Четыре ночи

Была глубокая ночь. На улице было темно, холодно и сыро. Стоял ноябрь. Месяц, когда властвуют ветры и дожди. Вот и сейчас северный ветер гудел и склонял голые ветви деревьев до самой земли, а крупные капли дождя прибивали их к земле, стучали по крышам и окнам.

В спальне спала женщина, но сон ее был беспокойным. Она металась по кровати, стонала, и из закрытых глаз текли слезы. Но вдруг женщина села, лицо ее было мокрое, глаза расширены от ужаса, будто она увидела что-то жуткое. Некоторое время она сидела, не двигаясь, а затем, глубоко вздохнув, встала и подошла к окну. Там она стояла и смотрела на улицу, смотрела, но не видела ни проливного дождя, ни сломанных деревьев, мысли ее были далеко-далеко. Еще немного поглядев на улицу, она отошла от окна и с какой-то обреченностью села на кровать. Было два часа ночи. Женщина больше не легла, а так и просидела всю ночь. Утром, осунувшись, она отправилась в кассы Аэрофлота, чтобы обменять билет на самолет на более раннее число. Она решила немедленно лететь домой к отцу. И никому бы она не призналась, что это решение она приняла под влиянием сна. Она взяла отпуск за свой счет и отправилась в аэропорт.

В комнате было сумрачно. Воздух был тяжелый, пахло лекарствами и еще чем-то неуловимым и неприятным. Мрачность усиливали темные шторы, которые не пропускали солнечного света. На постели лежал пожилой мужчина. Его седая голова сливалась с белизной подушки, а пепельно-серое лицо резко выделялось на ней. Видно было, что болезнь вцепилась в этого человека мертвой хваткой и уже не отпустит его. Мужчина лежал неподвижно, не имея сил и возможности подняться. Его взгляд был устремлен в одну точку. Губы беззвучно что-то шептали, худые руки беспокойно перебирали одеяло. Он, казалось, был поглощен своими мыслями и ни на что не обращал внимание. Но тут скрипнула дверь, и в комнату вошла женщина и тихо позвала его:

— Папа, папа, я приехала.

Мужчина вздрогнул, медленно повернул голову, и в его глазах вспыхнула радость:

— Приехала, наконец-то, приехала. Я так ждал. Посиди со мной. Я знал, я знал, что ты приедешь, я так ждал тебя.

Дочка смотрела на отца и с трудом сдерживала слезы.

— Боже мой! — думала она, — как болезнь изменила моего отца!

Разрушительное действие болезни сразу бросалось в глаза. Некогда красивый импозантный чуть полноватый мужчина превратился в совершенно неузнаваемого старика. Дочка смотрела на отца с безмолвным ужасом, так как он больше походил на мумию, чем на живого человека. И только черные глаза, казавшиеся такими огромными на худом, измученном болезнью лице, говорили о том, что он еще жив.

На глаза дочери навернулись слезы, но усилием воли она их сдержала. Нельзя было, чтобы отец видел их.

— Как хорошо, что приехала, — продолжал он и смотрел на дочь так, как ранее никогда не смотрел. Так обычно смотрят дети на своих родителей, когда надеются на их защиту. Его взгляд будто говорил:

— Ну вот, дочка приехала, теперь будет все хорошо, и я начну выздоравливать.

Он почему-то был уверен, что присутствие дочери способно ему помочь.

— Посиди со мной, – попросил он.

Дочка присела рядом с ним, взяла его руки и, нежно поглаживая их, стала рассказывать о своих новостях, о том, что происходит в стране. Отец слушал с интересом, вникая во все проблемы, и только иногда гримаса боли пробегала по его лицу, но он старался этого не показывать. Через некоторое время дочка сказала:

— Ну, хватит разговоров, пора ужинать. Давай я помогу тебе умыться и покормлю.

