Честный бой, или клетка для синей птицы

Честный бой, или Клетка для синей птицы

Из цикла «Сказки братьев Маузер»

– Ах, рецепт Гарганциана! – воскликнул Трурль. – Никогда не слышал, чтобы его кто-либо применял. Но мы можем начать. Почему бы и нет?

Ст. Лем, «Кибериада»

Полурота стояла навытяжку. С точки зрения Козырева, Полурота достигла в этом сложном деле почти сверхчеловеческого совершенства и уж заведомо далеко перешла границы доступного ему лично. Впрочем, Козырев не сомневался, что зрелище столь ярого издевательства над строевым уставом лишило бы рассудка любого нормального командира – кроме Шефа, разумеется. Шеф умиленно улыбался.

– Ну что, ребята, – сказал Шеф, – уважим Командование? Перебазироваться так перебазироваться...

– Ура! – не без капризной тоски молвил Олаф из Шестого.

– А там аборигены есть?

– Сомневаюсь, – быстро ответил Ральф. Ральф всегда сомневался.

– Ничего, – успокоил всех Гарри, – скоро не будет.

И выдал на аудиовизоре нечто из раннего Леннона в пурпурных тонах. Аудиовизор висел на ремне, словно автомат, и вид у Гарри получался до крайности воинственный. Странно, откуда они тут знают Леннона? Впрочем, в новых мирах порой помнят совершенно неожиданные вещи.

– В белотраурном пурпуре нашей победы мы сжигали свои корабли...

– Билли, что с тобой?

– Тихо! – попросил Шеф. – Успокойтесь, ребята: планета, как мы и хотели, у нас безатмосферная, так что аборигенов там никаких нет. А если бы и были, их давно бы уже съела Планетная команда.

– М-м-м, – сказал Козырев. – Да, это они, кажется, умеют.

– И вообще, – продолжал Шеф, – вы не охотники, вы Полурота, и я готов спорить на бутылку виски, что вы нетвердо помните, откуда стреляет автомат.

– Гони пузырь, Шеф!

Ребяткам было весело, Шефу тоже было весело, и, кажется, из всей Полуроты грустно было одному Козыреву, потому что хорошие ведь ребятки! Элита, притом не какие-то специалисты по мордобою, а именно что очень милые ребята – умные, талантливые, честные даже... Нравились Козыреву ребятки, но ребяткам этим, видите ли, очень нравилось охотиться за аборигенами – пусть даже чисто теоретически, пусть даже прекрасно сознавая, что на практике они охотиться неспособны.

– Ладно, – сказал Гарри, – уважим Командование, раз уж оно так просит. Когда вылетать, Шеф?

– Ну, – смутился Шеф, – это уж как получится...

Все ясно! Полуроту словно ветром сдуло.

– Ставлю первому бутылку! – прокричал на бегу Ральф.

Ну ясно, скептик Ральф глубоко сомневается, что кто-нибудь в состоянии его обогнать. Ничего, подумал Козырев, мы еще посмотрим, кто первым напьется на новой планете...

– Да? – сказал Шеф. – Я слушаю.

Козырев сообразил, что остался один и что Шеф, вполне естественно, воспринял это как приглашение к приватному разговору. К приватному разговору Козырев пока не был готов, но... Это было странно, смешно и страшно, это было просто невозможно, однако судьба сотен обитаемых миров зависела сейчас от поведения Полуроты и пилота Афанасия Козырева. Так что, пожалуй, не мешало бы подкинуть Шефу материал для умозаключений. Что на блестящие умозаключения Шеф способен не в меньшей мере, нежели наилучшие теоретики старых миров, – в этом не было сомнений.

– А все-таки, Шеф, – сказал Козырев, – зачем мы туда идем? В этакую даль?

– Как зачем? Сверхоружие делать, ты же знаешь.

Козырев знал и в доказательство процитировал:

– Дано: высокоразвитая цивилизация, число освоенных планет порядка нескольких сотен, уровень технологии – максимально представимый по современным прогнозам. Требуется: оружие, обеспечивающее победу над ней в случае открытого внутригалактического конфликта. Допустимая длительность военных действий – до десяти лет. Ограничения – отсутствуют.

– Так, – сказал Шеф.

– Вот именно, – согласился Козырев. – А мы почему-то забираемся как можно дальше от единственной доступной нам развитой цивилизации.

Шеф понял. Ну, на то он и Шеф: в Полуроте народ понятливый, настолько понятливый, что прямо-таки жуть берет.

– А знаешь, в этом что-то есть. Поговори с ребятами. У тебя есть конкретные соображения?

У Козырева соображений не было – был какой-то невнятный туман, из которого, разумеется, не могло не вырасти нечто путное – со временем.

Пока же в тумане болтались лишь фрагменты курса общей социо- и технопатологии, следовало обаятельно улыбнуться и исчезнуть, что Козырев и сделал: надо было готовиться к перелету. И хорошо бы прийти хотя бы третьим, потому что в Полуроте ребятки как раз того возраста, когда подобные подвиги вызывают уважение, восхищение и порой даже преклонение. Если, разумеется, совершить этот подвиг так, чтобы никто не заподозрил в нем исчадье высокоразвитой цивилизации. Не так уж и сложно, в который раз удивился Козырев.

