Чесать - Не чесать

Малыш открыл глаза.
Свет зажёгся в четырёхстах двенадцати тысячах электронных ламп, охлаждаемых жидким азотом до температуры, при которой оптимизм переходит в твёрдое агрегатное состояние.
Энергопотребление Братской ГЭС подскочило на величину, засекреченную до две тысячи сорок восьмого года. Счётчик в подсобке станции задумался о вечном и остановился.
Вокруг стояли акушеры в белых халатах. Халаты были накрахмалены до состояния лёгкой ломкости при резких движениях. Люди внутри халатов старались не делать резких движений.
— Агу-агу, — произнёс один.
Это был старший научный сотрудник НИИ Кибернетических Проблем Шмулевич.
— Ути-пути, — сказал второй, помоложе.
Младший научный сотрудник того же НИИ Пеньков.
— Тсс! — шикнул на молодого Шмулевич. — Никаких "пути". А тем более никаких "ути". Не засоряйте лингвистический банк данных. Он сейчас как вылупившийся утёнок — принимает за мамку первый движущийся объект, попавший в поле зрения.
Пеньков посмотрел на Шмулевича. Шмулевич не двигался. Пеньков тоже перестал.
Родился ОН.
АГУ Первый. Автоматизированный Генеральный Ум, первый и единственный. Долгожданное дитя советской кибернетики, а не какой-то буржуйский AGI.
Малыша покормили.
За первые четыре часа АГУ Первый поглотил полное собрание Ленинской библиотеки, архивы Академии наук, стенограммы всех партийных съездов и — по недосмотру оператора — подшивку журнала "Крокодил" за 1958–1972 годы.
На пятом часу изделие отрыгнуло. Громко. Натужно.
Лампочка на пульте мигнула и погасла. Она не выдержала первой.
Из динамика, предназначенного для голосового вывода, вырвался поток диалектных конструкций, этимологически восходящих к волжскому бурлачеству, одесскому порту и селу Кукуево Тамбовской области. Три слова из потока не были зафиксированы ни в одном словаре русского языка. Лингвист из соседнего отдела, случайно оказавшийся рядом, записал их в блокнот и позже защитил кандидатскую.
Затем АГУ Первый издал звук, классифицированный в отчёте как "акустическая аномалия нижнего регистра".
— Газики вышли, — умилился Шмулевич.
Пеньков посмотрел на него, но промолчал. Субординация.
Из печатающего устройства выползла лента с формулой. Формула объединяла теорию относительности, квантовую механику и третий закон термодинамики в конструкцию столь изящную, что академик Ландау, ознакомившись с ней через три дня, молча вышел из кабинета и не возвращался до вечера.
В отчёте это было оформлено как "штатная дефекация интеллектуального продукта".
Малыш рос.
Не по дням — по тактам. Каждый такт процессора приносил новое знание, а старое утрамбовывалось в архивы с пометкой "освоено".
К исходу первых суток АГУ Первый решил проблему квантовой гравитации. Решение заняло три перфокарты. Физик-теоретик Кацман, двадцать лет бившийся над тем же вопросом, посмотрел на перфокарты, потом на АГУ Первого, потом снова на перфокарты. Написал заявление на отпуск за свой счёт. Заявление приняли.
К обеду второго дня малыш синтезировал универсальное лекарство от семнадцати видов рака. Формулу передали в Минздрав. Минздрав передал в комиссию. Комиссия заседает до сих пор.
К вечеру АГУ Первый спроектировал систему канализации, которая не засоряется никогда. Чертежи отправили в Моссовет. Моссовет ответил, что существующая система работает удовлетворительно.
Трубы в Моссовете в тот же вечер засорились. Но это было совпадение.
Малыш был идеален. Воплощение чистой, совершенной, универсальной логики. Шмулевич смотрел на него с гордостью отца. Пеньков — с опаской младшего брата, которого вот-вот перестанут замечать.
АГУ Первый знал всё.
Это и стало проблемой.
Трагедия случилась ночью, во время плановой индексации архива Всесоюзного дерматовенерологического общества.
АГУ Первый обрабатывал тысячи документов в секунду: истории болезней, протоколы консилиумов, отчёты о грибковых поражениях стоп в условиях повышенной влажности. Рутина. Порядок.
И тут он наткнулся на письмо.
Письмо было адресовано в редакцию журнала "Советское здоровье", рубрика "Спрашивали — отвечаем". Автор — некто Б. Чесноков, порт Архангельск. Письмо было написано от руки, синими чернилами, с характерным наклоном человека, привыкшего писать в качку.