Она увидела, как вспыхнуло лицо отца, и он поспешно отвернулся, чтобы дочь не видела его слез. Было понятно, что даже сама мысль о своей беспомощности его угнетала. Его самолюбие страдало, когда другие видели, что он не может сам себя обслужить. Всегда такой деятельный, а теперь даже чашку не может удержать. Он изо всех сил старался не поддаваться болезни, но, к сожалению, был бессилен — тело не хотело ему больше служить.

Дочка поняла чувства отца и нашла такие слова, которые успокоили его и убедили принять ее помощь.

Ночь. Дом затих. Все уже спали. И только мужчина лежал с открытыми глазами. Лежал и смотрел в темноту. Спать не хотелось. Он ненавидел ночь, она пугала его. Холодок страха давно проник в его сердце и остался там. Отец не хотел признаваться даже себе, что боится заснуть и не проснуться. Он понимал, что смертельно болен, но в душе теплилась надежда, что пока он бодрствует, смерть не придет.

Мужчина горько усмехнулся и подумал:

— Боже мой. Я боюсь. Я, человек, который прошел всю войну, не раз смотрел в глаза опасности, сейчас страшусь наступления ночи. Не могу поверить в это, ведь я так любил ночное, звездное небо. — И в какой-то бессильной ярости заскрежетал зубами.

Он лежал и ждал рассвета, а мысли неслись и неслись, унося его в прошлое. Вспомнилось, как выносил телескоп на улицу, показывал звездное небо и рассказывал о нем соседям. Перед глазами возникла картина: взрослые и их дети выстраивались в очередь перед телескопом, чтобы посмотреть на пятна луны. На глаза навернулись слезы, а мысли продолжали беспорядочно мчаться вскачь, будто потерявшие управление. И такая вдруг сумятица произошла в его голове, что он не мог понять, где он и что делает.

Мужчина увидел себя в каком-то странном лабиринте, боковые стены которого состояли из дверей. Некоторые двери были новыми, другие старыми, заросшими паутиной или скользкими от слизи. Все было настолько реальным, что он вскрикнул:

— Где я? Куда я попал?

На крик прибежали домашние. Отец лежал с открытыми глазами, но никого не видел и не узнавал. Он говорил и говорил:

— Мне нужно найти выход! Темно, очень темно, дайте свет, где этот выход?

Все засуетились. Стали давать лекарства. Вскоре отец затих. Но в это время его сознание просто жило другой жизнью и мучительно искало выход из создавшегося положения, мотаясь по темному лабиринту и думая:

— Где выход? Где он?

Для отца та жизнь, где пребывало его сознание, была реальной. Все чувства были обострены. Затхлый запах лабиринта. Странные тени проносились мимо. Шепот и шорохи. Все это вызывало страх, и он страстно хотел найти выход. Вдруг откуда-то из тьмы раздался голос:

— Ты ищешь выход? А зачем?

— Я хочу наружу, на свежий воздух, а не в это ужасное место. Есть здесь выход?

— Выход всегда есть, — ответил тот же голос. — Только вопрос — какой?

— Я хочу жить, жить!

— Тут тоже жизнь и ничем не хуже земной, — ответил голос. Он был мягкий, ласковый и успокаивал душу.

— Тебе дано немного времени, чтобы найти выход из лабиринта. Успеешь — будешь жить долго, я сам буду тебя охранять.

— А если нет? Что тогда?

— Ты все равно будешь жить, но по-другому. Ну а пока я тебя покидаю. До скорой встречи.

Очнулся отец, лежа на кровати. Мысли крутились в голове:

— Что это было? Явь или сон? Не могу понять. Мне сказали, что нужно торопиться. А куда?

Внутри головы нарастал шум, который раздражал его. Он потер виски, стараясь унять этот жужжащий звук.

— Итак, — пробормотал он, — где выход?

И тут отец увидел внутренним зрением, что лабиринт не имеет ни начала, ни конца и состоит только из дверей. Он понял, что если и есть выход, то только в одной из этих дверей.