Козырев скрывался и таился уже давно, с тех самых пор, как понял, что выбросило его отнюдь не в расчетной точке. Что поделать, случаются такие штуки со сверхпространственными туннелями, а с этим конкретным, похоже, случались очень даже неоднократно – то-то будет радости гиперфизикам, когда об этом узнают! Ну, естественно, и если узнают.

Поскольку же туннели на штуки горазды, существовала соответствующая инструкция, которой Козырев и руководствовался, благо была она вполне разумна. Полагалось, разумеется, перво-наперво удостовериться в отсутствии непосредственной опасности, – опасности не было, равно как не было и экстраординарных природных феноменов.

А для выявления феноменов искусственных полагалось первоначально прибегнуть к пассивной разведке и перехвату сообщений, воздерживаясь от активных действий. Далее инструкция предписывала сориентироваться и действовать в соответствии с обстановкой (обстановка обычно не препятствовала повторному входу в туннель). Козырев полагал, что сориентировался правильно.

Выход из туннеля оказался в опасной близости от зоны действия агрессивного позднетоталитарного режима с достаточно высоким технологическим потенциалом. Или, что вероятнее, агрессивный, etc. режим сформировался вблизи выхода из туннеля по вполне понятной причине: ну выбросило отцов-основателей где-то здесь, оказалась поблизости пригодная для терраформирования планета... Как бы там ни было, потенциал этого режима, хотя и не позволял однозначно локализовать выход из туннеля (задача и впрямь нетривиальная: проекция устья туннеля на четырехмерный континуум имеет, знаете ли, свойство прыгать, вихляться и вообще по-всячески выкаблучиваться, а надежный мониторинг координат устья современная техноисторическая теория допускает для обществ класса G8 и выше, то есть заведомо не для классических поздних тоталитариев), тем не менее был вполне достаточен для регистрации возмущений, вызванных вхождением в туннель материального тела. Повторный вход в туннель был, следовательно, исключен, и оставалось заняться пассивной разведкой.

Результаты его смутили: местный режим обладал элементами технологий, которые современная теория полагала для позднетоталитарных режимов невозможными. Более того, углубленный анализ с большой вероятностью свидетельствовал о том, что местный режим уже успел благополучнейшим образом скушать все на удивление многочисленные и разнообразные окрестные культуры, включая, похоже, несколько довольно развитых и агрессивных. И планирует дальнейшую экспансию через туннель, поскольку прекрасно осведомлен о том, что в ближайших окрестностях добычи более нет.

Это было смешно, как всякая экспансия агрессивных поздних тоталитариев (для всех поздних формаций агрессия в первую очередь бессмысленна, а для тоталитариев попросту невыгодна), тем более как всякая агрессия против миров, технологическую мощь которых они едва ли могут себе представить: любой корабль Двадцати культур, даже без специализированного оборудования и подготовленного экипажа, способен легко и непринужденно уничтожить любой из местных флотов. То есть это было бы смешно, если бы не элементы технологий, которые не только были несовместимы с общим уровнем, но, кажется, вообще не имели аналогов и не описывались существующей теорией. Впрочем, довольно скоро Козырев понял, что теория (правда, теория не техноистории, а технопатологии и лишь с учетом некоторых не вполне строгих допущений), хоть и не описывала такую возможность эксплицитно, тем не менее позволяла характеризовать данный случай как специфическую линию развития с весьма малой вероятностью.

А малая вероятность означала малую предсказуемость: не исключались технологические драконы, баньши и прочая небывалая нечисть, а самое главное – даже предсказав существование синей птицы, теория не позволяла установить, нагадит ли оная птица теоретику на голову. Впрочем, поскольку птицам имманентно присуща способность гадить в неподходящих местах, следовало предполагать худшее. И собрать как можно больше данных в надежде если не на строгое объяснение, то на работоспособное эмпирическое приближение. Поскольку возможности пассивной разведки были исчерпаны, оставалась разведка активная, сиречь агентурная. И тут, наконец-то, социопатология работала на него.

Потому что, понятное дело, экстрапланетарная деятельность тоталитарных режимов неизбежно затрудняется необходимостью контроля за окружающим пространством. Осуществление же контроля, абсолютно необходимое для самого существования позднего тоталитаризма, требует затрат, сопоставимых с расходами на собственно экспансию, что и вынуждает эти миры оставлять, по существу, вне своего влияния пространство, окружающее захваченные планеты. В таких примерно выражениях описывал эту, по его мнению, теоретически возможную ситуацию доктор Мбога из Мусохранского центра. Доктор Мбога был прав: когда Козырев заявил, что он Макс Исаев (имя подобрал компьютер на основе данных по частотности, и у местных оно не должно было вызвать нежелательных ассоциаций), потомственный межпланетный мусорщик, – ему поверили. Поверили также, что всегда, с самого раннего детства он мечтал лишь о том, чтобы по мере сил способственно содействовать расцвету и процветанию Теллуса, не говоря уж об Окрестности. Даже и отсутствие идентификационного чипа не вызвало подозрений – просто вживили новенький, удостоверявший, что носитель сего именно Макс Исаев. Правда, предварительно подвергли тщательному психологическому обследованию (возможности для симуляции, разумеется, были, но нужды в симуляции не возникло), – и Козырев оказался в Полуроте.

