Честь имею

Писательская организация Энска пахла старой бумагой, пылью и давно ушедшим девятнадцатым веком. Горожане давно не выстраивались в очереди за книгами местных авторов, но сам этот особняк с лепниной, спрятанный в тени старых лип, казался городу необходимым — как старинные часы, которые могут отставать, но без которых дом кажется мертвым.

Игорь Сергеевич Иванов стоял у окна своего кабинета и смотрел на опускающиеся в свете фонарей снежинки. Под ребрами снова тянуло — глухо, навязчиво. Утренние слова кардиолога всё ещё звучали в ушах: «Третий звонок, Игорь Сергеевич. Выбирайте: либо кресло председателя, либо возможность дописать ваш роман. Времени мало».

Иванов руководил этим литературным кораблем более двадцати лет. Его проза была похожа на его взгляд: спокойная, глубокая, с той тихой русской печалью, которую не вытравить никаким прогрессом. Но сейчас судно гибло: на рифы его хладнокровно направил собственный протеже председателя, которому Иванов доверил штурвал.

Давид Аронович Смирнов начинал со стихов, в которых амбиции заметно преобладали над мастерством. Он сам вышел на Иванова: принёс рукописи, попросил совета, потом стал появляться снова — то с вопросом, то с предложением помочь. Звонил, справлялся о здоровье, безвозмездно брал на себя организацию литературных гостиных, вкалывал на фестивалях. Был полезен. Был нужен. Был рядом.

Иванов, заметив в Смирнове цепкость и деловую хватку, увидел в нём полезную силу — человека, способного двигать дела, пока сам председатель занят творчеством. Он помог с рекомендациями, ввёл в нужные московские кабинеты, выбил первые творческие награды. Давид умел быть благодарным — во всяком случае до поры.

Поэзия вскоре наскучила Смирнову — в ней было слишком много души и слишком мало прибыли. Чутко уловив ветер перемен, он сменил изящную словесность на брутальную «окопную» прозу. С началом СВО, когда государству потребовались не тонкие метафоры, а звучные лозунги, Давид Аронович оказался в первых рядах: грант от Президентского фонда культурных инициатив не заставил себя ждать.

Сам он пороха никогда не нюхал, но мастерски компенсировал отсутствие фронтового опыта густым державным пафосом и звенящей риторикой. Распробовав вкус бюджетных денег, Смирнов осознал, что кресло председателя — это не только почёт и слава, но и золотой ключ к дверям, которые прежде были для него закрыты.

Пока Иванов ходил по врачам, Смирнов, ставший его заместителем, постепенно переключал нити управления организацией на себя. Действовал он современно и цинично.

Одной из первых его жертв стал поэтический фестиваль «Ромашковое поле». Этот праздник существовал в Энске десятилетиями, задолго до появления Давида, но Смирнов быстро вычислил: это великолепная площадка для нужных знакомств в литературном мире. Пользуясь тем, что председатель кочует по врачебным кабинетам, Смирнов тихо перекроил состав жюри, введя туда полезных столичных критиков и чиновников. Очень скоро он начал искренне относиться к фестивалю как к своей личной вотчине. Когда же Иванов попытался мягко напомнить, что «Ромашковое поле» — это всё-таки детище местной писательской организации, Смирнов посмотрел на него со снисходительным ледяным удивлением:

— При всём уважении, Игорь Сергеевич, лично вы к этому фестивалю уже не имеете никакого отношения.

Задолго до этого Смирнов изящно исполнил поручение Иванова — осовременить союз и создать сайт: домен, хостинг, почту и сообщества в соцсетях он просто зарегистрировал на своё имя. Деньги на оплату исправно брал из общих взносов, но ключи от цифровых дверей положил в собственный карман. Ощутив власть, он начал затягивать петлю. Тогда же у него появилась еще одна полезная привычка: скрытно работающее приложение на смартфоне теперь заботливо фиксировало каждый телефонный разговор с коллегами по цеху. Смирнов тщательно архивировал чужие слабости, оговорки и неосторожные жалобы на Иванова. Медленно, как плющ, он оплетал организацию, отсекая неугодных и формируя свиту из обиженных писателей.

Понимая, что время уходит, Иванов вызвал к себе Нину Петрову.

Нина Алексеевна писала лаконично, скупо, отсекая от текста всё лишнее, словно скальпелем. В ней самой не было ни капли сентиментальности, зато было редкое умение смотреть в суть вещей и гасить чужие истерики одним спокойным взглядом.

Она села в старое кожаное кресло, сложив руки на коленях.

— Я ухожу, Нина, — тускло произнес Иванов. — Мотор не тянет. И я вижу, к чему Давид ведет дело. Прошу тебя, возьми руль. Стань временно исполняющей обязанности. Иначе он разорвёт организацию на части.

Петрова посмотрела на его посеревшее лицо и коротко кивнула:

— Я сделаю всё возможное.

Но было поздно.

