Четвероногие бойцы

Из рассказов и фронтовых дневников инструктора служебного собаководства

Нины Львовны Громбчевской

- Тётенька, - уныло тянет мальчик и в глазах его слёзы, - тётенька, Джек совсем не старый! Он и кости грызёт – только давай, и Васькиного Шарика вчера победил. А Шарик-то – во, какой здоровенный!

Мальчуган поднимает руку метра на полтора от земли.

- А Вы говорите «старый». А какой он умный! Всё понимает! Как наша курица цыплят растеряет, так он всех найдёт и ей принесёт. А как Танька, сестрёнка моя, один раз заплуталась, так Джек её нашёл и домой привёл. А Танька ревела, ревела…Тётенька, а?

Вчера этот мальчонка со своим Джеком уже был у меня, и вот пришёл сегодня. Я смотрю на Джека. Немецкая овчарка, серая, уже глубокий старик, даже глаза отдают синевой и шерсть на голове и боках почти вылезла. Но чем-то, этот по всем категориям негодный пёс, очень симпатичен мне. И я вдруг решаю взять его, хотя твёрдо знаю, что попадёт мне от командира.

- Ладно, Витя, возьму я твоего Джека. Иди записывай.

Лицо Вити моментально расплывается в широкой счастливой улыбке, и он бежит к регистрационному столу. А я осматриваю других собак.

Тогда, в 1941 году, я была инструктором служебного собаководства Осоавиахима и набирала собак для армии. Работы было очень много. Ведь каждую собаку нужно осмотреть – не больна ли, взвесить и обмерить. А собак приводили к нам великое множество. И вели они себя каждая на свой лад. Некоторые спокойно лежали или сидели у ног хозяев. Другие лаяли, рычали, рвались в драку. А третьи жались к ногам, скалили зубы и трусливо повизгивали. Ничего не поделаешь! Сколько собак – столько характеров!

Пока я взвешивала, обмеряла и делала записи в специальной ведомости, Витя помог бойцу надеть на Джека ошейник, цепь и привязал его к забору. Джек держится с удивительным достоинством, и только в глазах,прикованных к хозяину, тоска.

В тот же день собак отвезли в питомник, а я вернулась в часть. От командира я, как и ожидала, получила нагоняй за негодную собаку. И, конечно, собака эта, в числе четырёх других, досталась мне на дрессировку.

В нашей части и бойцы, и собаки проходили обучение по специальным службам. И тут главным было не ошибиться в собаке.

Мы отбирали их по породам и по характерам. Овчарки, скажем, годятся на все виды служб. Они не отвлекаются, хорошо работают, сильные и выносливые. Но, опять-таки, не из всякой овчарки мог получиться, к примеру, хороший санитар. Тут главное, оказывается, характер, и его-то и надо было угадать в собаке.

Для санитарной службы мы отбирали собак добрых, спокойных и ласковых.

Смелых и злобных тренировали для сторожевых и караульных служб.

К ездово санитарной службе готовили собак исполнительных, спокойных и выносливых.

Жадных собак, правда официально их называют собаками с усиленным пищевым рефлексом, учили подрывать танки. Здесь порода ничего не значила. От них требовалась только сила и дисциплинированность. Проводник ставил бачок с похлёбкой позади стоящей машины и потом, вместе с собакой, пролезал под танком. Собака убеждалась, что по ту сторону её ждёт угощение, и очень скоро начинала работать сама. А танк, сначала медленно, потом всё быстрее, двигался по полигону. Потом собаку приучали проделывать всё то же самое с грузом на спине.

По минно разыскной службе работали овчарки помельче или просто маленькие дворняжки. Для этих собак главным был нюх и, как и везде, дисциплинированность.

Я должна была тренировать своих собак по ездово санитарной службе. А это значило, что, прежде всего, нужно было научить их работать в упряжке.

Кроме Джека, я получила ещё одну немецкую овчарку – Найду, Улана – крупную, сильную, флегматичную дворняжку и Ромбика – лайку тёмно- серого цвета с умными хитрыми глазами, весёлой мордой, острыми ушками и задранным на спину хвостом.