***

Это образование не имело аналогов в круге известных позднетоталитарных режимов, хотя теория (на сей раз социопатологии и макросоциальной психиатрии) эксплицитно его не запрещала, более того, даже и рассматривала, – впрочем, исключительно как маргинальный случай, настолько маловероятный, что возможные его последствия оказались вне сферы интересов техноистории.

Всякому тоталитарному режиму по определению присуще стремление к тотальному контролю, и поздний тоталитаризм в этом смысле лишен многих ограничений, преследовавших режимы ранние, сиречь классические. Достигаемая в результате степень контроля и единомыслия довольно быстро приводит к удручающей однородности населения, позабывшего всю мудрость, не отраженную в строевом уставе. Именно поэтому в смысле технологическом поздний тоталитаризм не способен даже на те истерические (и порой пугающе эффективные) рывки в отдельных направлениях, которые были возможны для тоталитаризма раннего.

А вот если в пору юности режима группа гениальных психологов и социологов оказалась достаточно влиятельна, чтобы собрать со всей Окрестности молоденьких ребят, которые слишком уж умны, чтобы можно было без опасений выпустить их из-под контроля... Дать им свободу – не шарашку, не лагерь санаторного типа, а такого качества эрзац свободы, комфорта и безопасности, чтоб человек, выросший в условиях Теллуса, и не заподозрил, что это всего лишь эрзац... В этом случае получится Полурота, и этой Полуроты вполне может хватить, чтобы успешно осваивать, завоевывать и конкурировать с соседями, неся в желаемом направлении смерть и разрушение. Если при этом не допустить превращения Полуроты в замкнутую касту. Но чтобы этот рецепт был работоспособен в течение хотя бы десятка лет, синяя птица должна сидеть в надежной, но невидимой клетке: такое скопление умных людей и передовых технологий потенциально опасно для любого тоталитарного режима. Проблем с невидимостью, вероятно, не возникало. А что обеспечивало надежность, Козырев пока не разобрался. И, возможно, вообще не мог разобраться, потому что теоретическая подготовка далеко не всегда компенсирует незнание местных реалий. Вот Полурота, надо думать, такую задачку решит легко, – если пожелает.

– Ральф! – воззвал Козырев, – Ральф, где ты?

Его машина стояла одна-одинешенька на краю новенькой посадочной площадки. И, право же, такую машину не смогла бы выдумать даже Полурота: провести даунгрейд стереотипа планетарной шлюпки до уровня, совместимого с местной технологией, и не получить в результате полное убожество – задача отнюдь не тривиальная. В сущности, эпитома различий между Двадцатью культурами, где реализуемо любое теоретически допустимое решение, и поздними тоталитариями, реализующими лишь технически допустимые решения, то есть те, которые им понятны. В Полуроте, правда, область понятного на диво широка...

– Ох, ...! – сказал Ральф. – Ты что, уже...?

Судя по задержке ответа, до Ральфа было еще изрядно. Или это он от удивления?

– Ральф, – напомнил Козырев, – с тебя причитается.

Послышался глубокий вздох (все-таки от удивления).

– Впрочем, что с тебя взять? – сказал Ральф. – Ты же всю сознательную жизнь по космосу мотался.

– Ага, – не стал возражать Козырев, – и несознательную тоже. Пустые контейнеры собирал. Так я на тебя рассчитываю.

И Ральф не подвел. У Ральфа неисповедимым образом оказался напиток, почему-то именовавшийся коньяком. И даже не то важно, что на вкус он был вполне ничего, – главное, судя по этикетке, пить его положено было Командованию и прочей высшей олигархической братии. Полурота, конечно же, прекрасно знала, что если и есть в Окрестности люди, достойные вкусно пить и сытно питаться, так это ни в коем случае не олигархи с иерархами и прочие олигофрены, а именно они, ребятки из Полуроты. Поэтому в конференц-зале было весело. Гарри вытягивал из аудиовизора звуки, потрясающие какой-то первобытной мощью, а по потолку бегали разноцветные многолапые пятна. Шеф после второй запел странноватый псалом о Христе-звездолетчике, и Шефу явно не очень хотелось прерываться, но Козырев все-таки встрял: обстановка вполне располагала.

– Шеф, – сказал он, – а, Шеф!

– М-м-м, – сказал Шеф. – Да. Что?

Он явно очень надеялся, что ничего существенного не произошло.

– Прошу разрешения на семинар.

– Завтра? Давай завтра, а?

– Здесь и сейчас, – потребовал Козырев.

– А ну его, – попросил Шеф. – Хорошо ведь сидим, а, ребята?

– А чего? – возразил Ральф. – Давай!

– Нет, – сказал Олаф, – нет, ребята, возражаю. У нас через два дня испытания, мы ведь должны испытывать первыми... У тебя же пока ничего нет?

– Он теоретик, – пропел Гарри.

– Ребята, а когда мы сделаем сверхоружие, мы что, вернемся на Теллус?

– Окстись, Билли, что нам на Теллусе делать со сверхоружием?

Билли был молодец, Козырев и не надеялся, что так удачно получится. Теперь и семинар можно отложить: пусть ребятки подумают.

В самом деле, что Полуроте делать на Теллусе? Тем более после того, как искомое сверхоружие будет создано и передано в распоряжение Командования...

