Четыре зарубки - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Андрей Загородний (самиздат)

Халвар снял меховую куртку, разворошил угли, сел поудобнее. Положил на колено топор и провёл по лезвию камнем. Зимой у доброго дана дел не много, можно подолгу сидеть здесь, в маленькой землянке, разговаривать с Венделом. Ну и что, что Вендел не отвечает, так даже лучше, Халвар не любит, когда его перебивают. Слушает, и хорошо. А он слушает, только зубами скрипит иногда. Но когда спит, громко стонет, потому из общего дома и выгнали.

– Это я, Халвар Остроухий. – Халвар каждый раз это говорит, когда заходит. Глаза у Вендела закрыты, непонятно, узнаёт пришедших или нет, и Халвар добавляет: – Я хёвдинг ярла Ульвара.

Хёвдинг я давно, а Ульвар в младших сыновьях ходил до позапрошлого года, когда южные даны его папашу со старшими братьями в Валгаллу отправили. Так что я ему ничего не должен, да и он мне тоже – норны[1] каждому свою судьбу сплетают. И я бы хёвдингом в двадцать лет не стал, если бы место у рулевого весла не освободилось.

Халваром меня родители назвали, а Остроухий потому, что слышу голос Форсети справедливого.[2] Все знают и любой спор решать сразу ко мне идут. Если, конечно, мечом решить не могут, меч у каждого на поясе висит. Так что Остроухим меня называют с уважением.

Было два раза, когда без уважения, а с намёком, что правое ухо мне подрезали, когда южные даны отцовский горд[3] грабили, а я, мальчишка ещё, под руку выскочил. Второму насмешнику я голову снёс. Не до конца, только наполовину шею перерубил, обычная ведь ссора, но он всё равно умер. А первого калечить не стал, родственник, а семья – это главное. Ему я только передние зубы выбил, да и всё. Пиво пить, наверное, даже удобнее, но не знаю, не пробовал, мои-то зубы на месте, хоть иногда меня уже стариком называют. Тоже с уважением.

У отца моего горд был большой, семья – два десятка человек, если рабов-трёлей считать, но без их детей. Чего считать – сегодня родился, завтра умер, кому интересно? Свою судьбу никто не знает, я вот думал, после отца горд старшему брату достанется, потому и подался к рыбакам, чтоб самому за себя решать. Не слугой, понятно, раз отец у меня достойный человек. Но работал я как все, почему не работать. От них уже на драккар взяли. Хёвдингом на том драккаре Йохан ходил, он и придумал ночью тоже плыть, а не только днём. Когда места и ветер подходящие. Время сберечь, а значит, и еду, и воду. Вот я у рулевого весла и стоял, если Йохан спал. Корабль направлять я у рыбаков научился, да и парус держать тоже.

Тогда три драккара на закат собрались, потом на юг. Повезёт – до Парижа, а нет, так по пути мест богатых много. Но сразу не сложилось, а всё потому, что один драккар из южных, из-за проливов. Где это видано, чтобы северные даны вместе с южными в походы ходили?

Кто тогда грёб, не вспомню. Лица – да, представлю: драккар, вёсла в борта уходят, и над каждым по два лица на меня смотрят. А имена забыл. Помню вертлявого Аре, хоть его бы забыл и только обрадовался. Лез всюду, болтал языком, как собака хвостом. Нет, топором махать он не дурак был, хоть и тощий, как червяк, но вечно с насмешками привязывался. Даже когда я вместо хёвдинга Йохана остался, всё равно привязывался.

Ещё глупого Рагнара как забыть. Все его глупым считали, я тоже. А теперь думаю – как знать? В лицо-то его Берсерком называли, ему нравилось, хоть посвящения не проходил и дрался как все, в куртке с бляхами.[4] А берсерк потому, что рожа у него – даже свои пугались с непривычки. Такая из-за щитов высунется, ни одна заговорённая стрела в неё не попадёт – за человека не посчитает. А незаговорённых чего бояться, они как дождь, приведут боги – намочит. Имён остальных для меня не осталось.

Старик ещё был, тоже имя, но какое? Косились на него – и грести больше полдня не мог во всю силу, и со щитом стена на стену его не поставишь. Но всё равно взяли, потому что мог с франками разговаривать. Мы-то все ни слова из их болтовни не понимали.

И скальд всё время в голову лезет. Этого только скальдом и называли, смеялись над ним по пути туда, надо же над кем-то потешаться. Обратно-то монах был смешнее. Пел скальд плохо, слова путал. И все песни про женщин, это на корабле-то, где мужчины одни. Простых вещей не понимал. Если на драккаре о женщинах думать, никто ведь никуда плыть не соберётся. Сейчас я такого ещё на берегу спровадил бы, да и тогда поход не я собирал.

Так вот, где это видано, чтобы северные даны вместе с южными в походы ходили? Оттого и везения не было, пока вместе плыли, хоть вместе совсем недалеко. Разозлился Ньерд[5], шторм при ясном небе поднял, да такой, что на весле и Йохан, и я, и ещё двое висели, а всё равно мотало от борта к борту. Свой второй драккар сразу из виду потеряли, а южный рядом плясал. Мы всё старались от него увернуться, а он от нас. Куда там! Ударило кормой о корму так, что Йохан прочь улетел, кто видел – до сих пор смеётся, как он в воздухе руки-ноги раскорячил. Сам я к гребцам скатился, голову разбил, обо что – не знаю. Не удержался, да и не за что было держаться, поломалось весло.