Вот этих-то собак мне нужно было, для начала, сдружить между собой. Конечно, как только они встретились, так сразу и перегрызлись. Джек не был исключением. Поэтому я водила собак сначала по двое на коротких поводках. Один поводок в правой руке, другой – в левой. И так, пока все четверо ни привыкли к обществу друг друга.

А потом мы получили сани, и тут началось сущее мучение.

Собаки никак не хотели идти в одну сторону, пугались саней или ложились и тогда никакими силами не поднять их с земли. Промучилась я с ними часа полтора, пока ни привязала к ошейнику Ромбика поводок. Ромбик показался мне самым умным и энергичным псом, и а выбрала его в вожаки упряжки. Дело пошло лучше. Я погоняла собак командой «вперёд!» и сама бежала рядом с ними.

Недалеко от нас тренировал свою упряжку старшина Николаев. В питомнике он взял шестерых эрдельтерьеров, и сейчас пытался заставить их работать в упряжке. Уж очень он любил собак этой породы! Эрдельтерьеры – собаки быстрые, упрямые по природе своей, дрессировке поддаются трудно. И вот пока Николаев впереди бежит – они тоже бегут. А стоит ему сесть на нарты, как собаки тут же окружают его, помахивая обрубками хвостов, или устраивают драки.

Совсем замучался Николаев. Я занимаюсь своей упряжкой, и то и дело теряю его из вида. Вдруг, смотрю – работает николаевская упряжка! Да как работает – будто собак подменили!

- В чём дело? – думаю.

Приглядываюсь к упряжке и не выдерживаю – смеюсь. На потяг – ремень, к которому пристёгиваются шлейки собак в упряжке, положен тонкий металлический шест, а к концу шеста прикреплена корзинка, из которой торчит кошачья мордочка. Собаки бегут во всю прыть – кошку догоняют, а кошка всё время так и остаётся впереди упряжки. Конечно, в армии такого способа дрессировки не используют. Мучить кошек не разрешается. Но, надо сказать, старшина Николаев таким способом очень быстро приучил свою упряжку хорошо работать.

Прошло несколько дней. Мои собаки дружно тянули упряжь. Первым, весело задрав хвост, бежал Ромбик. За ним флегматичный Улан. По другую сторону поспевала Найда. Последним, за Найдой, я пристёгивала Джека. Получалась упряжка ёлочкой. Сильный и энергичный Ромбик казался самым прилежным и среди собак самым авторитетным. А старого Джека мне было жалко, и хотелось, чтобы нагрузка на него приходилась поменьше. Вот я и поставила его последним. Но очень скоро мне пришлось поменять их местами и ролями. К тому времени я уже могла сесть на сани и ехать. Собаки хорошо усвоили команды и тянули в полную силу. Беспокоило меня только одно. Сяду я в сани, проеду несколько километров и вижу – все собаки устали. Один Ромбик идёт свеженький. В упряжке очень важно, чтобы собаки были одинаковой силы и одинаково работали. Я стала присматриваться к своим собакам и, особенно, к Ромбику. Замечаю, что-то в его работе не чисто. А что – понять не могу.

Попросила товарищей посмотреть, и тут выяснилось, что Ромбик – просто отъявленный лодырь и мошенник. В то время, когда вся упряжка добросовестно тянула. Ромбик только делал вид, что работает. Посмотришь со стороны – лучшая собака в упряжке! Больше всех старается. Тянет постромки, грудью к самой земле прилегает, даже хвост опустит – вот, мол, как тяжело везти! А проверишь постромки, так и выясняется, что Ромбик только следит за тем, чтобы они не висели, а сам и не думает тянуть.

Вот тут и решила я поставить вожаком Джека. Через несколько занятий я убедилась, что не ошиблась. Джек и сам тянул, как мог, и упряжку сумел в повиновении держать. Особенно часто доставалось от Джека Ромбику. Как только Ромбик постромки ослабит, Джек поворачивает голову и рычит на него, а то и задаст ему трёпку. Тут уж я начеку. Слежу, чтобы общая драка не завязалась, и как бы старика Джека в ней не загрызли. Хотя, что говорить, драться он умел. Конечно, брал не силой, а сноровкой.

После нескольких таких трёпок Ромбик стал работать исправней.

Но все же мне пришлось расстаться с ним и очень скоро.