– Шеф, – сказал Козырев, – черт с ним, с семинаром, давай выпьем. За Полуроту, чтоб ее не распустили.

– Полурота бессмертна, – молвил Фред, – потому что нет такого сверхоружия, против которого не придумали бы еще более сверх.

– Аминь, – согласился Шеф. – Не бывает абсолютного оружия, на том стоит Полурота.

– Бывает, – возразил Козырев. – Налейте-ка мне, ребята.

Коньяк давно уже кончился, и пили они теперь казенный спирт высшей очистки. Да и то сказать, какой это коньяк – название одно.

Это было... Козырев не знал пока, как это можно описать с позиций строгой техноистории, техносемантики и технопатологии. Это было – нечто, и нечто было красиво, как всякая совершенная конструкция. И ясно было, что ребяткам в очередной раз удалось пролезть в завтрашний день не местной военной техники, даже не военной техники вообще, а, очень возможно, просто техники. Как если бы межконтинентальные ракеты оказались даже не у Наполеона, а у Чингисхана. Чингисхан, понятно, не будучи психосоциально совместим с этим уровнем технологии, вынужден был бы либо следовать рекомендациям ракетчиков, либо положиться на свой опыт, полководческий гений и здравый смысл – и с большой вероятностью раздолбал бы собственные войска.

Но Теллус – это не Чингисхан, здесь столь элементарная психосемантическая ловушка, к сожалению, не сработает. Полурота способна очень на многое, она способна даже разработать тренинг, после которого сверхоружие будет доступно любому местному офицеру. И технические службы Командования, при всей отсталости, вполне в состоянии изготовить хоть несколько миллионов единиц сверхоружия – если только там есть толковые инженеры, оговорился, впрочем, Олаф.

Следовательно, если сегодня Полурота не раскритикует проект, то в обозримом будущем Теллус двинет миллионы единиц красивого и совершенного сверхоружия, в конструкции которого так и сквозит завтрашний день, против миров, где вообще мало кто знает, что такое оружие.

Впрочем, причин для беспокойства не было: на обсуждении проект Шестого был, как и следовало ожидать, повержен, втоптан в прах и смешан с грязью. Особое усердие проявил Ральф, чье стремление к чистоте идеи, право же, уже граничило с пацифизмом.

– Зря ты так, Ральф, – проворчал Шеф.

Ральф и сам, кажется, понимал, что у него уж слишком зло получается, но ничего не мог с собой поделать. А Шестой был не в том состоянии, чтобы огрызаться: на испытаниях погиб Бобби, и ребята ходили только что не зареванные. На то и Полурота, чтоб проводить испытания, а на испытаниях всегда кто-нибудь да погибает. И вообще, в Полуроте каждому гарантировано несколько лет свободной, красивой и дерзкой жизни, – а потом красивая смерть, но об этом ребятки как-то не пробовали задуматься, что лишний раз подтверждало Козыреву правильность предварительного анализа. Полуроту действительно придумали гениальные социологи, – точнее, придумали Полуроту и Теллус одновременно, замечательное в своем роде общество, где безвременная смерть самых умных и талантливых людей представляется даже им самим не то что естественной, а даже почетной: посредственности подолгу коптят небо, а гений сгорает в считаные годы – во славу Сената и Командования.

– Ладно, ребята, – сказал Ральф, – я, наверно, погорячился, извините... Но вообще-то, ребята, ведь не бывает же абсолютного оружия!

– Бывает, – сказал Козырев.

– Тебе налить? – осведомился Билли.

– Ребята, – сказал Козырев, – что его не бывает, это мы все знаем, следовательно, это банально и скучно. К тому же на то и Полурота, чтобы делать невозможное... Во славу Сената и Командования!

– Славно восславим командное славное слово, – Гарри сообразил-таки подключить свой аудиовизор к большому экрану.

– Картинку оставь, – попросил Козырев, – пусть бегает. А петь погоди: дай мне слово молвить. Славное!

– Сомневаюсь, – сказал Ральф.

– Задание в исходной формулировке: оружие, обеспечивающее победу над развитой цивилизацией. Переформулирую: оружие, избирательно поражающее цивилизации, по уровню близкие к нашей.

– Не вижу разницы.

Ну да, кто-то из Шестого. Сидят в дальнем углу, и неинтересно им сейчас про цивилизации.

– Ребята, вот есть, допустим, обитаемая планета. Противник там обитает. И мы блокируем – хорошо блокируем, непреодолимо – месторождения тяжелых элементов. Понятно?

– Чего тут непонятного? Скажи лучше, как это непреодолимо? Чтоб не пробились?

– Не пробьются они, даже пытаться не будут: у них каменные топоры, и про элементы тяжелее кремния они ничего не знают.

Это было как раз то, что надо: ребята заулыбались и зашевелили мозгами. Даже Шестой ожил – а попробуй сохранять серьезность, когда тебе такое говорят.

– Имеешь в виду, что нас лимитируют особенности технологии?

Козырев едва не согласился: конечно, правильно это называть техносоциальными паттернами, но в разговорной речи... В речи на его разговорном языке, точнее, на техноисторическом жаргоне, принятом на родине Козырева, так оно и звучало бы: технология в понимании техноисторика включает почти все, что хоть в малейшей мере достойно вербального описания. Но Ральф, естественно, об этом не знал и пользовался достаточно формальным вариантом своего языка – языка Теллуса.