Потом ветер утих, как не бывало, мы поломанное заменили и хоть огляделись. Троих недосчитались и, главное, Йохана. И от южан ни следа, все к рыбам ушли, ну, туда им и дорога.

Сейчас говорят, что я повёл драккар в Париж. Это и есть уважение. На самом деле не думал куда, на запад повёл, не хотел я его пустым домой поворачивать. Остальным – ладно, они без добычи, значит, так норны решили. А меня уже никто на рулевое весло не поставил бы, да и к обычному посадить долго сомневался. Не для того поход снаряжают, чтобы ни с чем назад вернуться. Пообещал я Уллеру[6] козу в жертву, если небедными придём, да повёл драккар на запад вдоль берега.

– Это между нами останется. Другим ты не расскажешь, а там, – Халвар махнул рукой, – куда валькирии уносят, и так про мою жизнь знают. А здесь пусть уважают. Стыдиться нечего, но люди глупые, они хотят, чтобы всё как в сагах. А саги – выдумки. Ты никому во всём Мидгарде[7] не расскажешь, потому эти слова и слышишь.

Коза Уллеру понадобилась. Сколько раз на берег высаживались, столько с новыми припасами на корабль возвращались. Когда больше, когда меньше, а четыре раза хорошо повезло. Столько взяли, что драккар полностью гружённым шёл. Получалось места угадывать, не зря меня Остроухим называют. Угадал – драккар к берегу, щиты, топоры. Рагнара вперёд, чтобы здешняя деревенщина разглядела. Она и глядела, и разбегалась. А кто вместо этого решал косой помахать, тому щитом в лоб да мечом в живот. Кто без меча, тот топором, но тогда уже не в живот.

К Парижу гребли уже не железом серебро добывать, а торговлей, что всегда выгоднее. Если есть что продать, а у нас накопилось уже. Как я драккар вёл? Боги вели, раньше никто из нас так далеко не ходил. Ну, кроме Старого, но с него какой спрос, всё время путался, не предназначили его боги, чтобы приметы запоминать и потом нужное направление по ним угадывать. Добрались только до Лильбонна, но и то хорошо, какая нам разница – Париж или Лильбонн? А те, кто с нами не плавал, разницы даже не знают, они про Париж рассказывают.

Раз пришли с товаром, сразу и на площадь, что посреди города. Торжище там огромное, заблудиться проще простого. Народу! А с севера мы одни. Гуляли несколько дней, продавали, чем по пути запаслись. Покупали мало – в драккаре тесно, серебро везти проще, оно места не занимает. Запасы потом сделать можно, раз уж везло по пути туда, должно везти и обратно. Мы же норн не обижали, с чего бы им отношение к нам менять? Но кое-чем всё-таки запасались, а я, дело молодое, не удержался, женщину себе купил. Очень уж необычная, у нас такие редкость: волосы чёрные, глаза большие, тоже чёрные, нос длинный, тонкий, и всё остальное тоже особенное. Очень она мне понравилась. По-нашему ничего не понимала, да и по-франкски, наверное, тоже. Тот, что продавал, с ней не разговаривал, монеты взял, толкнул её в мою сторону. Мне-то что, я ж её не для болтовни покупал.

Халвар посмотрел на умирающего, поправил укрывавшие того шкуры.

– Это сейчас тебе не до женщин, раньше-то по-другому думал. Ничего, в Валгалле их много, крепких и красивых. Главное, пей, что знахарки пить дают. Укрепишься, на ноги встанешь, меч в руки возьмёшь, а там…

День так на пятый, прямо где торговля, четверо франкских монахов подошли. «Брат мой, – один из них ко мне обратился, да так улыбался, будто меня месяц искал, – северяне сказали, ты на корабле главный». Какой он мне брат! Правду Старый рассказывал, что у франков в монастырях совсем с ума посходили, без женщин живут, поэтому и не знают, откуда братья берутся.

Обратился один, а дальше говорил другой, самый видный из них, по-своему говорил, только старика-то нашего рядом не случилось. Поэтому тот первый, тощий и руки у него еще грязные, переводил. Тогда-то я не сообразил, почему у троих чистые, белые, а у этого грязные. Сейчас понимаю – в чернилах. Значит, не только язык нормальный знал, но и писать умел. Может, настоящими рунами, а может, только их франкскими каракулями. Каракулями, язык-то он знал – что молол, едва-едва разобрать удавалось. Как ребёнок маленький – все слова неправильные. Да и вместе слова складывались в путаницу сплошную.

«Посылает братство наше брата нашего нести слово Божье северным племенам». Мы не поняли тогда, что это он нас племенами назвал, а то бы всех четверых там же, среди купцов, и прикончили. Повезло им, что не поняли. Ну, а когда о деле заговорили, тогда уже ладно – в того, кто серебро принёс, никто мечом не тычет. Стали уговаривать меня, чтобы отвёз одного из них в наши земли. Как уговаривать? Торговаться, другого способа нет. Я побольше запросил, они сбить хотели, напирали на нашу выгоду: монах вроде бы на север свет христианства привезёт.