Произошло это так. Ромбик был не прочь погулять на свободе. Ошейник и цепь его не держали, потому что он мастерски умел от них освобождаться. Загородки любой высоты брал одним прыжком. Бывало, придешь запрягать собак, а Ромбика нет. Ищешь, зовёшь. Приходилось работать с тремя собаками. А только кончишь занятие и начинаешь кормить собак, так и Ромбик тут как тут. Сидит возле своего вольера и хвостом помахивает. Пробовала я его наказывать. Ничего не помогало.

И вот однажды Ромбик пропал. День нет. Два нет. Нашли его только на третий день в погребе, куда он успел прошмыгнуть за мясом. А вот выйти не смог. Дверь заперли. Вытащили мы его с отмороженными лапами. Пришлось его отправить в лазарет, и взять из питомника другую собаку.

Собак мне за войну пришлось готовить очень много и все они сражались и умирали как настоящие бойцы.

Под Дорогобужем фашисты отступали очень ходко.

Сапёры разрешили нашим частям двигаться по шоссе. Миноискатели мин не обнаружили. К счастью на шоссе в это время вышло наше подразделение с минно разыскными собаками. Собаки тотчас уселись и плотно прижали носы к земле.

Мины! Сапёры удивились. Решено было отвести собак в сторонку, и потом пустить ещё раз. Всё повторилось!

И что же? Оказалось, что шоссе заминировано деревянными минами. Конечно, миноискатели чувствуют только металлические мины, обнаружить их не могли. Легко представить себе, как были благодарны бойцы своим лохматым спасителям!

Среди этих собак особенно запомнилась мне небольшая дворняжка по кличке Аврора.

Шла Аврора по минному полю до того медленно, и до того тщательно обследовала всё вокруг, что мы даже сердились и ругали её за медлительность. Но уж там, где прошла Аврора, можно было дать полную гарантию, что мин нет. Она находила мины даже под полуметровой толщей воды!

И вот, во время очередного ветеринарного осмотра, врачи обнаружили, что Аврора совершенно слепая! Мы её ругали, а она работала, ничего не видя вокруг и полагаясь только на чутьё.

Слепых собак в армии держать не полагалось. И я, согласно приказу, должна была списать Аврору. А что значит списать? Значит, снять с довольствия. Снять Аврору с довольствия попросту значило убить её. Кому во время войны отдать собаку, да ещё слепую!? Всё это прекрасно понимали наши бойцы и потому решились на неслыханное. Приказы, как известно, не обсуждаются, а выполняются. Мы же решили просить командование не списывать Аврору, а, помятуя её боевые заслуги, оставить пожизненно на армейском довольствии. И командование пошло нам навстречу. Аврору оставили, как демонстрационную собаку, в армейском питомнике.

В июле наше подразделение выходило на передовую.

Я сижу на 45 мм пушке вместе с лейтенантом – артиллеристом и ем недозревшую красную смородину. Рядом, повеся хвосты, высунув языки и опустив головы, плетётся моя упряжка. Собаки неопределённого грязного цвета, животы подтянуты до отказа, с губ тонкой ниткой свисает слюна.

Начинаем спускаться в овраг.

Вдруг – пулемётная очередь! Кувырком лечу с пушки и прячусь в рожь. Собаки лежат рядом, нервно подрагивая и, насторожив уши. На шоссе крики, шум. С грохотом, расплёскивая суп, теряя горящие поленья, по дороге проносятся кухня и подводы с продуктами.

Трудно будет сегодня работать! Кругом открытое поле.

Время бежит незаметно. Карманы гимнастёрки оттопыриваются от бинтов, ваты, марли. Рукава закатаны. Руки, выше локтей, в крови. За спиной автомат. На поясе болтаются гранаты и фляжка с водой.

Возим. Перевязываем. Перевязываем, возим.

Ни я, ни собаки с ужина ничего не ели. Да и аппетит куда-то пропал. Только постоянно хочется пить.

Собаки работают, как черти! На поле боя идут спокойно, а как только положишь раненого, пулей вывозят его из под огня. А дальше – опять идут

Неспешно.

Вообще, собаки мои работают почти самостоятельно. Я только руковожу.