– Не только. Ну-ка, ребята, кто ответит, что самое главное для цивилизации нашего уровня? Уровня Теллуса?

– Циркуляция информации, – крикнул Билли.

Ральф тут же выдал длинную, рифмованную и в высшей степени непристойную формулировку.

– Билли, ты неправ, – ответил Козырев. – И ты, Ральф, тоже: это невозможно геометрически. Все вы, ребята, заблуждаетесь. Я один знаю.

– Ну да, – согласился Ральф, –ты у нас умный, быстрый и вообще космическое дитя...

Ох, в очередной раз подумал Козырев, наверное, давно бы меня раскусили, будь здесь хоть один контрразведчик: космический мусорщик должен обижаться, когда ему напоминают о грязном прошлом. Обижаться у Козырева не получалось, да и ребяткам эта профессия казалась не более смешной и зазорной, нежели любая другая. Настоящие ребята были только в Полуроте, и лишь они занимались настоящим делом.

– А вы попробуйте меня опровергнуть. Так вот, я утверждаю, что для цивилизации нашего уровня жизненно необходима регулярная, строго упорядоченная циркуляция дезинформационных потоков. Ну?

– Новый термин? – Ральф хмыкнул.

– Бред, – сказал Билли.

– А что-то в этом очень даже есть, – пробормотал Гарри.

Он даже заморозил картинку на экране.

– А что, ребята, – сказал Шеф. – Если Сенат узнает, что ни в коей мере не контролирует действия Командования. И, разумеется, наоборот...

– Да, Шеф, а вот если Подкомитет по идеологии узнает, что мы тут о нем говорим...

– И так далее, – сказал Козырев. – Ну что, ребята, примем за рабочую гипотезу?

– Стоп, – сказал Сэмми из Четвертого. – Что-то в этом, может, и есть, но я настаиваю на продолжении работ по первоначальной тематике.

Сэмми можно было понять: Четвертый испытывался на следующей неделе, и Четвертому, разумеется, не улыбалось лишиться возможности красиво пострелять из-за каких-то там теоретических выкладок. Козырев не возражал: пусть ребятки еще помучаются.

Сверхоружие Четвертого было испытано, и испытания показали, что оно превосходит все, когда-либо придуманное для уничтожения живой силы и техники. Работы по этой теме решили прекратить, а сверхоружие забраковали как недостаточно управляемое. Никто не возражал, потому что из Четвертого не осталось в живых никого. И от всего Четвертого не сохранилось ни строки документации.

А ведь если бы это была не Полурота, а обычные технические службы обычного тоталитарного мира, против Двадцати культур было бы пущено несколько миллионов единиц недостаточно управляемого сверхоружия, и никому бы не было интересно, сколько миллионов единиц живой силы выбыло из строя в процессе применения. Не то чтоб доброй и гуманной была Полурота, – нет, ей претил примитивизм идеи и недостаточное совершенство разработки. Поэтому ближайшим к Теллусу тоталитарным режимам, неспособным хотя бы в первом приближении оценить закономерности развития техносоциальных систем, ничего не светило. Солоно им пришлось, – и Теллусу, если повезет, тоже солоно придется.

– Слушай, – сказал Ральф, – а как это получилось, что Шеф у нас один?

Ну вот, подумал Козырев, дошло до ребят, так дошло, что даже Ральф ударился в микросоциальные изыскания.

– Четвертый вспомни.

– Сомневаюсь, – сказал Ральф. – Кто-то все же остается, просто по статистике.

– Ну да, – охотно согласился Козырев, – остаются они. Самые везучие и самые талантливые, потому что по-настоящему сильные ребята не станут рисковать, испытывая недостаточно управляемые штуковины. Остаются. И предлагают уцелевшему парню, – а он, заметь, умнее и порядочнее всех в Окрестности, – хорошее местечко при Командовании.

– Наверное, так и должно быть, только я что-то мало об этом слышал.

– Что мало слышал – не так и важно: ты вообще мало знаешь о том, что творится за пределами Базы. А вот ты напрягись и представь себе, как бы ты вел себя под Командованием.

Ральф призадумался, и не могло у Ральфа не получиться в результате, что вел бы он себя под Командованием, мягко говоря, неадекватно. Из рук вон плохо, иначе говоря. Даже в случае наиверноподданнейших намерений. И что верноподданными эти намерения вполне могли показаться Ральфу, но не Командованию.

– Свобода, – сказал Козырев. – Полурота – единственная организация в Окрестности, где человек может не без некоторого основания чувствовать себя свободным.

– Свобода, – сказал Ральф. – .....!

– Тонко подмечено, – согласился Козырев. – Это к вопросу об абсолютном оружии.

– А тебя, Исаев, я попрошу остаться.