Зачем нам? У нас и так Бальдр[8] достаточно света посылает, хотя, конечно, зимой у него это плохо получается. Подумали и решили – пусть везёт, вдруг зимними ночами виднее станет. Но цену сильно не сбросили, монахи богатые, чем заплатить имеют. У них всегда серебро закопано, вроде бы оно у монахов в кишках растёт. Чем дольше живёт такой, тем больше копится. А когда умирает, вынимают всё, что накопилось, и в сокровищницу в яму под монастырь прячут. Но это сказки всё, я два раза проверял, потом уже, нет внутри серебра, одни вонючие кишки. Хотя если б выпотрошили нашего, потом, на драккаре уже, я бы возражать не стал, за перевоз ведь уже получили. Но ничего плохого ему не сделали, мы люди честные, раз заплатили за него, так пусть живёт. Тем более что неизвестно было, есть у него ещё серебро или нет – платил-то не он, а другой монах, четвёртый из тех, что на торжище к нам подошли.

Оказалось, взяли мы его с собой не зря. Много ли развлечений в походе – весло вперёд, весло назад. Парус – так, только скальда слушать, а мне и под парусом от весла надолго не отходить. Развлекал нас монах. Развлекал. И другая польза была, потом расскажу, когда дойдёт до этого.

Даже когда на корабль поднимался, уже смеялись. Что-то у них не сложилось, и пришёл он один. Если носильщиков не считать, но кто же на них внимание обращает? Или нельзя по их вере своего на корабль провожать? Этого я не знаю, да и неинтересно. Так вот, мы на него во все глаза смотрели: большой у него кошель на поясе или маленький. Никакого не разглядели, а что под одеждой – поди пойми. Но это ничего, серебро-то уже получено было.

Монах по доске на драккар лез, от страха дрожал, и ноги заплетались так, что ему бы на четвереньки встать и руками держаться. Не встал – то ли из гордости, то ли потому, что бочонок в руках тащил. Не дотащил, оступился, руками помахал, так бочонок в воду и прочь поплыл. Мы хохотать, особенно когда монах тоже плюхнулся вслед за добром своим. А там глубоко, но не очень. Он с головой, от дна оттолкнётся и вверх. Поймал своё имущество, не уплыло оно в путешествие без хозяйского присмотра. Но насмеялись мы тогда вдоволь.

Ветер с юго-запада ровный, так что работал я один, остальное парус делал, а парус Ньерд надувал. Монах с вещами своими на носу пристроился, и видел я его, только когда острова обходили и рею поворачивали. Тюки у монаха небольшие, а вот крест большой, красным покрашенный. Бочонок тот не пивной, а совсем маленький. Еды запас – не мы же его кормить будем. И другой бочонок, побольше, чтобы от жажды не умер.

Значит, монах далеко от меня был и говорил ли что, я не слышал. Да и с кем ему, кроме Старого, а Старому неинтересно. А со мной рядом женщина, но она говорить совсем не умела, но ей и не надо. Зато я смотрел на неё и радовался – чёрные волосы, глаза, ни у кого такой нет.

Но сразу почувствовал, только на борт привёл – трудно с ней будет. Нет, самому-то мне легко, мне и сейчас с ними легко, хоть с тремя за ночь, а вот на драккаре везти трудно. Не зря говорили намучаешься с ними на корабле. А почему – не объясняли, а я по молодости не понимал. В том походе понял, научился. В первый же день она между гребцами шла, так Аре со своего места в проход сполз, чтобы ей протискиваться пришлось прямо грудью по роже его. Может, и случайно сполз, но я видел, и не понравилось мне это. Потом хуже, но после, не в первый день.

Хёвдинг нагнулся, послушал.

– Дышишь, Вендел. Ты – воин, и все тебя уважали И я уважаю. Потому и сижу здесь, чтобы ты, когда с силами соберёшься, в Валгаллу с мечом ушёл, а не вот так, лёжа. Люди, те бы тебя по обычаю проводили, дубиной по голове, как всех больных провожают. Я не могу, мы вместе четыре раза щитом к щиту стояли. И в этот раз, в последний… лежал бы сам, если бы тебя рядом не оказалось. Поэтому путь твой в Валгаллу, с мечом, а не в Хельхейм[9], куда дубина отсылает. Лежи. Сил наберёшься хоть на один замах, дальше я тебе помогу. А пока набираешься, про мою молодость слушай. Потом расскажешь обо всём за столом у Одина, и когда моё время настанет, не чужим я там окажусь.

Ветер ровный, не плыли, а летели, не поход, а безделье. Мы радовались, а монах так моря боялся, даже за борт взглянуть не мог. Сидел на своих тючках и дрожал. Как дрожал, это я, конечно, не видел, далеко, но и так понятно.

Два дня всё хорошо складывалось, на третий шторм поднялся. Мы как раз по открытой воде шли и укрыться не успели. Нет, берег вдалеке чернел, но если буря начинается, к незнакомому берегу править нельзя. Бухту не отыщешь, а драккар о скалы в щепки разнесёшь, это точно, каждый мальчишка знает, даже тот, что в море ни разу не выходил.

Шторм потреплет, но при умении не очень он опасен. Если не самый сильный, не как тот, когда Йохан, старый хёвдинг, утонул. И если править умело, а я умело правил, не первую неделю на корме стоял и сам всё решал.

Даже весело – Ньерд в гневе, по небу тучи гонит, а мы под небом будто навстречу тучам, будто не хватает нам быстроты их, и спешим сойтись с ними. Вёсла слаженно гребут, было время сработаться. Понятно – только чтобы на волну носом держать, но всё равно весело.

Ни до чего мне было – я, в моих руках весло рулевое, драккар и ветер. И все люди, как приросшие к драккару, как мускулы его. Веселье, настоящее веселье для мужчины!