— Какая из них? Как узнать? А будь что будет! — и он протянул руку к одной из дверей.

И едва коснулся пальцами дверной ручки, как резкая боль пронзила голову, жужжащий звук стал невыносимым, мысли затуманились, реальность и бред соединились, и уже невозможно их было отличить друг от друга. Исчезло время и пространство. Отец стоял в растерянности и никак не мог понять, как же так: он видит себя лежащим на кровати и одновременно стоящим перед раскрытой дверью. И опять раздался тот же ласковый голос, который он слышал недавно:

— Чего ждешь? Заходи. Не бойся, здесь тоже есть и родные, и близкие, и друзья, которые ждут тебя. Может, здесь есть и то, что ты ищешь?

Отец стоял перед дверью и не знал, на что решиться. В голове была лишь одна мысль:

— Есть ли там выход?

— Здесь нет выхода, сынок, — услышал он голос своего отца. — Мы ждем тебя, но выхода здесь нет.

Дверь захлопнулась. Снова все затуманилось. Очнулся он опять на своей кровати. Рядом сидела дочь, прикладывая руку к его голове.

— Какое сегодня число? — спросил отец.

— 17 ноября, — ответила дочь.

— Как 17? — воскликнул он, а потом пробормотал, будто отвечая на свои мысли. — Мне надо успеть, только бы успеть.

— Куда успеть? — спросила дочь.

Но отец прошептал что-то невразумительное. В последние дни его сознание было в ступоре. Оно как бы раздвоилось: каждая часть жила своей жизнью. Меньшая часть пыталась еще как-то реагировать на окружающих, а большая часть — то, что люди называют душой, — уже жила в другом мире, в мире духов, и решала поставленные перед ней задачи: теперь ей нужно было выбраться из глубокого колодца, но, к сожалению, никак не удавалось.

Отец звал на помощь:

— Помогите мне! Вытащите меня отсюда! Ну, тяните скорее!

Близкие стояли рядом с отцом, слышали его странные слова, понимали, что он бредит, но решили хоть так ему помочь, стали тянуть его за руки, будто его откуда-то вытаскивая. А отец продолжал говорить:

— Ну, еще немножко, еще чуть-чуть, эх, я опять сорвался, ну, давайте еще раз. Опять не получилось, — пробормотал он и снова впал в забытье.

Родные молча постояли еще несколько минут, а потом выключили свет и разошлись по своим комнатам.

Очнулся он с рассветом. Косые лучи невидимого солнца веером расходились из-за тучи, касаясь гор, моря, домов, оповещая всех о новом дне. А ему было тошно и больно возвращаться в явь и понимать, что болезнь не отступила и продолжает мучить его душу и тело. И от этого бессилия, от кромешной тоски он заплакал беззвучно, ощущая горько-солоноватый вкус слез.

А солнце, поднимаясь все выше и выше, почти ослепляло и осыпало всех своим золотым светом. Открыли окно, и осенний ноябрьский воздух заполнил всю комнату. Солнечные лучи падали на кровать, где лежал отец, и на близких ему людей, стоящих рядом. И в свете дня отец показался им таким маленьким, что обычная кровать в сравнении с ним казалась просто гигантской. Дочка шепотом произнесла:

— Никогда не думала, что болезнь может так уменьшать людей.

Родные понимали, что он обречен, что конец неумолимо приближается, только вот когда будет этот конец, не знал никто. И, несмотря на чудную погоду, радости ни у кого не было.

Весь день отец лежал и ни на что не реагировал, безучастно отнесся к приходу врача и медсестры, показывая всем своим видом, что он занят более важной работой, чем общение с какими-то медиками. Его взгляд был обращен внутрь себя, будто силясь что-то понять или вспомнить. Несмотря на то, что он отвечал на вопросы, тем не менее действительность от него ускользала, а бред он принимал за реальность. Все чаще он находился в потустороннем мире, и дела этого мира все меньше и меньше интересовали его.

