Четвёртый сын

Домашняя библиотека Тодош насчитывает десятки книг – от исторических монографий до сборников алтайских легенд. В книжном шкафу от посторонних глаз спрятаны бесценные исторические документы, передающиеся из поколения в поколение. Первый – дневник пра-пра…-прадеда о событиях девятнадцатого века на Алтае. Второй – письмо воина рода Тодош, датируемое первой половиной восемнадцатого века. Самая же древняя монография представляла записи некого Бату, жившего в те времена, когда Алтай входил в состав Джунгарского ханства. Записей за авторством Бату сёока Тодош было несколько, но до настоящих дней полностью читаемой сохранилась лишь одна. Уцелевшие фрагменты иных заметок содержали бытовые сведения – детали свадьбы, факт смерти отца, начало военного похода. Это походило, скорее, на страницы личного дневника, чем летопись – слишком персонализированное повествование. Да и слог для того времени нетипичный, художественный. Бату описывал события весьма подробно и красочно. Если читать между строк, кажется, будто бы он смущался своего писательского ремесла. Потомки же за эти бесценные труды были ему благодарны.

Наш современник, наследник рода Тодош, начинающий лингвист, переписал сохранившийся текст Бату с пометками в скобках, чтобы облегчить перевод уже своих записей будущим поколениям. Перевод с ойротского языка примерный:

«Случилось то в год кабана, на Кӱӱк ай (май).

Держали путь джунгары к зайсану (управленец рода) Адаси сёока Диарык. Проходили через наш арман (селение в сто дворов), дань брали – железом да мехом дикого зверя. Демичи (подчинённый зайсана) Окбай сёока Тодош, господин наш, их холодно принял. Вороги не задержались – тучей чёрной двинули на север. Лишь единственный джунгар, всадник с поясом да саблей, к нам на стоянку стал. Пёс цепной тарга (чиновника, собирающего дань), что серьгой посеребрённой ухо себе тянул. Что гость незваный, явился к главе поселения в аил, рассказывать причину задержки.

– Приказ мне поворачивать, письмо тушимелу, господину моему, передать. Грамоту о тяжести алмана (оброка), – тешился джунгар перед демичи Окбаем сёока Тодош. Не страшился и не стыдился дерзости своей, и я, младший сын демичи Окбая, тому свидетель был.

Знаю, желал отец в него копий-то повтыкать – так дань железом отдать. Да гибель гонца ойратского с документом важным накличет с южных степей тьму ворогов. Мало нас – не сдюжим в кровопролитии, а за поддержкой к соседям и зайсану наш демичи не спешил. Стерпел мудрый Окбай сёока Тодош – отпустил ворога, коня дал.

Минула ночь, пришёл день. Уж бросился джунгар к перевалу, как стала пропажа – Карлагаш сёока Тодош. Краса луноликая, стан журавлиный, коса что крыло черна. Единственная дочь престарелого отца в невестках всё ходила – жених её в походах военных задерживался. Немила красавице была роль скорой жены, не хотела в семью чужую переходить, в арман другой. О жизни вольной грезила, о тайге-матушке да степях диких. О том все знали.

Поднялся вой, отец безутешный места себе не находил. Не могла Карлагаш с ворогом умчаться – украл её, проклятый. Да как – под покровом ночи, от своих же в тайне. Не человек – зверь, и смерть ему, что зверю – бесславная! Алтай-кижи, знамо, в подданстве у джунгаров, алман платится, а уж неволие не терпится. Отвоёвано нами на то право негласное.

Уж собирались два наших воина по приказу демечи в погоню. Пришёл я к господину своему и слово держал:

– Отец, меня пусти. Вели именем твоим и рукой яростной покарать злодея джунгара за кровь родную. Уж готов я, воинскому ремеслу давно обучен. В битвы брать не брал, в разведку брать не брал. Вели доказать, что достоин быть тебе четвёртым сыном.

Отвечал мне отец:

– Сабля твоя лихо пляшет вне боя, то видел я, а всё ж крови она пока не испила. Молод ты до больших сражений. Воля твоя – начни же с малого. Знал джунгар – кражей своей приговор смертный себе подписал. Не спасёт его грамота, господину его обещанная. Накажи чужака, вороти родную кровь. А всё ж помощь тебе определю – не противься. Таково слово моё.