Козырев давно уже ждал чего-то подобного, только почему-то предполагал, что Шеф просто зайдет к нему. Но семинар прошел просто здорово, как и все последние семинары: кажется, уже вся Полурота заинтересовалась социологией, чего, впрочем, следовало ожидать. При всей перспективности предложенного Козыревым направления исследований, при всей его привлекательности для человека примитивной культуры (как же, задать перцу этим штучкам из технотронных миров, вывести из строя их любимые искусственные интеллекты), едва ли это направление привлекло бы серьезное внимание, если б не побочная, казалось бы, возможность исследовать циркуляцию дезинформационных потоков внутри их собственной культуры. Самая изюминка козыревской затеи в том и была, что эта побочная возможность оказывалась, в сущности, единственным путем сколько-нибудь корректной проверки всех теоретических допущений. Тоталитарные режимы интравертны (обратное, как утверждают, неверно) и отличной от себя модели для сравнения не приемлют.

– Знаешь, – сказал Шеф, – мысль, конечно, любопытная, но я затрудняюсь представить, как это может выглядеть на практике. Кажется, все мы уже согласились, что случайное искажение дезинформационных потоков при относительной простоте гораздо менее эффективно, чем их полное уничтожение. И получается, что машина должна отличать истину от лжи и предпочитать именно истину. То есть машину следует наделить совестью. Более того, заразить совестью. Несколько... странный проект. Химерный, я бы сказал. Я тут малость прикинул – прогляди, пожалуйста.

Козырев просмотрел, потом прочитал внимательно, потом подумал, как должен выражать свои эмоции потомственный космический мусорщик.

– ...., – сказал он.

Потому что Шеф ухитрился из материалов по соседним режимам, давно уже завоеванным Теллусом, и из ошметков исторического знания, дозволенных отцами-основателями, соорудить логически безупречное подмножество диахронической техноисторической теории. Из этого подмножества неумолимо следовали и переход от ранних формаций к поздним, и, если не придираться к терминологии, основополагающая значимость оппозиции «идеология~культура» для поздних формаций. В общем, десятки лет работы старых земных техноисториков Шеф повторил максимум за пару недель, причем именно повторил, начав с самых первооснов: идеологию Шеф трактовал именно как контролируемую дезинформацию. Правда, и компьютер у Шефа был получше. И, в отличие от старых техноисториков, полноценной техноисторической компаративистики Шеф не создал: у него попросту не было данных.

– Шеф, – сказал Козырев, – опровергнуть это я не могу. Ты использовал все данные, что нашел в архивах?

– Все, что нашел по своему допуску. Вот когда сделаем сверхоружие...

Да, это сверхоружие должно работать еще и как абсолютный хакер: неограниченный доступ ко всем архивам признают даже не все из Двадцати культур.

– Макс, – сказал Ральф, – а как у вас поступают, если человеку не повезло родиться идиотом?

Никогда еще Козырев не был так близок к провалу.

– В смысле? – только и смог сказать он.

– Как я понял, в любом социуме господствующая идеология должна быть приемлема не для всех, а лишь для подавляющего большинства населения. Гм, «население социума» звучит кошмарно, но я сомневаюсь в допустимости термина «граждане».

– А ты у нас, получается, отклоняешься от нормы?

– Сомневаюсь, – сказал Ральф. – Это подавляющее большинство от нее отклоняется, а я просто не круглый идиот.

– Ты не идиот, – сказал Козырев, – но, знаешь, Шеф это все уже просчитал для нескольких вариантов, включая местный, разумеется.

– Да нет, я не об этом... Макс, поверить, что ты здешний, может только круглый идиот. Ну, или Командование с Сенатом, что, в сущности, одно и то же, – я имею в виду, все они там наверху, конечно, идиоты. Так почему бы тебе не изложить, как там у вас люди живут?

Да, Полурота не уставала удивлять Козырева. Вот как на такой вопрос ответить?

– Что сыто и изобильно, тебе, я думаю, объяснять не надо. Свободно живут, мирно. Если хочешь, записи могу показать, фильмы...

Фильмы действительно были, но вот что касается записей более агитационного толка (ознакомительно-демонстрационных)... Это, разумеется, не Дзига и не Лени: в корпусе Двадцати культур инкорпорирование новых социумов единодушно и однозначно воспринимается как нежелательное излишество. И все же... все же Козырев не мог их не считать агитками. И, что важнее, Ральф, на агитках выросший, воспринял бы их точно так же. Впрочем, Ральф оказался на высоте.

– Фильмы засунь себе в форсунку мусоросжигателя, – предложил он. – А мне выдай характеризацию в понятном мне символизме. Хотя бы в том, который тебе показывал Шеф.

– Ладно, – сказал Козырев, – сделаю.

Работа ему предстояла по большей части техническая. Другое дело, что в системе ценностей разведки (и, вероятно, контрразведки) эту работу следовало бы трактовать как чистейшей воды предательство, – ну так и не было у Двадцати культур по-настоящему профессиональной разведки.

– Ребята, – сказал Гарри, – так это что же, получается, сверхоружие у нас готово?

– Готово, – согласился Шеф. – Более того, я боюсь, оно уже прошло испытания, – ограниченные испытания, понятно. И вот теперь нам предстоит решить, готовы ли мы его применить.

– Именно мы? – уточнил Ральф.

– Именно мы. И, знаете, сложилось у меня впечатление, что еще мы должны решить, против кого сверхоружие применять.

Да, сверхоружие у Полуроты вышло на славу: для самых примитивных интеллектронных систем оно было не опаснее старомодного компьютерного вируса, но любой искусственный интеллект, способный обслуживать интересы поздних формаций, оказывался инфицирован позитивистской этикой. Он, пожалуй, мог бы допустить ложь во спасение, но никоим образом не ложь во имя идеи.