Тогда казалось, не вижу ничего вокруг, а потом вспоминал – нет, видел. И как сам я женщине на верёвку показал, чтобы привязалась, и как монах от страха под тюки полез. Не поместился, молился богу своему. Глупый, Ньерду надо, его день был, и не молиться, а славить великого Бога. Ещё Кари[10] день, но его не просят ни о чём. А монах своему Христу. То молился, то прятался, то бочонок свой любимый обнимал. Я вроде и не смотрел, а видел много.

Шторм нас сильно не задержал. Снасти кое-какие порвались, чей-то щит унесло, простой деревянный, да и всего потерь. Только у монаха нашего морская болезнь началась. До шторма не начиналась, а после вовсю, хоть и море совсем спокойное было, на вёслах шли.

Сначала его прямо в драккаре вывернуло, самого его люди убрать и заставили. Но он опять вывернуться пытался, так Рагнар взял болезного за рясу да и свесил за борт. Монах потом от борта не отходил. И смотреть туда боялся, и обернуться тоже боялся, хоть Берсерк сзади уже и не стоял. Закрыл глаза, наверное, да и висел рожей своей над водой, любой дан для франка страшнее моря.

Потом вещи свои сторожить вернулся, хотя мы уже в первый день проверили – не было в его барахле серебра. Но всё равно. То на тюках сидел с постным лицом, грустный, потом вдруг вскакивал, но только от качки или от болезни ноги у него заплетались. Молился много. Если сидя, то тихо, а вскочит, так громко, радостно молился, благодарил за спасение, наверное. Но всё равно ни одного слова непонятно. А временами к борту бегал, уже сам. Выворачивало его, и на море смотреть он вроде бы уже не боялся. Одно плохо – после того, как бога своего благодарил, всегда на женщину мою заглядывался, и не так, как когда тихий был. Когда тихий, то со злобой, а когда весёлый – как нормальный мужчина смотрел, но мне это не по душе было.

Монах удачу принёс, пусть то через борт страдал, то на ногах не держался. Когда в первый раз к берегу подошли за водой, да и всем другим, что попадётся, он как раз на носу торчал. Крестьяне увидели бритую макушку, решили – корабль свой, богом их посланный, и не разбежались сразу. Мы там четверых сильных мужчин захватили. Посадили на вёсла –раз есть трёли, с чего самим работать? А чтоб не ленились, вертлявый Аре им через старика объяснил, что есть у нас такой закон – кто грёб весь поход, становится данам братом и потому свободным фралом[11]. Хорошая придумка, они поверили. Глупые. Кто же трёлю просто так свободу даст, он серебряную марку стоит, да с большим довеском. А такого, который после весла крепкий и жилистый, так и за две продать можно.

Так что монаха мы потом каждый раз на нос выгоняли, как к берегу подходили, но удачи такой больше не получалось. Как понимаю, чем дальше от Лильбонна, тем меньше франки богу своему доверяют.

Халвар вышел на мороз, принёс из общего длинного дома долблёную кружку, полную пива. Взглянул на раненого, усмехнулся – дал бы пить и тебе, Вендел, да много прольёшь. Раненый лежал, закрыв глаза. Он вряд ли что-то понимал, но Халвара это не особо интересовало.

Да, с женщиной, да с такой особенной, сразу трудно стало. Не уважали меня тогда, как сейчас. Это правильно – мальчишка должен уважения добиться, я и добился. Но не тогда, не сразу. Понятно, что всем женщину хочется, но они ж серебро за неё не платили. А смотрели на неё все, так смотрели, что я меч с пояса не снимал. Некоторые хватали, когда она рядом оказывалась, но я сразу ей показал: не вырвешься – горло перережу. Поняла. Ничего по-нашему не понимала, а это поняла. Когда человеку обещают горло перерезать, он всегда понимает, даже если он не человек, а женщина из далёких земель.

Из-за женщины мы и пивом не запаслись на обратную дорогу. Люди-то мои на неё сразу зариться стали, ещё не отплыли даже. Оно понятно – на берегу за них платить надо, заплатишь здесь – домой ни с чем вернёшься. Поэтому я в город почти и не ходил больше. Не таскать же её с собой, а за пивом вертлявый Аре отправился. Не я его посылал, я бы хоть кого, хоть глупого Берсерка, только не вертлявого. Но так уж вышло, не мог я приказывать. Вот и вернулся он с пустыми бочками. Провизию купил, а про пиво сказал – серебра не хватило. Как проверить? С ним только те ходили, кто дома с ним же соседствовал.

Без пива всем плохо, кому же понравится весь поход воду хлебать. Да и тухнет она быстро. Нет, в посёлках на берегу мы пару раз находили, но совсем понемногу, раз бочку маленькую, раз большую, но почти пустую. Там и выпивали, нечего было на драккар тащить. Ещё и полпути не прошли, невмоготу мне стало. Или потому невмоготу, что женщину свою сторожил. И днём глаз не спускал, и ночью не спал толком. Когда человек выспаться не может, да много дней подряд, злым из-за всего становится. А тут и пить нечего.

Тогда в бухте ночевали, но берега скалистые, не сойдёшь, на драккаре спали. Подумал я – у монаха же запасено в бочке наверняка оно. Пусть делится, не просто так его возим. Вышиб у бочки дно, там вода только. Что же, говорю, тебя твои в дорогу пивом не снарядили? Молчит, данского языка не понимает. Вижу – наши, те, кто поблизости, улыбаются. Что, спрашиваю, выпили пиво? Тут как раз скальд под руку попался, он и объяснил. Признался – они выпили, но сказал: пива там не было, только франкское вино кислющее. Но всё равно выпили, не оставлять же монаху. Скальд ещё сказал, что обязательно сагу сочинит про глупого монаха и плохое вино. Сочинит, ха, да он за всю свою никчёмную жизнь ни слова не сочинил. Пел, что у других подслушал, да и то перевирал всегда.