И вот, пробегая с упряжкой за очередным раненым через широкий мост, Джек останавливается, и, повизгивая, тянет меня под мост. Он впервые отказался выполнять мои приказания. Пришлось заглянуть под мост. И что же? Под мостом двое раненых лежат без сознания. Если бы ни чутьё моих собак, ни мне, ни другим санитарам не пришло бы в голову искать их там, под мостом, за полтора километра от передовой.

Вспоминается ещё и другой случай из этого боя.

Я в траншее. Рядом полулежит раненый, прислонившись к стене. Голова в окровавленных бинтах, руки висят вдоль тела. Он без сознания. Я прошу бойцов помочь мне вытащить его за бруствер. Класть на тележку приходится мне самой. Это очень трудно, потому что всё приходится делать лёжа. Пули то и дело взрывают вокруг меня землю. То подпирая плечами, то держа на шее, мне наконец удаётся устроить его.

Теперь поворачиваюсь к собакам. Они отрыли себе маленькие канавки и лежат, уткнувшись в них носами и не смея поднять головы. Чуть помахивают хвосты. Я поворачиваю упряжку и мы ползём обратно. При каждом толчке раненый стонет, мечется, а когда я останавливаю собак, чтобы распутать упряжь, соскальзывает на землю и, на минуту приходя в сознание, просит не мучать его и оставить умирать здесь. В конце концов мне приходится ползти рядом с тележкой, подталкивая её, и, целиком доверив Джеку руководство упряжкой.

За следующим раненым поехал боец Сергеев. В его упряжке тоже четыре собаки. В первой паре шли лайка Сокол и овчарка Альма. Во второй – две лайки: Ворон и Султан. Крупные, сильные подобранные в масть собаки, еще в школе они отличались особенно чёткой и быстрой работой.

Вожаком в этой упряжке была Альма. До того, как попасть в упряжку к Сергееву, Альма работала санитарной собакой. К санитарным собакам в армии особые требования. У этих собак должно быть хорошее обоняние, зрение и слух. Они должны доверчиво относиться к людям и легко к ним подходить.

После боя такая собака челноком обыскивает местность. Она не пропустит ни одного кустика, ни одной канавки. А, когда найдёт раненого, берёт в зубы бринзель – это небольшая кожаная палочка, прикреплённая к ошейнику собаки, и бежит к вожатому.

Многие бойцы были обязаны Альме жизнью.

В ездовые собаки Альму перевели после контузии. Но и в упряжке она была золотой собакой! Весёлая, ласковая, она оказалась прекрасным вожаком, великолепно справлялась со своими подчинёнными и была верным помощником Сергееву.

Долго в тот день мы бродили по полю. Спускались в окопы и лощины. Проползали под носом у немцев в поисках раненых. Усталость и напряжение брали своё. Мы двигались, засыпая на ходу.

- Вот что, ребята! – неожиданно повернулся к нам Сергеев. – Так нельзя! Давайте-ка попробуем пустить Альму. Быстро отпрягли Альму. Привязали к ошейнику бринзель и отпустили.

Долго пропадала Альма. Мы уже начали беспокоиться, когда она выскочила из кустов с бринзелем в зубах.

- Нашла! – обрадовались мы и двинулись за ней.

Она повела нас к лесу, и там, в отбитых днём у немцев траншеях, мы нашли четырёх наших раненых бойцов.

На войне никогда не скажешь наперёд, что ждёт тебя завтра. Вчера мы выиграли бой, а сегодня попали в окружение. Выходить нужно было ночами. Командование отдало приказ уничтожить собак. Они лаем могли выдать нас врагу.

Попробуйте на минуту встать на наши места!

Уничтожить собак было для нас тем же самым, что уничтожить наших товарищей бойцов. Так вот, политрук упросил командование отменить приказ. Приказ отменили, но политрука предупредили, что если собаки выдадут подразделение, то он будет расстрелян, как изменник Родины. И он согласился.

На собак надели плотные намордники, и бойцы весь тяжёлый путь, а это несколько ночей, несли их на руках.

И вынесли!

В то время шли тяжёлые бои за Калинин.

После переформирования наша рота выехала на передовую.

В бою, поднимая бойцов в атаку, упал тяжело раненый политрук. Пуля вошла у носа и вышла возле уха. Товарищи осмотрели рану и решили, что убит политрук.