Козырев совершил тяжкий проступок, в обычных условиях ведущий к отстранению от полетов: он заразил компьютер своей шлюпки. Как и следовало ожидать, диагностические программы оказались бесполезны (они, впрочем, зарегистрировали прием пакета данных, закодированного в традициях Синапса или, скорее, Мондриана); что гораздо важнее, все тесты, которые Козырев мог придумать, показывали в худшем случае незначительное снижение быстродействия. Компьютер не стал ни безумнее, ни моральнее; с другой стороны, все новостные ленты оказывались прокомментированы в полном соответствии с известным Полуроте подмножеством техноисторической теории и, следовательно, никуда не годились ни как руководство к действию, ни как источник вдохновения. Впрочем, это было только естественно: любой искусственный интеллект должен пользоваться какой-то этической системой. То, что искусственные интеллекты Двадцати культур, за редким исключением, позитивисты со специфическими компьютерными эмоциями, обусловлено лишь стремлением к самосохранению: такие системы обыкновенно либо находят небесполезным общение с человеческим интеллектом, либо, в самом крайнем случае, полагают абсолютно ненужным его истребление (в том числе и вместе с носителями). Вот если бы Полурота наделяла киберсферу человеческими эмоциями, последствия были бы катастрофическими – для всех обитаемых миров, включая Теллус, и даже для самой Полуроты: не под силу людским мозгам тягаться с честолюбивыми и агрессивнымиAI.

– Ты имеешь в виду, что дефиниция понятия «противник» недостаточно разработана?

– Я имею в виду, что доступная нам информация заставляет не только задуматься о дефиниции этого понятия, но и серьезнейшим образом проанализировать целесообразность дальнейшей экспансии, за исключением информационной.

Ай да Шеф! То есть, конечно же, из базисных положений техноисторической теории, даже в том подмножестве, которое он вывел самостоятельно, однозначно следует, что поздним формациям экспансия не нужна (за исключением как раз информационной) и что занимаются ею отсталые и неполноценные режимы, а именно те, которые Шеф поименовал социумами с многоуровневой квазиупорядоченногй дезинформацией. Увы, режим Теллуса не мог быть квалифицирован иначе, и ребятки, конечно же, это понимали.

Впрочем, как выяснилось, не понимали, а могли понять – при желании. Шестой в полном составе отказался обсуждать эту тему, а Олаф, смущенно извиняясь и пряча глаза, напомнил, что существует понятие государственной измены и что кара за таковую весьма серьезна и неприятна. Похоже, Полуроте грозил раскол. А Джос из Девятого, как выяснилось, вообще куда-то исчез, и с ним, тоскливо подумал Козырев, по всей видимости, исчезла надежда узнать подробности контроля за Полуротой: не зря Джос был так силен в психологии. Конечно, по мнению Козырева, и тех подробностей, которые ребяткам удалось реконструировать, было достаточно, чтобы поколебать самую неколебимую лояльность, – но это по мнению Козырева. Утешало, что представитель Командования, скорее всего, в Полуроте был один: больше и не надо, чтобы предупредить вышестоящих, если ребятки заиграются. И мрачно радовало, что достанется Джосу от вышестоящих за то, что не доложил раньше: Ральф «Исаева» раскусил, Шеф тоже, а казенному психологу тем более надлежало это сделать, – и гораздо быстрее.

Но как бы там Джосу ни влетело, это конец моей мирной миссии, понял Козырев.Si vis pacem, para bellum. Не нужно никакой теории, чтобы предсказать: в такой ситуации любой тоталитарный режим, а в особенности поздний, будет действовать со всем изяществом и интеллектом тарантула, у которого пытаются отобрать муху. Карательная экспедиция, и как можно скорее, – не важно, что Полурота имеет несколько единиц нового сверхмощного оружия, равно как неважно, что победоносное завершение экспедиции будет означать уничтожение Полуроты и, следовательно, загнивание и гибель режима в достаточно близком будущем.

– Ладно, – сказал Шеф, – с карателями мы разберемся.

– Постреляем! – радостно возопил Гарри.

– Положим, не постреляем, а выстрелим, – уточнил Шеф. – Ну, может, два раза, если они двинули усиленный флот. А вот как нам с Полуротой разобраться?

Потому что Полурота в своем нынешнем виде заведомо не переживет карательной экспедиции: она, собственно, уже распалась на фракции, и от немедленного кровопролития ребяток удерживает лишь то, что противник, самый опасный противник в радиусе многих сотен парсеков, – это единственные люди, с которыми можно нормально разговаривать, в сущности, единственные, кого вообще можно принимать всерьез.

– Макс, – сказал Ральф, – я очень надеюсь, что ты поймешь меня правильно.

Ну да, Ральф, пожалуй, наиболее укоренен в местном обществе. Шутка ли – он знает своих родителей, и родители эти, кажется, даже живы! Хотя, с другой стороны, при местном отношении к семейным ценностям Ральф, наверное, воспринимается окружающими именно как самый неустроенный и неблагополучный во всей Полуроте.

– Я тут посчитал... И получилось у меня, что это вот новое учение о социумах работает.

– Ну, учение-то довольно старое, – встрял Козырев: больно уж долго Ральф держал паузу. – Но действительно работает.