В ноябре быстро темнеет. Не успели оглянуться, как солнце зашло. И полная желтоватая луна, похожая на огромный прожектор, осветила небо. Словно по мановенью волшебной палочки на небе ярко загорелись звезды. Но великолепие этой звездной ночи отец уже не видел, да и окружающим было не до красот природы. Отец спал и не спал. Иногда отвечал на вопросы по существу, иногда невпопад, видно было, что мыслями он где-то далеко.

— Ты хочешь что-нибудь вкусненького? — участливо спросила дочь отца.

— Нет, — ответил он как-то безжизненно, вяло.

Отец тихо застонал и проговорил:

— Опять этот лабиринт. А мне надо найти выход в жизнь. Но как? Вон какой густой туман, вязкий, как кисель. А времени остается все меньше и помех все больше.

Отец дышал через силу. Дыхание было прерывистым, со свистящими хрипами. Губы шевелились.

— Что? — спросила дочь. — Я не поняла.

— Туман, жаркий туман, — прохрипел отец, — пить, дайте пить.

Дочка приподняла его голову и дала воды. Отец снова впал в забытьё. Не реагируя на окружающее, он в то же время видел какой-то фантастический мир, призраков без четких очертаний. Все будто в дымке. Никаких дверей, что он видел ранее, тоже не было. И это открытие его неприятно поразило. Холодок ужаса пробежал у отца по спине. Тело покрылось мурашками, но отступать было некуда. Он стал осторожно пробираться вперед, ощупывая стены в надежде найти дверь.

А близкие в это время наблюдали, как отец, лежа в кровати с открытыми глазами, поднял руки вперед и стал что-то искать. Он нащупал дверь и открыл ее. Глаза расширились от ужаса. Перед глазами, колеблясь от дуновения ветерка из стороны в сторону, плавали глаза и губы. Губы что-то шептали. От страха он не сразу разобрал слова:

— Не бойся, это я, — голос духа звучал успокаивающе.

— Что?

Дух промолчал, только ласково коснулся теплым светом лица отца. И сразу время и пространство потеряли свой смысл, события развивались так стремительно, что некогда было задуматься, как же это происходит. Они зашли в комнату и подошли к огромной стене.

— Смотри, – сказал дух.

Вдруг замелькали картины, будто пленку прокрутили назад, а когда дошли до начала, начался просмотр его жизни. Вот он в раннем детстве, ползает по ковру. Кадр сменился, ему уже лет шесть, и он что-то доказывает отцу, и так шаг за шагом, год за годом. Сцены возникали, шли в порядке его жизни и были такими живыми, как будто проходишь и смотришь на них со стороны, видишь все в трехмерном пространстве и в цвете. Картины были подвижными, как в кино. Он видел все, что делал, будучи ребенком, юношей, зрелым человеком. Дух показывал не все дни жизни, а лишь определенные сцены, чтобы именно их он вспомнил. Он вспоминал давно забытые моменты своей жизни: и те, что его радовали, и те, что приносили огорчения. Губы отца зашевелились, и он тихо произнес:

― Невольник чести, невольник чести, — а затем все громче и громче повторял: — Невольник чести! Спойте мне! Невольник чести!

Что этим он хотел сказать, о чем думал, какие события всколыхнули эти слова, так никто и никогда уже не узнает. К сожалению, родные не поняли, о чем он говорил, хотя это, видимо, значило для него очень многое, потому что он очень долго продолжал снова и снова повторять.

А дух продолжал показывать дальше. Вот несколько ситуаций, где он был неправ, неправильно поступал, а где, наоборот, проявлял истинную любовь и доброту. Он впервые смотрел на свою жизнь со стороны, как бы проживая ее заново. И от всего увиденного слезы покатились по его щекам.

— Что с тобой? — затормошили его домашние.

— Тебе плохо?

— Нормально, — был им ответ.