Тут я про маленький бочонок вспомнил. Думал, среди тюков запрятан, оказалось – монах в него вцепился и одеждой своей накрыл. Я тяну, а он не отдаёт и слово одно повторяет «miraculum, miraculum»[12]. Даже по зубам получил, а всё равно не отдаёт. Хотя не сильно получил, только один и вылетел. Я опять дёрнул, он к себе, бочонок из рук и через борт в воду. И утонул сразу. Те, что вокруг – хохотать, тут и другие подхватили, кто далеко и не видел ничего – тоже хохотали. Мне того и не хватало – совсем не надо, чтобы надо мной смеялись. Говорю: не нужно мне твоё пиво, выкинул я его – ныряй, лови, пока рыбы им угощаться не начали. Толкнул я монаха в воду и ушёл на корму. Тем более что там к женщине моей Старый подбираться начал. Таковы люди, щит держать уже и сил нет, а чужих женщин хватать – так до самой смерти.

Оборачиваюсь, а монах действительно уже обратно лезет. Как уж он бочонок выловил, с кормы разглядеть не получилось. Выбрался весь мокрый, поднял руку к небу, да как заверещит на всю округу «Deus faciet miraculum!»[13] Ну пусть верещит, мне-то что?

Чем дальше, тем хуже с женщиной получалось. То один, то другой. Старик – тот с ней разговаривать затеял. Старый – он хитрый, многому за жизнь свою научился, придумал, как сразу всех зубов не лишиться. Не хватал её, даже рядом не садился, а разговаривал. Я-то видел, слов из её языка он почти не знал, может, и ни одного не знал, да она и не отвечала почти. Но что ему, не для того он говорил, для чего слова нужны. Но другие видели, а я ничего поделать не мог. Не вправе один свободный человек другому свободному разговаривать запретить. Рабыне – вправе, так она и не отвечала почти.

Скальд тоже её хотел, но он-то меня боялся, понимал, что от его песен тошно всем и, если решу наказать построже, никто за него не заступится. Вот и ворчать стал, как та лиса из сказки, которой еды не досталось. Ворчал, что зря женщину взяли, что несчастье принесёт и что бабу можно было и дома купить не дороже. Ага, принесёт, да каждый драккар домой с рабынями возвращается, а у нас одна только. Если бы они несчастье приносили, никто бы из чужих земель их не вёз, да и плавали бы туда меньше. Но это ладно, скальда всё равно не слушал никто. Хотя ворчание – тоже неуважение, понимал я это.

Само сложилось, не сговаривались они, не те люди, чтобы сговариваться, но каждый раз, когда женщина на нос с кормы шла, со всех сторон то руки, то ноги в проходе оказывались. Или гребец вроде как подняться хочет и будто случайно к ней прижмётся. Один раз, когда шла, каждый её по заду не прячась ладонью шлёпнул. Но это один раз только, сами поняли, что такое – через край. Если человека так разозлить, что он совсем ошалеет, человек много что сделать может. А я у рулевого весла – разбил бы драккар о камни и всех ко дну отправил. Мог бы, драккар-то не мой, а месть, да со зла – дело святое.

Один день шли вдоль островов, там уже, где фризы[14] живут. Ветер дул рваный, волна то с одной стороны набегала, то с другой. Развлекались боги с нашим драккаром. Или из-за островов это, там их много было, но мелкие, и проливы большие, спрятаться не за что, а на камень напороться просто совсем. Но нашёлся посёлок, рыбацкий, землю на таких камнях пахать – не прокормишься. В нём и на ночь стали. Где фризские лодки причалить могут, драккар обязательно встанет. Фризы, они ведь как франки – дикие совсем, хороший корабль не построят. Хотя рыбу ловят, конечно.

Попрыгали с борта, здесь-то добыча должна быть. Куда им бежать с острова? Кроме тех, кто на лодках уплыл, лодок годных у мостков ни одной не лежало. Зря. И орали зря, и по щитам стучали. Пустой посёлок. Какие-то разбойники раньше нас туда добрались. Эх поймать бы ворюг, Берсеркову рожу показать да устроить хорошую драку. Ни один бы живым не ушёл.

Но мечты это, посёлок давно пустой. Одна польза – вода на острове пресная, да спали в домах, кому места хватило. Я – так на хорошем сундуке, совсем немного поломанном и пустом, как ни ищи. А на драккар вернулись мрачные. Понятно, на берег всегда за добычей, хоть за малой, а тут совсем ни с чем обратно. Рагнар особенно злился, сначала на всё вокруг, а потом вертлявый Аре ему на глаза попался. Вот и припомнилось, что это вертлявый пиво не купил. Лучше бы еды меньше взял. Берсерк – он глупый, всегда думает о том, чего сейчас хочет. С голоду сказал бы «лучше пива меньше». Но глупым не один он оказался. Вертлявый, что ему в голову ударило, за топор схватился. На драккаре, во время похода! Это потом я понял, старше когда стал – невесело людям, а когда долго невесело, ссориться начинают.