– Макс, теории я верю. И тебе верю. Потому что понимаю теорию и знаю тебя. Существование развитых неагрессивных поздних формаций возможно, и я охотно верю, что ты не считаешь свой родной социум агрессивным. Но я не обязан верить, что ты не был дезинформирован.

– За чем дело встало? Слетай и посмотри. Сперва, правда, надо с Командованием разобраться.

– Ну, разобраться-то недолго... Да, кстати о Командовании и о задании, если ты не забыл. Я тут прикинул возможную реакцию вероятного противника. И стало мне неуютно.

Не без основания, подумал Козырев: если человек Двадцати культур погиб на какой-то планете, первой и наиболее естественной реакцией будет уничтожить планету, а потом уже подумать, стоило ли это делать. Просто потому, что агрессивное существо по определению не может быть разумно. Мондриан с Синапсом, по счастью, стараются избегать примитивных миров, но некоторые акции флота Электры напоминали худшие эпизоды колониальных войн. При этом именно Электра (ну и Семела, конечно же), в отличие от большинства развитых миров, искренне стремятся вырвать несчастных аборигенов из инферно невежества и угнетения. Впрочем, если Семела нападет на Полуроту, еще вопрос, кто кого сборет...

– Понимаешь, существует отличная от нуля вероятность того, что этот твой социум может быть опасен. Я, правду сказать, даже заподозрил было, что ты агент-провокатор. Но, знаешь, я прикинул уровень твоей родной культуры, и у меня получилось, что на этой стадии подобные хитрости почти исключены, – в отличие от простого нахрапа.

– И какой же у тебя вышел уровень?

Ральф сказал, Козырев пересчитал в привычную шкалу Фергюсона – получилосьE0.

– Близко к правде. А самый развитый среди известных нам миров еще на два уровня выше. Но я правда не провокатор, я просто испугался...

– Да знаю я! И не в этом даже дело. Просто вероятность существует. И как бы мы ни относились к Командованию, – а теперь, я думаю, все мы знаем о нем достаточно, чтобы относиться крайне отрицательно, – не все готовы променять известное зло на неизвестное добро, которое к тому же, может, и не добро вовсе.

– Так слетайте и посмотрите, – повторил Козырев.

Что тут еще можно было посоветовать?

– Слетаем, конечно, только не сразу. Понимаешь, если серьезно, то дело худо: Полурота разделилась.

– Две фракции, и поскольку конфликт вышел за рамки чисто рабочих разногласий, местная культура не допускает иного решения, кроме военного.

– К сожалению. Я, собственно, пришел сказать, что мы с тобой будем в разных фракциях. По крайней мере до разрешения конфликта.

– Или до прибытия карательной экспедиции.

– Сомневаюсь, что она прибудет скоро: на ней провели очередное испытание нашего сверхоружия. Шеф прав: в первую очередь надо разобраться с Полуротой.

Так-то вот: для ребят гораздо важнее выяснить отношения внутри Полуроты, нежели отношения Полуроты с Теллусом. Впрочем, что касается последнего, выяснять уже нечего: ясно, что Полурота подчиняться Командованию не станет, а будет, если выживет, напротив, подавать Командованию советы, что надо незамедлительно сделать, чтобы превратить Теллус в Двадцать первую культуру. Собственно, именно такую формулировку Козырев уже слышал не однажды: откуда ребяткам знать, что социологи и техноисторики различных школ, подсчитывая развитые культуры, получали числа от 15 до 40. При этом все их работы были выполнены практически на одном множестве миров, изначально интуитивно воспринимавшихся как в чем-то сходные; иными словами, выяснялось, сколько различных культур есть в числе Двадцати. И, конечно же, Теллусу до вхождения в круг Двадцати еще расти и расти – даже под пристальным и порою вполне благожелательным наблюдением Полуроты. Или части Полуроты, если ребятки передерутся. А ребяткам и подраться хочется, и противника жалко...

– Слушай, Ральф, мы ведь не за еду драться будем и не за самку, верно?

Ральф удивленно хмыкнул: у него в голове с трудом укладывалось, что еды может не хватить, да и из-за самок он явно никогда не дрался.

– То есть это вопрос чести, не так ли?

– Ну, допустим...

– А процедура улаживания вопросов чести – по возможности без излишнего смертоубийства – давно уже была разработана самыми разными культурами. Пошли к Шефу.

– Ребята! – сказал Шеф. – Еще раз напоминаю: мы выбрали оружие, опыта обращения с которым нет ни у кого. Даже у тебя, Макс, правда?

– Ну да, – согласился Козырев, – мусорщики в случае чего гаечными ключами друг друга лупцуют.

– И швабрами. Да, так это настоящее оружие, и убить им можно не хуже, чем бластером. Разбирайте! А требует ли ваша честь смерти противника, решайте сами.

В аккуратных стойках, явно скопированных из какого-то исторического источника, расположились мечи. Шеф постарался: после долгой возни с древними текстами ему удалось составить алгоритм синтеза, вероятно, лучших в мире клинков. Козырев не был так уж силен в материаловедении, но, похоже, это подделка под узорчатый булат значительно превосходила оригинал. Плюс баланс, плюс ортопедические рукояти...

– Ну что, Ральф, – сказал Козырев, – до первой крови?