Стал мне спутником таай (брат матери) – старый барс, грозный всадник. Нынче гостил у нас, да со мной по наказу отцовскому увязался – вести́. Взяли мы с тааем на юг. Дорога до столицы вражеской одна – горная. Не свернуть джунгару. Шли мы лесами, скалами, реками вброд. Таай мудрости природы меня учил. Источники живительные давали силу, духи отводили от гибели. Алтай кормил, Алтай тешил, Алтай ночью лунной под небом звёздным сторожил. Велика святая земля Алтай-кижи, широка, своенравна. Долог был наш путь и тернист, а нагнали мы джунгара, как отцвёл марал-чечек (маральник).

Знал таай, как сердце моё молодое горело. Как волю отцовскую рукой своей нести желаю. Помог загнать ворога в ловушку скал, а всё ж мне дал правосудие вершить. Карлагаш хваталась за плащ его чёрный, страшилась пасть с коня. Злодей смерть свою отсрочивал, зубы мне заговаривал:

– Что тебе, птенец, в гнезде родовом не сиделось? Жалок ты, четвёртый сын демичи Окбая сёока Тодош, чтоб судьбу мою решать. Иль тебя, ничтожного, послали мне в посрамление?

– Бесчестен ты, жадный джунгар. Аль забыл – не даём мы кровь родную в неволие. Для того же один ты, ночью, как зверь, сестру нашу и дочь умыкнул? Жизнью своей жалкой за подлость заплатишь.

– Что ли подлость для подданства – с пушниной да железом душу прихватить? Нет воли вашей – хрупко гнездо ваше, хищникам в услужение, – забавлялся всадник. – Опомнись, птенец. Письмо со мной не дойдёт – арман ваш под копытами скакунов наших ляжет.

Не стерпел я, сгневался:

– Смерть чужаку! – и бросился вперёд.

Плясала сабля моя. Карлагаш крепче к ворогу жалась – боялась. Трудно, узорно смерть я ойрату плёл, чтоб кровь родную не пролить. Думал он бежать – таай пути отсекал, под саблю мою подводил. Достала она – пал подлый джунгар. Окропился я кровью вражеской.

Утешили мы красавицу Карлагаш – краса луноликая, стан журавлиный, коса что крыло черна:

– Пришли заступники твои, в семью воротим, а там уж к жениху сосватанному.

Тут заплакала Карлагаш, ругалась, с нами не хотела.

– Неволие мне в роду, неволие в людях! Хочу с лесом, с водою, в каждом цветке, в каждой капле, – говорила она. – Мать-тайга, забери из рук родных! Река-хозяйка, укрой от глаз родных! Нет покоя мне. Хоть враг, хоть свой – что вещью распоряжаются!

Смутился я. Злодея победил, а с гневом девичьим не знаю, как сладить. Таай, старый барс, отец троих дочерей, тут покрепче меня – повязал девушку, что свадебного барашка, на коня усадил. Так и путь держали.

Кручинилась Карлагаш, о сердце раненном плакала, о желаниях своих. Таай терпелив, молодость прощал, а на сёок Тодош наказывал тени не бросать. Чтоб невесте названной от воли отеческой отрекаться да ворога жалеть! Долгой, тяжёлой дорога назад сделалась. Что луна холодная, что солнце жаркое, что ветра дикие, а дожди жгучие. Кормила нас тайга, поила нас река. Богат Алтай, непреступен, велик. Настанет время – сбросим оковы ворогов. Не даются горы, не даются степи, не даются реки душегубам да убийцам – и мы не даёмся, и кровь родную не отдаём.

Утомилась в пути Карлагаш. Уж не рвалась, а всё ж молчала, от еды отказывалась. В ночную стоянку на берегу Катуни стал я дозорным. Спали таай да Карлагаш. Пела река, пели ветра, пели птицы. Сморила усталость, и сон меня забрал. Как очнулся я – нет девушки. Одна река-хозяйка шумит, да лес тёмный с ветром пляшет.

Потрясло меня. Упустил! Ушла! Ворога одолел, а глупую не сберёг. Обнаружив пропажу, промолчал таай осуждающе. Я помощи его смел просить – искать со мной позвал. Не верил я, не могла далеко уйти. Бродили мы, взбирались, спускались – нет нигде девушки. Метался я, мучился, таая страхами своими путал. Так и дорога исчезла, что и таай, старый барс, знаток тайги, пути не сыскал.

Шли дни и ночи – слепо, бестолково. Уж месяц малой жары настиг, как повстречался нам в лесу <…> (фрагмент выжжен). Знаем таких – похож на наших, да и не похож. Сидел он пред огнём, молчал. Решился, подступился к нему я, о Карлагаш спрашивал – видел ли. Отвечал он:

– С духами она.

Как повело его, как запел он! Загудело, затрясло, огрело. Сказал мне:

– На перепутье ты. Вести род или в тени оставаться – то не тебе решать.