Рагнару за оружием далеко бежать было, да между гребцами, он и дал вертлявому кулаком в лоб. Тот аж упал от неожиданности. От неожиданности, с чего бы фралу от одного удара падать, не франк же какой-нибудь. А Рагнар и на меня зло посмотрел. Из-за женщины, конечно, мне ж её с собой таскать приходилось. Нет, когда около селений выскакивали, тогда не надо, когда мужчина с мечом или топором вперёд бежит, ему не до женщин. Никому, даже старику или скальду – им тоже не до женщин. А потом всё равно приходилось за ней возвращаться, чтобы рядом сидела, в тот раз рядом с сундуком. И Рагнар на меня так посмотрел, что я сомневаться стал, справлюсь ли.

Викинг вздохнул, достал меч. Не новый, много раз точенный.

– Меч у меня надёжный, ещё когда в отцовском горде жил, кузнец мне его сковал. Хороший был кузнец, из южных данов. Что-то там не сложилось у него, и к нам сюда перебрался вместе с семьёй. Ему-то что, кузнецу всегда рады.

В отцовском горде сковал. Здесь, значит. Мой это горд теперь, любят меня норны. А кузнеца того нет давно. Когда его родственников за проливом навещали, знатная потасовка была. Те его копьём и проткнули. По-родственному.

Так вот – с мечом-то я Рагнара не боялся, да и лоб у меня крепкий. Но как драккар вести, если твой же боец тебе в лоб? А дальше не важно, пусть ты его кишками рыб накормишь, всё равно смеяться будут.

Один раз с берега вернулся, а те, кто у драккара оставался, на меня с особенной усмешкой смотрят. Женщина со мной была, да почти всё время, а всё равно понятно, почему так смотрели. Я вроде бы не заметил – за то, что не сказано, не отомстишь. Но это один раз, второй не заметить нельзя, что я за ходвиг, если не вижу, как меня позорят?

Той ночью или следующей пропала рабыня – не помню. Помню, что жалко мне её было очень. И сейчас тоже жалко, забыть её я так и не смог. Четыре раза на торжища ездил, когда из франкских земель драккары с добычей возвращались. Хотел такую же купить, но зря копыта лошадям стирал. Привозили женщин, и из тех дальних земель, что далеко за франкскими, привозили. Похожих, но не таких.

Потом, когда ярл наш в сторону франков ходил, я с ним собирался. Хёвдингом на втором драккаре. Специально, чтобы такую же женщину купить. Ярлом тогда отец нынешнего Ульвара был. Не сошлось, подрались мы с одним заезжим прямо здесь, в соседском горде, да тот мне ногу снизу доверху распорол. Знахарь рану каждый день отварами мыл, но какой я рулевой, если всё лето на одной ноге прыгал. А до франков они без меня не дошли, год штормливый выдался. Что у фризов взяли, с тем и вернулись.

Пропала женщина, и зло на меня нашло такое, что люди говорить со мной боялись. Может, потому и зауважали, что увидели, каким грозным стать могу? Не знаю, уважение построить труднее, чем хороший дом, даже труднее, чем драккар. Много разного нужно, и злость – обязательно.

То ли действительно всё поменялось, то ли другими глазами я смотрел, но после тех дней иначе пошло. Монах хмурым стал, но это ещё до того, как женщина пропала. Как от морской болезни выздоровел, так и жизни больше не радовался. Странные люди эти франки, у нас всё-таки правильнее устроено: болеешь – грустишь, здоров – веселишься.

Выздоровел монах, а морская болезнь на вертлявого Аре перешла. Заразная она, что ли? Смешно, хоть тогда смеяться мне и не хотелось. Смешно – Аре не в первом же походе, даром что вертлявый. Моря он не боялся, не то что монах франкский. А заболел. После того случая, когда от Рагнара в лоб получил, сразу и заболел. Но Аре-то – дан, он не радовался, хмурый сидел, веслом еле ворочал. А в лоб получил, как только с того острова фризского вернулись. Или духи там после рыбаков остались? На всех нас сил у них не хватило, а на одного вертлявого получилось. У кого же сил хватит на полный драккар мужчин, тут выбирать приходится.

Монах на вертлявого без доброты смотрел. Наоборот, так смотрел, будто тот у него серебро отобрал. Не должен франк так на дана смотреть, боги мир устроили, чтобы серебро от франков к данам шло и никто не обижался. Но монаху что настоящие боги, у него свой есть, распятый. Ему и молился всю дорогу. Смотрел, как Аре над бортом висит или на весле страдает, ворчал что-то злое и молился. И просил что-то всё время. Всегда над бочонком своим.

До ютских[15] земель догребли, здесь уже свои все. Ну, и мы не с пустым драккаром к своим. Старый сказал, у ульбургского ярла обязательно остановиться надо, у него все, кто с запада идёт, останавливаются. Ярл гостеприимством славен. Оно и понятно, гости с запада всегда с добычей, с подарками. А те, кто с севера приходит, пустые пока, они и не останавливаются, только отправились – за добычей спешат.

Ярлом там Гёрдар был, человек крепкий. Я – немаленький и на силу не жалуюсь, а он – так в полтора раза шире. Волосы светлые, а борода рыжая. Заметный человек. Дом ему под стать, все наши поместились, а своих людей у него было не меньше, и ещё какие-то гости. Особенно один запомнился – то ли из поляков, то ли из моравов. И как не запомниться, если мы с ним поближе в тот же вечер знакомство свели. Со стороны посмотреть – за одну его одежду драккар в поход снарядить можно. По краю золотая нить, на груди герб вышит, рукоятка меча тоже золотом блестит. По-нашему говорил очень ясно, но свысока. Дикие люди всегда свысока говорят, не понимают, что они дикие.