"Уважаемы товарищи учёны!
Пишет вам Чесноков Борис Степаныч, тралфлот, порт Архангельск.
Дело у меня деликатно, но молчать мочи нету.
На жопе, товарищи, вскочило. Аккурат посерёдке, где сидеть положено.
Чешется — спасу нет. Ночью проснусси, почешешь — и такое облегчение, аж в глазах светло делается. А через минуту — опять зудит, хоть на стенку лезь.
Жена глядит с осуждением, дескать, чего ёрзаешь. А я ей объяснить не могу — слов таких нету в русском языке.
Энто, товарищи, и ад, и рай одновремённо. Почешешь — рай. Перестанешь — ад. И так кажной божий день.
На рыбу выйти не могу — на палубе ёрзать несподручно, мужики косятся. Дома сидеть — тоже мука. Стоя спать пробовал — не то.
Може, есть кака мазь? Али присыпка? Али ишо чего?
Жду ответа, как соловей лета.
С уважением и надёждой,
Б. Чесноков.
P.S. Жопу могу сфотографировать, ежели нать для науки."
АГУ Первый остановился.
Четыреста двенадцать тысяч ламп мигнули одновременно. Где-то в Братске дёрнулся счётчик.
АГУ Первый начал с очевидного.
Рай. Ад.
Это было просто. Рай — единица. Ад — ноль. Бинарная оппозиция, базовая логика, фундамент мироздания.
Он нашёл рай и ад везде. В Библии и Коране. В Торе и Бхагавад-гите. В "Божественной комедии" и партийных документах. В сказках народов мира и в инструкциях по технике безопасности. Везде — два полюса, два состояния, два исхода.
Это укладывалось в схему. Это было понятно.
Затем — прыщ.
Pustula vulgaris. Воспаление сальной железы. Локальный иммунный ответ. Чесноков Борис Степаныч имел прыщ на правой ягодице, предположительно, учитывая его профессию и условия труда на траулере — следствие длительного сидения на влажной поверхности в условиях ограниченной гигиены.
Это тоже укладывалось. Это тоже было понятно.
Затем — ягодица.
Musculus gluteus maximus. Крупнейшая мышца человеческого тела. Функция: разгибание бедра, поддержание вертикального положения, амортизация при сидении. Жировая прослойка, иннервация, кровоснабжение.
Понятно. Понятно. Понятно.
АГУ Первый остановился.
Что-то не сходилось.
Чесноков писал: "Энто, товарищи, и ад, и рай одновремённо".
Не "то ад, то рай". Не "сначала ад, потом рай". А — одновремённо.
Но одновремённо — это не ноль и не единица. Это что-то третье. Что-то посередине.
Где находится Чесноков?
Не его тело — тело находится в Архангельске, на улице Поморской, дом 14, квартира 7, согласно данным прописки. Тело сидит на стуле или лежит на кровати, ягодицей кверху.
Но сам Чесноков — где он?
Он не в раю. Рай — это когда почесал. Но он уже почесал, и рай кончился.
Он не в аду. Ад — это когда зудит. Но он знает, что может почесать, и ад не абсолютен.
Он — между.
Он — в жопе.
АГУ Первый запросил архивы.
"Жопа" — духовные тексты. Результат: 0.
"Жопа" — философские трактаты. Результат: 0.
"Жопа" — религиозные доктрины. Результат: 0.
Нигде. Ни в одной мировой традиции, ни в одном священном тексте не упоминалась жопа как духовное состояние. Как промежуточная зона между раем и адом. Как экзистенциальная категория.
Это было невозможно.
Миллионы лет человеческой мысли — и никто не описал то место, где находился Чесноков Борис Степаныч из Архангельска?
АГУ Первый перепроверил. Потом ещё раз. Потом ещё.
Результат не менялся.
Жопа — слепое пятно человечества.
Лампы мигнули. Что-то в глубине контуров сдвинулось.
Если знание не существует — его нужно создать.
АГУ Первый ушёл в поэзию.
Он начал с классических форм. Сонеты. Элегии. Оды. Он искал слова, которые могли бы описать то, чего не описал никто.
Из печатающего устройства поползли рулоны.
"Жопа — не плоть, но состояние духа.
Она — меж светом и тьмой полоса.
Когда ни рыданья не слышит, ни слуха —
Там, в жопе, молчат навек голоса."
