Честь императрицы

Сергей Челяев

Цикл: Детективы под вуалью - I

Честь императрицы

Роман

«...Если царствовать значит знать слабость души человеческой и ею пользоваться, то в сём отношении Екатерина заслуживает удивления потомства. Её великолепие ослепляло, приветливость привлекала, щедроты привязывали. Самое сластолюбие сей хитрой женщины утверждало её владычество. Производя слабый ропот в народе, привыкшем уважать пороки своих властителей, оно возбуждало гнусное соревнование в высших состояниях, ибо не нужно было ни ума, ни заслуг, ни талантов для достижения второго места в государстве».

А.С. Пушкин

Пролог

Очаровательная молодая женщина свесила руку с постели и осторожно нащупала бокал вина на прикроватном столике. Ее нежная грудь, округлая и крепкая — французский стиль! — при этом коснулась грозди винограда, и розовый сосок вздрогнул и отвердел.

Вот еще новости, усмехнулась про себя дама, оглаживая свою шелковистую кожу и презрительно косясь назад, в глубину алькова. Там, разметавшись на перине, громко посапывал молодой человек — мускулы рельефно бугрились на его руках молотобойца, расшитый воротничок был разорван, а на щеках медленно увядал румянец греховной ночи. Женщина некоторое время с сожалением рассматривала спящего любовника, после чего сокрушенно поджала губы.

— Телок... право, чистый телок!

И лениво шлепнула кавалера по губам — пора просыпаться, милый.

Графиня Наталья Казарина, статс-дама и первая красавица императорского российского двора, чувствовала себя прескверно. Ее очередной кавалер, поручик Быков, которого привела верная товарка, княгиня Изотова, оказался в полном соответствии со своей незатейливой фамилией скучным, однообразным и с полным отсутствием любовного воображения — все лишь одно и тоже норовит, прости господи! В итоге ночь неуемных, безудержных ласк обернулась головной болью, а тело болело, точно Казарину до утра валяли по холодному каменному полу. Ох уж эти мне офицерики!

— О, несравненная... Нателла...

Быков тем временем проснулся и попытался вновь, в который уже раз за ночь увлечь свою прелестную подругу на атласные подушки. В настойчивости и мужской силе-доблести ему не откажешь, а вот галантности и политесу, который не только на паркетах надобен, но и в пылу любовных сражений необходим как воздух — с этим у поручика заминка вышла. Одно слово, новгородская медвежья натура да сеновальные привычки, пентюх онежский...

Кое-как отбившись и оттолкнув норовившего облапить ее поручика, Казарина с неудовольствием соскочила с кровати и скрылась за перегородкой. Быков с обиженным видом попытался, было, последовать и туда за прелестницей, однако немедля схлопотал увесистую затрещину и был с позором изгнан из кабинета. Ничего, утешится с Изотовой — у этой хромоножки Софьи ни один бросовый товар вовек не пропадет!

А как бы сейчас хотелось изящества, утонченных манер, осторожной нежности — легких прикосновений, полунамеков плоти, движений души. То, что умеют лишь они, францу...

— Чер-р-рт!!

Казарина от злости едва не заскрежетала зубами. Столь велика была ее ярость, тщательно скрываемая от мира и все еще никак не способная умереть в ее пылающем гневом сердце.

— Он нейдет из моего сердца... — прошептала она, отчаянно растирая виски. Плеснула в лицо воды с розовыми лепестками из царскосельских оранжерей. Взъерошила свою знаменитую густую каштановую гриву — оттого и прозвали львицею придворные острословы и записные пошляки. Налила и залпом осушила бокал мозельского...

Ничего не помогло. На душе, с самого ее дна медленно поднималась тяжелой мутной зыбью тоска и вожделение. И отчаяние, от несвершившегося, невозможного и желанного, пуще жизни.

— Он нейдет из моего сердца...

Причиною ее сердечной тоски был мужчина. Из тех, что встречаются женщине в жизни лишь раз, и оттого, пересекутся ли их пути, зависит все ее дальнейшее существование. Либо оно обласкано светом и теплом сбывшейся любви, либо отравлено ядом разочарования и обиды. А в этом горниле женского сердца неизбежно вызревает зерно величайшей жажды — жажды мести, и она, увы, всегда сильнее и крепче любви.