Но поначалу я на него не смотрел, больше на дочь ярла Гёрдара заглядывался. Дочь у него тоже видная, красивая. Волосы тяжёлые, в отца, светлые с рыжинкой. Влюбился бы, но я тогда ещё ту женщину не забыл, которую у франков купил. И хорошо, что бы я влюблённый делал? Кто ярл, а кто я, даже хёвдингом тогда только начал себя называть. Одни несчастья от такой любви, а кто несчастий ищет, того нормы не любят. Не влюбился. Не забыл ту женщину. Вот и вышло, что пока на драккаре плыли, одни неприятности, а после смерти помогла мне она. Не зря за неё заплатил.

Поляк или морав тоже с дочери ярла глаз не спускал. Но и мои взгляды заметил, взгляды мои ему не понравились. Он сразу бы ссору затеял, но тут монах наш выбрал момент, когда потише стало, да и завопил что-то на непонятном языке. Ярл тут же своего знатока подозвал, был у них один фрал, по-франкски хорошо понимавший. Он и переводил, а наш старик и не понадобился тогда. Переводил не подряд, только объяснил, что не всё монах по-франкски говорил. У них там, у христиан, латынь в ходу, тоже язык, но вроде бы из южных земель. А у нас латыни никто не понимал.

Монах наш объявил, что прибыл обратить всех данов и особенно ярла Гёрдара в свою веру. Смеху было! Всех данов! Это надо такое придумать, да нас столько, что и не сосчитает никто, а тут один глупый монах – всех и сразу. Мы просмеялись, а он не унялся, мол, чудо готов явить, чтобы мы все уверовали. Мол, их Господь тысячи человек накормил пятью хлебами и двумя рыбами, а он, Богу себя посвятивший, одним бочонком вина и чудом господним ярла допьяна напоит, и в бочонке только чуть убавится. Хм. «Богу себя посвятивший» – это как наши берсерки себя войне посвящают, только без пользы всякой, поскольку не воюют монахи.

Гёрдар посмеялся, а потом сказал, что не чуть убавится, а вдвое, потому что монах первый должен столько же выпить. Это правильно, ярлам надо осторожными быть, ярлов мало, а умеющих отраву варить много.

Монах вроде только обрадовался, вышиб дно у своего бочонка, да и глотнул прямо через край. Глаза у него выпучились, с трудом проглотил, но не умер. Гёрдар подождал немного, монах живой. Тогда и ярлу попробовать можно. Выплюнул сразу, в бочонке вода морская оказалась. Заранее можно было догадаться – не пробовать, а посмотреть сначала, монах-то сидел и плакал. Все подумали – из-за наказания плачет, смерти ждёт. Ещё бы – ярла Гёрдара заставил морской воды напиться! Ярл просто так голову не срубит, что-нибудь позаковыристее назначит. Я тоже думал, из-за наказания, а оказалось, монах сам верил, что в бочонке вода Господня, или как там он её на латыни своей называл.

Наказание Гёрдар сразу не придумал. Только сказал, что оторвёт шутнику голову и посмотрит, прирастёт ли она. Про христиан он и раньше слышал, и что про воскресение они всегда болтают. А здесь даже воскресать не надо, прирастёт голова, пусть и к мёртвому – уже чудо.

Но настроение у Гёрдара хорошее было, пусть и после морской воды, а с хорошего настроения казнить нельзя, слишком добрым окажешься. Лучше на потом отложить. Тут как раз тот поляк ко мне привязаться решил. Смеяться вздумал над моей простой одеждой. Говорил, если я хёвдинг, то почему одет как простой крестьянин. Не подумал я вовремя, надо было с добычи у франков куртку шитую купить или на кольчугу накладки посеребрённые. Одежда уважения добавляет, но не понимал я этого тогда.

Поляк этот совсем диким оказался. Кто же над незнакомыми людьми смеётся? У нас, данов, так не принято. Задеваешь незнакомого, значит, тебя в детстве головой уронили, как смеяться над человеком, если не знаешь, лучше тебя он оружие держит или хуже? Да если бы я плохо держал, давно бы в Валгаллу отправился, а то и в Хельхейм. Хотя я тогда молод был, как поляку догадаться, что долго проживу?

Меч я из ножен потянул, концом на середину дома показал. Он свой украшенный вытащил, не прямой, а изогнутый. Щитов не было, мы же за столом сидеть пришли, а не воевать.

Снаружи послышалась возня, и Халвар прервал рассказ. Сбитые прямоугольником доски отодвинулись, рука приподняла занавешивающие вход шкуры, вошёл человек с охапкой хвороста. Пару веток подбросил в огонь, остальные аккуратно сложил рядом. Пробормотал что-то неразборчивое, шипя выбитым передним зубом, и вышел тем же путём.

Халвар поднял свой меч, провёл по клинку пальцем.

– Хорошая у него была сталь, на моём вот четыре зарубки с того дня остались. Дрался я много за все-то годы, а зарубок всего шесть, четыре с того дня. Вот, Вендел, смотри. Не смотришь, жаль, ты бы понял.

