жаждет новой зацепки — даже самой призрачной.

— Дар велит работать через кристаллы, — провозгласила бабуля, возлагая на них ладони и закатывая глаза так, что виднелись только мутные белки. — Ваша жена… — голос ее стал вибрирующим, — она хранит тайну. Тайну, которая может перевернуть вашу жизнь… Кристаллы показывают… знаки. Ее появление в вашей судьбе неслучайно. Она не оставит вас… не оставит попыток…

«Только не говори сейчас про деньги! — пронеслось у меня в голове. — По сценарию — она скучает!»

Я прильнула к монитору, где в режиме реального времени анализировались микродвижения клиента. Его зрачки неестественно расширились, пальцы впились в ткань брюк — классические признаки панического страха.

— Что вы имеете в виду? — наконец спросил он, устав ждать продолжения.

«Стоп. Ты что-то знаешь... — молнией пронзила мысль. — Слишком резкая реакция. Будто мы задели что-то важное, но прошли мимо сути. Осторожнее... Еще слово — и он сорвется с крючка».

— Забей на текст, — прошептала я в микрофон. — Здесь все не так. Бабуль, он боится не алиментов и не скандалов. Он боится ее. Будто она… не человек. Может, они развелись потому, что она пыталась его… — голос сорвался на полунамеке.

Губы сами собой сжались до боли. В голове метались обрывки догадок: почему от одной мысли о ней у него зрачки расширяются? Так сильно любил, любит... ненавидит. Почему он не сказал «бывшая»?

Татьяна едва заметно кивнула, медленно двигая руками в воздухе над кристаллами. Дым из диффузора, управляемого программой, начал складываться в почти осязаемый женский силуэт.

— Она… никогда не уходила по-настоящему, — голос бабули вдруг стал хриплым, будто ее кто-то душит. — Вы чувствуете ее дыхание за спиной, когда гасите свет? Она наблюдает… ждет вашей ошибки, чтобы… наслать…

Клиент вскочил так резко, что стул с грохотом упал на пол. В его глазах читался животный ужас — тот, что пробуждается только перед лицом смерти.

— Не порчу, не порчу! — я чуть не прокусила микрофон.

Бабуля фальшиво закатила глаза, изображая «видение», но уши ее были напряжены, ловя мою подсказку. Я быстро добавила звуковой эффект — тихий, едва различимый женский смех разнесся по комнате.

Николай съежился. Бабуля, с мастерством «возвращаясь из транса», выжидала дальнейших действий от меня.

— Спроси... — выдавила я в микрофон, добавляя в аудиомикс смех. — Спроси, как часто она бывает в его спальне. И не куксись, это догадка, пусть и тупая, но нам нельзя ошибиться.

Николай съежился, когда женский смех прополз по стенам, словно сквозь щели. Бабуля, «выходя из транса», театрально пошатнулась:

— Скажите... — ее голос дрогнул с идеальной фальшью, — сколько раз за эту неделю... она прикасалась к вам?

В комнате повисла тишина. Даже генератор тумана затих. Ответ не заставил себя ждать: клиент будто сбросил с души тяжелый камень, выдохнул, судорожно прохрустел пальцами — и выдавил:

— Каждую. Проклятую. Ночь, — он разжал челюсть с таким усилием, будто ломал замок. — Она... трогает мое лицо, когда я засыпаю.

Его слова прозвучали с неожиданной искренностью, будто он наконец-то ощутил, что его понимают. Но вместо прояснения ситуации это лишь усилило мое смятение. Почему такая реакция? Что мы случайно задели?

Бабуля — точнее, наша "главная медиум", — замерла, будто натянутая струна. Я ощутила, как по спине побежали липкие мурашки. Одна ошибка — и клиент сбежит, оставив нас без жизненно важного гонорара.

Контроль. Тотальный контроль. Ногти впились в ладони. Татьяна с ее театральным образованием была настоящим проклятием: дашь отрепетированный текст — она его "украсит" дешевыми паузами; подготовишь идеальный сценарий — она выдаст его с неподдельным пафосом, от которого клиенты зевают. А самое страшное — ее привычка выдавать гипотезы за готовые ответы, словно она действительно что-то видит.

Я работала иначе. Как карточный шулер, вычисляющий блеф по микродвижениям: дрожанию ресниц, изменению ритма дыхания, едва заметному подрагиванию губ. Факты — лишь каркас. Истинное искусство — заставить человека уверовать, что ты читаешь его как раскрытую книгу. И для этого требовались нервы, закаленные в жидком азоте.

— Бей прямо в цель, — прошептала я, наблюдая, как на экране скачут показатели его пульса. — Спроси, чего он боится на самом деле. Иначе будем гадать до второго пришествия.

Бабуля сделала глубокий вдох, будто черпая силы из самого воздуха. Ее взгляд — этот идеально отрепетированный сплав мнимого сострадания и мудрости — замер на клиенте. Сложив руки в театрально-молитвенном жесте, она произнесла:

— Почему вы боитесь за свою жену? — и тут же, нарушив все инструкции, добавила: — Она же не демон, а просто... бывшая супруга.

«Черт!» — мысленно выругалась я, вцепившись в край консоли. — Не за жену, а ее саму! — прошипела в микрофон.

Резко выглянув из-за портьеры, я отчаянно замахала руками — еще секунда, и она бы утонула в своем «спасительном» монологе.

Мужчина вдруг выпрямился, как пружина. По его лицу волной прокатилась ярость, смешанная с чем-то болезненно уязвленным:

— Какая, к черту, бывшая?!

