Четыре кусочка

Аня была из тех, кого замечаешь не сразу, а потом не можешь отвести взгляд: слишком тонкая, слишком бледная, словно кто-то стер с нее все яркие тона. Пятнадцать лет, тридцать семь килограммов. У неё были длинные светло-русые волосы, которые она никогда не красила и редко расчёсывала - они чаще всего лежали тяжёлыми прядями, будто мокрые. Глаза большие, серо-зелёные, с вечными синяками под ними: спала плохо, часто мучали кошмары. Кожа белая до синевы, что аж вены просвечивали на запястьях и висках. Когда нервничала, а это бывало частенько, грызла ногти до мяса, потом прятала руки в рукава. На правом предплечье был тонкий шрам, оставленный кошкой, которую она спасла в детстве. Кошка всё равно умерла, и Аня потом неделю не говорила.

Она носила только старые вещи: мамины свитера на три размера больше, джинсы, держащиеся на верёвочке вместо ремня. На шее красовался деревянный кулон в форме четырехлистника - подарок бабушки, умершей прошлой зимой. Аня не курила, не пила, не ругалась и никогда не любила вкус мяса.

С самого раннего детства.

Мама рассказывала, что в два года ей давали котлету, она брала кусочек в рот, жевала-жевала, потом тихо выплёвывала в ладошку и протягивала обратно: «Не надо». Бабушка тогда сказала: «Не хочет - и не надо, ребенок сам знает, что его организм требует. Перерастет».

В семь, после той истории с кошкой, она вообще перестала открывать рот, если на столе появлялось хоть что-то, в чём когда-то билось сердце.

В школе Аню почти не замечали, но иногда дразнили, она не обращала внимания и порой дразнить начинали с новой силой. И так по кругу, пока хулиганы не находили другую жертву.

В тот вечер она возвращалась из библиотеки через парк. Было уже темно, но она не боялась, давно привыкла ходить одна. Под свисающими ивами на лавочке сидели мальчики - четверо из параллельного класса. У них было три бутылки водки и пакет шашлыка из ближайшего ларька. Они узнали её -«Эй, веганка!» - и засмеялись так громко, будто это была самая смешная шутка на свете.

Аня попыталась обойти их, но они встали полукругом. Запах перегара и жареного мяса ударил в лицо. Один, тот, что повыше, Слава, схватил её за рукав свитера.

- Пойдём с нами, травушка, - сказал он, и все заржали.

Она вырвалась, побежала, но споткнулась о бордюр. Упала на колени, ладони были в грязи. Они догнали в два шага. Кто-то ударил по затылку, не сильно, но достаточно, чтобы в глазах потемнело. Потом они поволокли её за капюшон, как мешок. Притащили к той же лавочке. Сели по кругу. Аня пыталась кричать, но рот зажали ладонью, пахнущей луком и водкой. Вокруг не было ни души. Она дёргалась, выгибалась, но их было четверо. Они грубо связали руки за спиной её же шарфом, затянули до боли в запястьях.

- Давай, открой ротик, - сказал Слава и разжал ей челюсть пальцами. Пахло сигаретами.

Первый кусок шашлыка был ещё тёплым. Жирный, с кровью. Они засунули его целиком - она задохнулась, закашлялась, но другой рукой ей зажали нос. Пришлось глотать. Слёзы текли по щекам, смешивались с жиром на подбородке. Мясо застряло в горле комом. Она давилась, хрипела, но они только громче смеялись.

- Смотри, как жрёт! - кричал кто-то из них.

- Настоящая хищница стала!

Второй кусок. Третий. Четвертый. Она уже не сопротивлялась, только дрожала всем телом и тихо выла сквозь зубы. Когда шашлык закончился, они отпустили ее. Аня согнулась пополам и вырвала всё прямо на асфальт - куски мяса, желчь, слюну. Они смотрели на неё и ржали так, что у одного началась икота.

-Ну всё, свободна, корова, - сказал Слава и развязал шарф. Запястья были в красных полосах.

Аня встала на четвереньки, потом поднялась. Ноги не держали. Она пошла, шатаясь, не оглядываясь. Не сказала ни слова. Они кричали вслед что-то про «вкусняшку» и «до новых встреч», но вскоре голоса затихли.

Дома было тихо, родители спали. Она прошла в ванную, закрылась. Долго стояла под душем, вода была ледяная, мерзкий запах мяса не уходил, будто пропитал ее насквозь. Она растёрла кожу мочалкой до крови. Потом села на дно ванны, обняла колени и смотрела, как кровь из ссадин смешивается с водой и стекает в слив.

Ночью Ане не спалось. Раз за разом она прокручивала в голове сегодняшний вечер. Она лежала в темноте и чувствовала, как внутри всё горит. Будто те четыре кусочка мяса, которые она даже не переварила, превратились в раскалённые угли и теперь медленно жгут её изнутри. В какой-то момент встала, подошла к окну. Сняла бабушкин кулон и положила на подоконник.

Утром, в семь пятнадцать, мама постучала в дверь:

- Аня, вставай, пора в школу.

Тишина. Постучала сильнее. Потом открыла дверь своим ключом.

Аня висела на ремне от папиного халата, привязанном к крюку люстры. Босые ноги едва касались пола. Глаза закрыты. Лицо было спокойным, почти умиротворённым.

Мама закричала так, что слышали, наверное, во всём дворе.