– Не вести мне род – четвёртый сын я!

А слова его зажгли во мне тревогу хмельную, жаркую. О чём странный говорил? Пропажа девушки больна, речение неизвестного тягостное. Пошли мы, двое, дальше долинами тёмными, склонами крутыми. Молчали. Таки воротились – добрались до армана своего. Добрались дорогою и вестью мрачной измученные.

Вошли мы с тааем в аил. Поклонился я демичи Окбаю сёока Тодош. Слово своё пред господином держал:

– Отец, судья ты всякому рода своего и мне судья. Таай не в оправдание – во истину честный свидетель мой. Демичи Окбай сёока Тодош, одолел я, по велению твоему, проклятого джунгара, вора подлого, отомстил за коварство его. Погиб он от слова твоего да от руки моей. Только Карлагаш, кровь родную, не сберёг я. Немилостива ей оказалась роль её уготованная. Ушла девушка. Река-хозяйка мать теперь ей, лес тёмный отец ей, а душа её с духами. Пропала Карлагаш по моей вине – по малодушию, по слабости, по невнимательности упустил. Готов снести всякую повинность и приговор.

Долго молчал демичи Окбай, а я всё ждал. Тут сказал он:

– Брат жены моей, исполнил ты просьбу мою. Я благодарен тебе.

Таай поклонился мужу сестры своей. Я растерялся. Подошёл господин мой ко мне и сказал не как господин – как отец:

– Живой ты. Счастье.

Не понимал я его радости, о чём и сообщил. Ответ мне был:

– Таай твой на Кӱӱк ай прибыл к нам не погостить – весть передать. Мало на долю нашу джунгаров – шло к нам войско монгольское. Ждал нас зайсан – объединиться, отпор дать. Уж собирались мы в дорогу, снаряжались да коней спрягали. Сыновья мои со мной железо точили, опоясались. Пусть ты сабли в настоящем бою не держал, с собой тебя я забрать хотел. Как тут случилось воровство Карлагаш джунгаром. Сам ты вызвался спасать её, ко мне пришёл – за повелением догнать и суд над ним вершить от имени моего. Прислушался я к сердцу своему – отпустил тебя. Умолчал о битве, что ждала нас в другой стороне. Тааю стеречь тебя наказал, чтоб кривыми тропами назад тебя вёл, растянул ваш путь. Чтоб не задела тебя сабля войска тёмного. Чтоб живым остался ты.

Что чувствовал я от признания отца – не опишется, а ежели опишется – так не поймётся. Молчал таай, правоту демичи подкрепляя. Говорил я:

– Да как же? Неужто я хуже трёх старших братьев моих, отец? Правления мне не нужно, невесты знатной мне не нужно, но как я и кости за род свой положить не годен?

Помрачнели глаза демичи, заблестели болью.

– Погибли братья твои. Первый. Второй. Третий при смерти. Мало нас было против войска чёрного, знал я – не сдюжим. Так хоть единственный наследник в лице твоём остался, пока старший сын брата старшего твоего мал. Сам ты попросился на дело правое, верно духи тебя повели. Не решился я лишить род крови последней. Пойми, да и сам со свадьбой своей не затягивай. Заждалась тебя невеста.

Хватили меня тяжёлые чувства. Сдержался я. Таай родный во лжи меня держал. Блуждал я в потёмках леса да в потёмках истины. К дороге назад, к битве кровопролитной, где погибали братья мои, отец родной не пустил меня. Потерял я их. Карлагаш, мне доверенную, потерял. Негоден я в демичи!

– Что до красавицы Карлагаш – не мучайся, дело молодое. Так духи решили, так она решила. Отцу её скажешь сам, держи слово своё. А ежели спросит – пусть со мной говорит. Оправдывать тебя не буду, да и его не буду – что дочь свою упустил.

Не сбылись слова странного человека, встреченного нам с тааем в тайге. Слова, будто если решит кто-то другой – вести мне род. Третий брат мой, покалеченный в битве с монголами, всё же выжил. Стал на ноги, окреп, да жить продолжил. Так и нести ему следующим волю нашего зайсана. А я же стану воином – то слово моё. Нет умений особых, нет подвигов великих за мной, а всё ж не дам ворогам бить нас.

Ждали мы мести с юга за гонца пропавшего, ждали – не дождались. Являлись за данью уж другие джунгары, а о брате своём не спрашивали. Преступление его тяжелее грамоты его. Мудр господин мой, смерть вору избрав.

Я Бату сёока Тодош, четвёртый сын демичи Окбая сёока Тодош, и было то в год кабана».