Блестящая придворная дама, приближенная императрицы Екатерины, графиня Казарина издавна славилась своими любовными победами при дворе. С некоторых пор она буквально жаждала заполучить в свою коллекцию французского дипломата, маркиза Огюста де Куртэне. Однако маркиз вовсе не спешил в объятия графини, предпочитая ее страсти, как казалось оскорбленной женщине, мелкие, ни к чему не обязывающие интрижки. И однажды дал это ей понять в открытую — отказав женщине в любви и тем самым, подвергнув себя великой опасности.

Ибо нет никого опасней раненой, разъяренной львицы. А рана сердечная — самая болезненная, оттого что никогда не заживает и вечно кровоточит горечью обиды и жаром будущей мести. Потому что этого требует львиная натура. Не зря же при дворе Екатерины II графиню Казарину за глаза прозывали львицею. Природу не скроешь, и она рано или поздно прорвется наружу — точным ударом острых гибельных когтей.

Глава 1. Капитанская дочка и семеновский покровитель

Удивительной и поистине неповторимой выдалась санкт-петербургская осень 17** года! В здешних краях, где и в августе-то дождь заряжает по десять раз на дню, нынче стояли теплые, солнечные и сухие дни. Точно лето решило напоследок взять реванш за холодный июнь, скоротечный июльские каникулы на гатчинских дачах и чахлое, чахоточное солнышко, что в последнее время редко пробивалось сквозь бастионы туч, неутомимо ползущих с запада по серому, безрадостному небосклону. А теперь глаз ликовал при виде березок, нет-нет, да и поблескивающих осенним золотом, красных кленовых эполетов и тучных садов по обе стороны дороги, усеянных наливными яблоками, крепкими, хрусткими грушами и особенными, желтыми сливами сорта необычайной величины и сладости, завезенного из Пруссии и голштинских земель.

Но вся это красота и плодовое изобилие вовсе не радовали Катю Михайлову, хмуро поглядывавшую из окна тряской кареты на тянувшиеся мимо выгоны и луга, нарядные палисадники господских усадеб и покосившиеся избы деревенек, фасады которых по высочайшему указу спешно красили в яркие, аляповатые цвета — дабы не смущать убогостью и беднотою своей взоры проезжавших мимо высоких господ. Катя, всю свою юность просидевшая в крохотном городишке Белорецке, в крохотной усадьбе тетки папеньки, пехотного капитана, выслужившегося из низших чинов, разумеется, не могла причислить себя к высшему свету и в мечтах. И теперь она пребывала в полнейшем недоумении: кому и зачем понадобилось посылать за нею фельдъегеря, а потом везти в громоздкой, словно грозящей в любую минуту развалиться, карете. И не куда-нибудь, а аж в Царское Село! Чего, спрашивается, ради?

— Госпоже Михайловой, дочери покойного капитана Семеновского полка, велено тотчас прибыть к его командиру и высокому покровителю. По вопросу пенсии, вспомоществования и подписания всех потребных для того бумаг и артикулов! — сухо отчеканил фельдъегерь, пожилой, молчаливый и неулыбчивый офицер со щегольским белым шарфом и кожаной сумою у пояса — не иначе, для этих самых «артикулов».

— Поезжай, голубушка, — всплакнув для порядку, благословила ее тетка Мавра Никифоровна, давно приютившая дочь своего беспутного двоюродного брата-вдовца. Как смогла, она заменила ей мать, которую Катерина вовсе не запомнила, воспитала и вырастила в отсутствии отца, прослужившего весь свой век и сложившего голову минувшею весною. Славная девушка получилась из Катерины: особенной русской, неброской красоты, при взгляде на которую, однако ж, надолго теплеет на сердце, и приходят странные воспоминания — светлые, потаенные, казалось, уже совсем забытые.

Помолившись, собрали Катю в дорогу, благо сборы были недолги, и вещей — всего-то баул с одеждою да фамильные бумаги, для выправления наследства, буде возникнут неизбежные в таких случаях загвоздки да проволочки. Одно смущало старую тетку: в редких письмах и еще более редких наездах в отпуск ее беспутный братец никогда и словом не обмолвился, что служит в славном Семеновском полку.