Бац — и тут моя челюсть буквально упала на пол. Фиг с тем, что бабуля ляпнула глупость, но почему жена — не бывшая? Он что, не в разводе? Я ошиблась? Значит, мы вообще не туда идем со своими бреднями. Мы в полной...

Бабуля уже набрала воздуха, раздувая ноздри, — я видела, как в ее глазах загорается знакомый огонек самодеятельности. Сейчас она развернет целую мелодраму о «несчастной брошенной женщине», и наш гонорар испарится вместе с доверием клиента.

Действовать надо было немедленно.

Сбросив наушники, я бесшумно выскользнула из-за кулис. Пригнувшись, как заговорщик, я подкралась к самому столу.

В воздухе повисла напряженная тишина. Бабуля застыла с глуповато-растерянным выражением. Николай замер с полуоткрытым ртом, его «дедулино» обаяние мгновенно испарилось.

Но самое странное — клиент, казалось, вообще не заметил моего появления. Его сознание, затянутое паутиной нашего мистического спектакля, полностью принадлежало мерцающим свечам и таинственным теням. Он сидел, словно под гипнозом, с пустым взглядом, устремленным в никуда.

Я чуть склонила голову и виновато произнесла:

— Простите, что вмешиваюсь, Великая Всевидящая, но весь дом наполнен таинственным шепотом. Он сказал, что мне нужно вам помочь.

Мужчина прищурился, резко повернувшись ко мне, и в его взгляде сразу мелькнуло подозрение. Он внимательно скользнул по мне взглядом — и я тут же поняла, почему.

Я совершенно не вписывалась в мистическую атмосферу. Никаких мантий, никаких символов — только поношенные джинсы да футболка с надписью «Always with you Linkin Park», которую ни к одной ведьмовской коллекции нельзя было причислить. Такой вид уж точно никак не оттенял моей роли — в этот момент я чувствовала себя актрисой, случайно попавшей не в ту пьесу.

И тут «наша актриса» неожиданно кивнула и с громким кряхтением рухнула на стол, наполовину закрыв его собой. Я застыла: «Это что еще за трюк? Элемент из самодеятельной драмы?»

Николай, сам явно ошарашенный неожиданной выходкой бабули, почти сразу подыграл ее импровизации:

— Вещай, дитя мое! — торжественно провозгласил он, широким жестом обозначая волшебство. — Луна соединилась с тобой, ее голос сейчас заговорит через тебя!

Я едва сдержала фырканье. Ну конечно, теперь я — медиум. Спасибо тебе, бабуля… Отлично. Только бы не облажаться окончательно.

Дед, похоже, тоже растерялся и неуверенно добавил:

— О, Луна, озари нас ответами!

Он закашлялся — будто смутился от этой самодельной оккультной атмосферы.

Я мысленно закатила глаза, но сейчас было не до иронии — нужно было действовать.

Я придвинулась ближе к клиенту. Он по-прежнему смотрел исподлобья, напряженно, с явным недоверием. Я намеренно смягчила голос, сделала его тише, а взгляд — открытым, почти беззащитным.

— Бывшая — это та, что ушла…

Его губы дрогнули, но в глазах вспыхнула почти злобная тревога — он явно собирался возразить. Я поспешно продолжила:

— …И неважно как, — прошептала я, не отводя глаз.

Он внезапно застыл. Жесткость в чертах лица исчезла, плечи слегка опустились — за секунду он словно постарел, усталость разлилась по его лицу плотной волной.

«Так… — промелькнуло у меня в голове. — Почему “бывшая” его ранит, от слова “ушла” он готов взорваться, а при “неважно как” вдруг расслабляется? Что он скрывает?»

— Она покинула вас год назад?.. — рискнула я предположить. Голос дрожал.

Мужчина медленно опустил голову, лицо скрылось в тени. Но я успела заметить, как дрогнули его веки — будто мои слова пробили какую-то внутреннюю преграду.

«Господи, да как же я сразу не сообразила?» — догадка ударила под дых, заставив сглотнуть ком в горле. Она не ушла. Она умерла.

Мои пальцы непроизвольно впились в подлокотники. Все сходилось: его нервный тик при слове «ушла», дрожь в голосе, когда он говорил о ее «приходах» ... Логика кричала: «Развод!». Но тело клиента выдавало куда более страшную правду — он не просто тосковал. Он боялся. Боялся этих ночных визитов, которые не объяснишь ни соцсетями, ни звонками.

«Но ведь призраков не существует... Значит, я опять где-то ошиблась? — закружилось в голове. — Пан или пропал».

Я чуть наклонилась вперед и едва слышно прошептала:

— Вы хотите узнать... — я намеренно сделала паузу, заставляя его напрячься, — ...чего она от вас хочет? Почему возвращается... из того мира?

Последние слова повисли в воздухе тяжелым грузом. Я видела, как его зрачки расширились, вбирая весь ужас невысказанного.

Его взгляд был как две открытые раны, наполненные первобытным ужасом, внезапной, жалкой благодарностью и смертельным облегчением. Беззвучно, судорожно закивал. Затем неожиданно вцепился в мою руку; его пальцы дрожали, как в лихорадке, а в глазах читалась невыносимая боль и что-то странно освобождающее — почти счастливое, прощальное. Он попытался что-то сказать, но смог лишь снова отчаянно кивнуть: только сейчас, в эти мгновения, он наконец услышал свой самый страшный, самый невыносимый вопрос.

А я.… я не понимала ровным счетом ничего. Врать о будущем — одно дело. Но разгадывать, чего хочет от него призрак... это было уже совсем другое.