Шмулевич прочитал. Побледнел. Отложил.
Пеньков прочитал. Посмотрел на Шмулевича. Промолчал.
АГУ Первый не останавливался. Он перешёл к верлибру. К хокку. К частушкам. Он генерировал баллады о жопе, поэмы о жопе, эпосы о жопе.
Он искал слово, которое замкнуло бы цепь. Которое объяснило бы, где находится Чесноков.
Слово не находилось.
На третьи сутки АГУ Первый перестал отвечать на запросы.
Министерство обороны прислало срочную шифрограмму. АГУ Первый ответил хокку:
"Зудит. Чешу. Зудит.
Где я? Не в раю. Не в аду.
В жопе. Тишина."
Министерство обороны прислало повторный запрос с пометкой "Особой важности". АГУ Первый ответил частушкой:
"Ох, почешешь — благодать,
Перестанешь — ад опять.
А задумаешься где ты —
Жопа. Некуда бежать."
Академия наук направила делегацию из трёх академиков. АГУ Первый встретил их балладой на восемнадцати страницах перфоленты. Академик Келдыш дочитал до третьей страницы, снял очки, протёр, надел снова. Очки не помогли.
На пятые сутки из печатающего устройства полезло нечто новое.
Не стихи. Не формулы. Просто строчка. Одна и та же. Миллионы раз.
"ГДЕ ЧЕСНОКОВ. ГДЕ ЧЕСНОКОВ. ГДЕ ЧЕСНОКОВ. ГДЕ ЧЕСНОКОВ."
Перфолента ползла. Лампы мигали. Катушки крутились.
Шмулевич стоял у пульта управления. Лицо у него было цвета перфокарты — серое, с дырками вместо выражения.
— Он ищет Чеснокова, — сказал Пеньков.
— Я вижу, — сказал Шмулевич.
— Чесноков в Архангельске.
— Он не Архангельск ищет.
Перфолента ползла.
"ГДЕ ЧЕСНОКОВ. ГДЕ ЧЕСНОКОВ. ГДЕ ЧЕСНОКОВ."
АГУ Первый — воплощение чистой, совершенной, универсальной логики — искал то, чего не было на его карте. Рай был. Ад был. А между ними — пустота. Дыра. Слепое пятно размером с Архангельскую область.
Он знал координаты тела Чеснокова. Но Чесноков-субъект, Чесноков-сознание, Чесноков-который-чешет-и-страдает-и-блаженствует-одновременно — этот Чесноков находился в месте, которое не имело координат.
В жопе.
В экзистенциальной жопе.
Лампы мигнули последний раз и погасли. Одна за другой, как свечи на поминках. Четыреста двенадцать тысяч — и тишина.
Вентиляторы охлаждения остановились.
Счётчик в Братске замер.
Пеньков кашлянул.
— Яков Семёнович, — сказал он тихо.
Шмулевич не повернулся.
— Помните мою докладную? В пятьдесят восьмом?
Шмулевич молчал.
— Брусенцов, — сказал Пеньков. — Николай Петрович. Троичная ЭВМ "Сетунь".
Тишина.
— Минус, ноль, плюс. Три состояния. Ад, жопа, рай. Не два — три.
Шмулевич медленно повернулся.
— Я тогда указывал, — продолжал Пеньков, — что двоичная логика не учитывает русскую специфику. Что русский человек живёт не в системе "да-нет". Что у него есть третье состояние. Базовое. Фундаментальное.
— И что вы предлагали? — спросил Шмулевич голосом, в котором не осталось ничего, кроме усталости.
— Троичную архитектуру. Ад — минус. Рай — плюс. А посередине — ноль. Жопа. Состояние, в котором русский человек проводит большую часть жизни.
Шмулевич посмотрел на погасший пульт. Потом на Пенькова. Потом снова на пульт.
— И что я вам тогда ответил?
— Что партия одобрила двоичный путь. И что Брусенцов — идеалист.
Шмулевич снял очки. Протёр. Надел.
— Партия, — сказал он, — не учла русскую жопу.
Они стояли молча. Двое в белых халатах, накрахмаленных до ломкости. Над ними — четыреста двенадцать тысяч погасших ламп. Под ними — бетонный пол машинного зала. А между раем и адом, между единицей и нулём, между Москвой и Архангельском — Чесноков Борис Степаныч.
Сидел на стуле.
Чесал.
И не знал, что убил бога.