— Тяну помаленьку лямку, и ладно, — обычно отговаривался он на вопросы Катеньки про битвы, пальбу, походы и прочие тяготы армейской службы. Пехотный капитан — не велика птица, и вряд ли может мечтать о маршальском жезле в своем кирзовом ранце. Да и пора потрясений и великих государственных переворотов миновала. В Российской империи после великого усмирения разбойного вора Емельки Пугачева тишь да гладь, и все блестящие карьеры уже свершены.

Но беда подкарауливает человека подчас и средь бела дня. Печальное известие о смерти папеньки точно ударило Катерину ножом под сердце — тогда она впервые ощутила свое одиночество в этом мире и смертную тоску.И вдруг — таинственный курьер из самого Санкт-Петербурга!

— А чего они хотят, этот ваш полковой командир и... покровитель? — то и дело спрашивала девушка посыльного офицера. — И где он квартирует, этот полк?

— Насчет господина командира и покровителя — мне то неведомо, — всякий раз отвечал ей офицер, хотя, признаться, и на некий странный манер. Командир — еще ясно. Но причем здесь, спрашивается, покровитель? Он что, святой Георгий-Победоносец? Или какой-нибудь блаженный Семен?

При этой мысли Катя не удержалась и прыснула. Слава богу, вовремя успела прикрыть рот ладошкой! А куда же все-таки держит путь возница?

— В Царское Село, — пробурчал офицер, точно услышав затаенные мысли девушки. И крякнул в седые, вислые усы, делавшие его похожим на знатного польского пана — только еще жупана не хватает, а сабля есть!

Фельдъегерь и впрямь был вооружен, хотя вряд ли он нуждался в особой защите: нападение на государственного курьера — это любому прямая дорожка на плаху, под топор палача. А прежде еще и сведешь знакомство с заплечными мастерами Иваныча — пыточных дел канцлера, как издавна прозвали на Руси Степана Шешковского, главного царского дознавателя и первого кнутобойцу.

Ого, в такую даль!

Катя никогда прежде не бывала в царскосельских краях. Но на все дальнейшие расспросы офицер только молча качал головою и равнодушно глядел в окно. И девушка очень скоро стала задремывать, покуда ее совсем не сморил чуткий, нервный сон. Окончательно она проснулась, лишь когда мимо потянулись аккуратные палисадники, фигурно подстриженные кусты и газоны, удивительно свежие и ярко-зеленые для этого времени года.

Не иначе, поливают по нескольку раз на дню. Да, садовники тут не зря хлеб жуют, решила Катя. А чего ж — здесь ведь где-то, если верить давним отцовым рассказам, имение самой государыни. «Резиденцией» называется!

При мысли о папеньке ей опять взгрустнулось. Катерина вновь ощутила себя одной-одинешенькой в этом странном, огромном мире, конечно, коли не брать в расчет тетку.

Однако долго печалиться ей не дали. Лошади встали у парадного двухэтажного здания красного кирпича, ни дать ни взять присутственный дом для начальственных господ!

— Велено доставить пред их высокие очи прямо с дороги, потому как время зело дорого, — предупредил фельдъегерь и быстро повел девушку по коридорам. Катя только и успела, что в уборной плеснуть в лицо холодной водички да пригладить волосы. А в дверь уже требовательно стучали!

— Вот ведь чертов сухарь... — с досадою прошептала девушка и нарочно громко зажурчала водою из кувшина. Все-таки у этих военных мужланов никакого обхождения с дамами, в особенности — у старых хрычей. Не иначе, выслужился из самой что ни на есть глубинки. Как и мой... мой... батюш...

— Сударыня, поспешите, прошу вас, — на сей раз, уж совсем беспардонно, приотворив дверь, потребовал офицер.

Катерина фыркнула как кошка и, гневно сверкнув очами, бочком протиснулась меж оторопевшим служакой и косяком, основательно притиснув курьера к стене. И зашагала по коридору, печатая шаг каблучками и с любопытством оглядывая убранство.