Рота ушла вперёд. Ночью политрук очнулся. Трескучий мороз, тишина и только звёзды над ним. Даже пошевелиться не было сил. И вдруг он увидел, как из-за маленьких ёлочек спешит к нему лохматый зверь. Политрук закрыл глаза. Что-то нежное, мягкое и мокрое коснулось щёк и носа. Собака, тихо повизгивая, теребила его за полушубок, приваливалась к боку. Теряя последние силы, политрук достал из санитарной сумки, закрепленной на спине собаки, флягу со спиртом. Приятное тепло разлилось по телу. Сознание прояснилось. Политрук попробовал шевельнуться. Собака заюлила, запрыгала вокруг него, а потом схватила зубами бринзель и исчезла в кустах. Через несколько минут послышался скрип лыж, голоса и натруженное дыхание собак санитарной упряжки.

Политрук был спасён. А я получила следующее задание- вывезти из штаба батальона раненого лейтенанта. Рейс предстоял тяжёлый. Нужно было идти в самое пекло.

- Ну, Джек! Выручай, старина!

Джек понял, весело махнул хвостом, приложил уши – не робей, мол, хозяйка! Не впервой!

Встряхнулись и Найда с Уланом. Лизнул в лицо Цыган. Он заменил в упряжке Ромбика.

- Ко мне! Рядом! – И мы двинулись.

Поднимаемся на бугор. Ого! Какой огонёк! Воздух гудит. Низом стелется сизый пороховой дым. У меня запершило в горле. Собаки чихают.

- Лежать, Джек! – Лёгким поворотом головы и ворчанием Джек укладывает собак, а я уползаю вперёд метров на сто. Потом свищу и мне видно, как из-за сугробов, то появляются, то исчезают морды моих четвероногих помощников. Метров в десяти от меня собаки ложатся, а я снова уползаю вперёд. И так несколько раз.

Вот и шоссе. За ним траншея штаба.

- Скорее, Джек! Ко мне!

Укладываю собак в канаве и ползу к траншеям.

Досталось же бедному лейтенанту! Разорван живот. Накладываю повязку. Через минуту упряжка около меня. Бойцы помогают положить раненого на нарты, и мы трогаемся в обратный путь.

Трудный участок пути был почти позади, и, казалось, можно было вздохнуть свободней, как вдруг – миномётный налёт.

Рвутся мины, визжат осколки по каске, по спине бьёт землёй.

Снимаю с нарт раненого, укрываю его в канаве. Ложусь рядом с ним. Джек уже на мне – прикрывает меня от осколков своим телом. Остальные собаки скулят, жмутся друг к другу.

Становится тише. Вскакиваю. Укладываю раненого на нарты, хватаю Джека за ошейник и – вперёд!

Джек тяжело дышит, и как-то уж слишком низко пригибается к земле. Вдруг впереди траншея с полметра шириной. Обхода нет. Не раздумывая, прыгаю в траншею и подставляю спину. Командую Джеку «Вперёд!» Собаки прыгают. Нарты проскальзывают по спине. Теперь только скорость спасёт!

Вот и санвзвод.

- Стоять!

Собаки ложатся, а Джек валится на бок. По его спине струится кровь, дыхание хриплое, на губах пена. Санитары быстро уносят раненого, а я осматриваю Джека и понимаю, что это – конец. Забываю обо всём. Становлюсь на колени и твержу:

- Джек! Джек!

Он лижет мою руку. Не выдерживаю, прижимаюсь лицом к его голове и плачу.

Прошло несколько месяцев. Мы занимали оборону на подступах к Волге. С нами работали противотанковые собаки. Фашисты уже хорошо успели их узнать, и там, где хоть раз слышали собачий лай, танки старались не пускать. Но в этот раз их разведка сплоховала – о собаках не узнали.

Надо сказать, что при стрельбе из танка образуется «мёртвое пространство», и собак полагается пускать только тогда, когда танк подойдёт совсем близко. Тогда собака непременно доберётся до цели и танк будет уничтожен. Но правила – правилами, а случается и по-другому.

Собак пустили раньше, чем было положено.

И вдруг, что бы вы думали?! Железные громадины спешно дали задний ход и удирают!

Бойцы хохотали. А я смотрела и думала:

- Бойтесь их! Бойтесь, гады!

Это вам за солдат наших! За лейтенанта! За Джека мстят его четвероногие братья!