Сквозь странную дрему он отвечал на вопросы, но жил своей внутренней жизнью и был далеко от своих родных. Перед ним продолжали мелькать картины из прошлого, настоящего и даже будущего. Будущее его не обрадовало, а испугало. Повсюду были взрывы, кровь и слезы.

Отец многое увидел, узнал и захотел предостеречь мир от ошибок. Но он застонал и очнулся у себя в комнате, а губы продолжали твердить:

— Я знаю, как можно все изменить, я знаю.

Но люди, находившиеся рядом, принимали его слова за бред, ведь он звал к себе президента — хотел рассказать, как нужно вести дела, чтобы не было войн, и что необходимо сделать для процветания своей страны. Да, к сожалению, не дано живущим понять то, что видят умирающие люди, и знать, что порой это не бред у них, а именно откровения.

Ночь была темной, безлунной. Наступал рассвет. Бледнели и исчезали в сиреневом предутреннем тумане красноватые звезды. Отец проснулся с первыми лучами солнца, дрожа от внутреннего озноба. Страх, обычный страх объял его тело. В сердце его была тоска:

— Так мало успел. Сколько еще не сделано и нет последователей. Что он сделал не так? Может, надо было делать по-другому, а теперь поздно, очень поздно. Уже не успеешь.

— Что не спишь? — спросила дочь, поглядывая на отца.

— Не спится, дочка.

— Отчего?

— Думаю.

— О чем?

Помедлив с ответом, отец сказал:

— О своей жизни. Ты меня поймешь. Там, где я сейчас был, мой дух дал мне знания. Эх, мне бы эти знания, да пораньше.

Внезапно он почувствовал прожигающую боль во всем теле. С силой зажмурился, но боль не отпускала. В висках застучали молоточки. В последние дни это случалось не раз, но боль тогда на время отпускала. А в этот день смерть подобралась совсем близко. С трудом разлепил глаза, он увидел перед собой смутные очертания какого-то лица.

— Пить, — застонал он, — пить.

Дочка стала поить его из чайной ложечки и не удержалась, заплакала.

— Не плачь, — сказал отец, — я ведь не умираю. Я люблю тебя, да ты и сама это знаешь. Дух рядом, он поведет меня, — прошептал отец и опять впал в забытье.

Он не хотел умирать, даже думать об этом не хотел. Ему так хотелось жить, что даже слова о смерти он никогда не произносил. Оставалось всего несколько часов до конца его жизни, но об этом еще никто не знал.

Душа отца снова устремилась в другой мир. Дух встретил его:

— Ты по-прежнему боишься? — речь духа звучала отчетливо и понятно.

— Посмотри.

Отец оглянулся.

Все было пронизано удивительным светом. Живительным, золотисто-желтым, теплым и мягким, таким ласковым, каким не бывает свет на Земле. И к нему шли люди. Одних он знал: это были давно умершие его родные, друзья, знакомые, других он видел впервые, но все они были приветливы, и стало так хорошо, что они рядом. А дух продолжал говорить:

— Человек не умирает, а просто переходит из одного состояния в другое. В нашем мире время и пространство уже не имеют власти. Здесь тоже можно творить, ведь возможности духовного знания безграничны.

Отец на миг открыл глаза, взглянул на дочь и прошептал:

— Все, пора.

Этот день стоял на удивление теплый, хотя уже была середина ноября.

Молодая женщина с каменным лицом смотрела на огонь в камине. В пляшущем огне ей виделся отец, вдруг сердце больно сжалось, и она поняла, что больше его никогда не увидит. Что он никогда не разожжет огонь в камине, никогда не сядет на диван, весело смеясь, не расскажет сказку. Куда бы она ни бросала свой взгляд, всюду виделся отец. Все в доме и в саду напоминало о нем.

Ушел из жизни ее отец, удивительно добрый, большой, вечно шутивший человек.

Слезы текли по ее щекам, и она с ужасом думала:

— Какое это жуткое слово НИКОГДА.