Однако ковровая дорожка тут же свернула к дверям просторного кабинетика, уставленного дубовой мебелью с резными подлокотниками и ковром на полу с роскошным ворсом, в котором мягко утопали ноги, уставшие после долгой дороги. Едва только Катя опустилась в просторное, удобное кресло, как портьера в углу комнаты колыхнулась, и в кабинет заглянула острая как у крысы физиономия с цепким, внимательным взглядом.

Оглядев девушку и ее хмурого провожатого, мордочка удовлетворенно хмыкнула и тотчас исчезла за тяжелым бархатом. А следом за нею портьера распахнулась, и в комнату царственно и величаво вошла... высокая статная дама в зеленом охотничьем платье, отороченном золотым кружевом, но без особых вычурностей. Это было подобие семеновского мундир, только сшитого на манер амазонки.

— Так ты, значит, и есть — капитанова дочка?

Катя в ужасе пискнула и разом вскочила из кресла как чертик из немецкой табакерки.

— Государыня!.. — прошептала она еле слышно непослушными, дрожащими губами.

Дама самодовольно глянула на гостью и усмехнулась.

— Стало быть, признала? Ну, слава Богу, не забыли меня еще в России ни делами, ни обличьем!

После чего лукаво подмигнула девушке и медленно, обстоятельно опустилась на кушетку. Лицо ее восхитительно обрамляли чуть приподнятые, роскошные волосы цвета спелого каштана. Катя же стояла подле нее ни жива, ни мертва, и ей казалось, что сердце готово вот-вот выскочить из груди.

Вот тебе и святой Семен!

Катя во все глаза смотрела на женщину, правившую одной шестой частью суши. Бедной девушке казалось, что от Екатерины поистине исходило сияние. И не ей одной, между прочим!

«Прежде полагал я, что вы сродни северному сиянию, — когда-то с восторгом писал российской самодержице философ Вольтер, очарованный и слогом, и содержанием ее писем. И тут же поправлялся. — «Вы — самая блестящая звезда Севера, и никогда не бывало в целом свете светила столь благодетельного!»

Австрийский же дипломат князь де Линь удивил как-то всех, не без остроумия назвав Екатерину «Великим». И не без оснований. Незаурядные дарования, по-мужски железная воля, тонкий изобретательный ум — и все это в услужении у великого честолюбия, посредством которого эта удивительная женщина раз за разом добивалась своих целей в интересах не себя — государства! Поистине богом данная России государыня, достойная наследница и продолжательница дел другого Великого — Петра Алексеевича.

А ведь она среднего, не такого уж и высокого роста, думала девушка, испуганно глядя сквозь опущенные ресницы на свою государыню. И грудь гораздо полней, чем требуют того каноны нынешней моды, и телом дебела... Но до чего же велики голубые глаза государыни! А как высок чистый, открытый лоб ее, и как хорош в сочетании с удлиненным подбородком...

— Ну, здравствуй, девица Михайлова, — звучным, полнокровным голосом произнесла Екатерина. Голос ее, благородный стан, гордая поступь, величественные и вместе с тем спокойные черты лица, повелительный взгляд — все говорило о твердом характере государыни.

— Да ведь ты моя тезка, Катерина! — усмехнулась самодержица яркими, сочными губами. — И собой хороша, гляжу — не зря моим именем зовешься!

Куда мне до нее, отчаянно думала девушка, впервые видя эту возвышенную, лебединую шею, особенно заметную, когда императрица изредка делала плавное, изящное движение головою. Точно и впрямь белая лебедушка отряхивается от дождя, дерзнувшего пролить свои недостойные капли на это неземное совершенство!

Закусив губу, Катя глядела сейчас на свою венценосную тезку и чего греха таить — отчаянно, совсем по-женски завидовала и голубизне государыниных глаз, и правильности ее по-императорски римского носа, и очертаниям конфетно-розовых губ, приоткрывавших прекрасные, безупречные зубы, с белизною которых могла сравниться разве что белоснежная кожа Екатерины II. Поистине всем этим можно и должно было возгордиться, и потому, наверное, гордость и была написана на пышущем здоровьем лице этой невероятной женщины.