На ближайшем правлении, когда Иванов тяжело поднялся и объявил о передаче полномочий Петровой, Смирнов даже не шелохнулся. Лишь выдержав паузу, он медленно встал, оправил лацканы безупречного пиджака, скользнул по Иванову насмешливым взглядом и бросил в напряженную тишину зала:

— Что ж. Воля руководителя. Честь имею.

Он театрально поклонился и вышел.

А вечером того же дня в официальном писательском чате начался ад.

Смирнов был слишком умен, чтобы пачкать руки открыто. Он лишь аккуратно дергал за ниточки личных сообщений, впрыскивая яд в уши своей свите.

Этой ночью он пустил накопленный арсенал в ход.

Сначала в общем чате появились вырванные из контекста обрывки аудиозаписей, где старики-писатели неосторожно жаловались друг на друга. А когда градус истерики достиг предела, Смирнов нанес Петровой прицельный удар.

Нина Алексеевна смотрела на экран смартфона, который истерично вибрировал на столе. В самом центре цифровой бойни висел скриншот. Это была их со Смирновым частная переписка двухлетней давности. Тогда, в минуту редкой откровенности, Нина написала ему, что устала от графомании в союзе и что местной литературе не хватает свежего воздуха.

Смирнов выложил этот фрагмент в открытый доступ, сопроводив коротким комментарием:

«Коллеги! Полюбуйтесь, как отзывается о вашем выстраданном творчестве госпожа Петрова. Я долго хранил молчание ради мира в организации, но истина дороже: защитим наши ценности достойно!»

Этого хватило. Энские литераторы сбросили маски интеллигентности. В ход пошли заглавные буквы, оскорбления, угрозы.

«Иванов и его прихлебатели — шакалы, выжившие из ума!» — строчил Прокофьев, автор краеведческих книг по истории Энска.

«Эта Петрова — Гидра! Она всегда нас презирала!» — вторил ему кто-то из молодых.

В мешанине из слов «предатели», «стерва» и площадной брани этот аккуратный скриншот чужого доверия выглядел особенно тошнотворно.

Несколько дней Нина Алексеевна наблюдала за этой вакханалией. Она читала сообщения людей, с которыми долгие годы пила чай за одним столом, и почти физически ощущала, как комната наполняется липкой грязью. Она могла бы стиснуть зубы, сделать ответные снимки экрана, пойти на войну, доказывая, что ее слова вырвали из контекста.

Вечером она включила настольную лампу. Свет выхватил из полумрака стопку чистой бумаги. Нина коснулась верхнего листа. Он был прохладным и ослепительно белым.

Ради чего она вообще стала писателем? Точно не ради того, чтобы оправдываться перед теми, кто читает украденные письма и ковыряется в чужом белье.

Она открыла чат и набрала всего одну фразу:

«Я снимаю свою кандидатуру и отказываюсь от должности врио. В такой организации мне руководить нечем».

Узнав об этом наутро, Иванов не сказал ничего. Он просто опустился на пол в прихожей своей квартиры, хватаясь за грудь. Скорая забрала его, мигая синими огнями, а на рабочем столе так и остался лежать недописанный роман, придавленный остывшей чашкой чая.

Казалось, Смирнов взял партию. Кабинет председателя был у него в кармане.

Но он не учел одного: не все в Энске сошли с ума. Группа старых авторов молча собрала доказательства звериной переписки в чате, выписки о приватизированных доменах и группах, упаковала это всё в тяжелый почтовый конверт и отправила в Москву. В центральное правление Союза.

Решение, пришедшее из столицы, коснулось шеи Смирнова ледяным металлом чиновничьей гильотины. Коротко, сухо, без эмоций: действия по присвоению ресурсов признать рейдерскими; категорически не рекомендовать кандидатуру Смирнова Д.А. на пост председателя ни при каких обстоятельствах.

Прочитав письмо, Смирнов побелел. Захлопнув крышку ноутбука, он откинулся в кресле. Истерики в чате мгновенно прекратились, самые грязные сообщения были трусливо удалены. Он понял, что переиграл сам себя. Дверь в «высший свет» на время захлопнулась. Но Смирнов терпелив — власть в Москве когда-то сменится, и вновь придет его время.

Сегодня в организации Энска стоит тяжелое, как перед грозой, безмолвие. Смирнов затаился. Он не отдал пароли от сайта, не вернул почту. Подобно дракону, чахнущему над крошечной горсткой золота, он сидит в тени своего украденного цифрового королевства. Вечерами он уходит в прослушку: сотни гигабайт архивных звонков, папки, рассортированные с пугающей аккуратностью. Он коллекционирует чужие голоса и ждет.

Но это уже никого не волнует.

Настоящая литература пишется теперь в других местах. Она возвращается туда, где ей и место — в тишину тесных квартир. Там, в свете ночных ламп, мерцают экраны и стучат клавиши. Далеко от интриг, чатов и людей, которые на каждом углу кричат о чести, давно забыв, как пишется это слово.