Силой поляк бил редко, танцевал, пытался то по ногам подсечь, то сверху тычком достать. И всё с ходу. Хороший боец, но я сразу понял – внутри дома для него драться непривычно. Вот и стал я туда, где теснее отходить. Между скамьями, к углу, где запасы. Заманил, к самому очагу заманил. Не к главному, который гостей греет, а ко второму, где свинина на решётке жарилась. Там он и оступился, шагнул в огонь, отскочил. Тут я его на остриё и взял, пробил ему плечо. Хорошо пробил, выжил он или нет, не знаю, глотку ему резать не стал. Моё право: хочу – добью, хочу – пожалею. Не захотелось мне, а захотелось, чтоб запомнил. Надо бы меч его взять, моя добыча, но на меня зло нашло, что он из-за одежды смеялся. Сорвал с него куртку расшитую, бросил себе на плечо и сказал: «кто теперь хёвдинг, а кто бонд[16] совсем нищий!» А меч забрать забыл.

Все, кто был там в доме, на нашу драку засмотрелись и тоже забыли, но они про монаха забыли. И ярл тоже. Пока вспомнили, тот сбежал уже. Не искали, чего искать, проголодается – сам придёт. А он не пришёл, не такой глупый оказался. На нашем драккаре спрятался, да так, что нашёлся, только когда отплыли уже. Смеху было, когда он из добытого у франков вылез, из самой середины кучи!

Опять вошёл тот же человек и поставил около хёвдинга кувшин с пивом, сразу и вышел.

– Что монах показать хотел? Почему не получилось у него? Разгадал я ту загадку. Если бы не разгадал, то и рассказывать не стал бы. Даже тебе, Вендел, хоть ты из серединного мира и уходишь. Хочешь знать, почему я у него не спросил? А я спросил, только толку мало. Сможешь, сам у него узнай, – хёвдинг махнул рукой в сторону входа, – когда ещё пива принесёт. Только он по-нашему говорить толком не выучился. Бормочет что-то, то понятное слово, то франкское, а то латынь. Свихнулся от страха, теперь с трёлями живёт. Работает с ними, хоть я его и за свободного держу. В христианство их обращает, ну и пусть, им любая вера подходит.

Кое-что монах рассказал всё-таки. За столько лет даже у немого много вызнать можно. И как зовут его, сказал, но тогда-то никто не спрашивал. Зачем? Мы-то думали, забудем его скоро, а он вон живёт здесь до сих пор. Бетримус имя, я и выговаривать выучился, он понимает, когда зову.

Нет, рассказал не сразу, даже своим франкам не смог бы вместе всё за один раз сложить. Говорю же – умом тронулся. Но если вспомнить, что узнать у него удалось, да вместе собрать, интересно получается.

Бочонок тот ему в монастыре главный из них вручил. В бочонке вроде бы вино было, которое он «aqua vita» называл. Тот же старший и объяснил, что aqua vita – крепчайшее из вин, посланное Господом их для охристианивания язычников. Вроде бы достаточно маленькой чашечки, и чувствует язычник счастье, будто весь день пиво пил не переставая. А вместе со счастьем понимает, что только правильный Бог такое сотворить для людей способен.

По мне, так и есть, не врал их главный. Если бочку пива бочонком вина aqua vita заменить можно, это действительно чудо. Ладно допьяна напиваться, это чем хочешь можно, а вот на драккар брать бочонок вместо бочки! Да много таких бочонков. Это как далеко забраться можно, на берег не выходя. Что Париж! И Рим бы наш был, и что там дальше, куда ни один человек не добирался.

Только мечты это. Не довелось мне того aqua vita попробовать, да и никому не доведётся больше. А жаль.

Монах же, бочонок получив и один в келье своей оставшись, решил попробовать, как божественное вино действует. Человек пытливый, оно и правильно. На охоту с луком не пойдёшь, пока не поймёшь, по руке ли он. Так и со всем остальным – узнай сначала, научись, потом и пользуйся. Отхлебнул он – будто пламень божественный горло обжёг. Но скоро возликовал и в вере укрепился, молиться стал, благодарить за то, что такое задание ему Господь послал и таким замечательным средством снабдил.

Получается, не зря монах за бочонком в воду прыгал, когда на драккар пришёл и с доски его уронил. А потом, когда шторм разыгрался, он о жизни своей молился, глядя на бочонок – самое волшебное, что у него было с собой. Как понимаю, кресту своему большому красному он не очень доверял. Правильно – крест каждый покрасить может, а aqua vita, как понимаю, чудо.

Но он молился, а страх не проходил, вот и решил отхлебнуть чуть: и духом укрепиться, и в вере. Укрепился, волшебное же средство, не боялся больше ни моря, ни шторма. Только Дьявол – это злой бог их, вроде нашего Локи[17] – против оказался. Чуть больше Бетримус из бочонка отхлебывал, и подлый бог этот тут как тут, морскую болезнь насылал. Нельзя было безнаказанным его оставлять, так что срамил Бетримус Дьявола уже и после шторма. В каждый день, пока не опустел бочонок.

Последние угли краснели в очаге, Халвар передёрнул плечами, но за хворостом выходить не стал. Только накинул снятую раньше куртку.

– Потом уже много франкских монахов понаехало, я сам шестерых видел. Представляешь, здесь, в наших землях, за одну жизнь шестерых монахов встретить, без этого считая, которого сам привёз!

Вода в их вере важна, заговаривают её, а потом брызгают во все стороны, когда с богами разговаривают. И заговорённую называют не вода, а aqua benedicta. Вот так – вино крепчайшее у них aqua vita, а вода заговорённая aqua benedicta.

С одним из тех монахов я долго разговаривал, не так давно это и было. Все они, как заметят кого повиднее, сразу в христианство обратить хотят. Пусть болтают, не жалко, с ними не скучно. Тот по-нашему хорошо говорил. Слов мало знал, но те, что знал, говорил хорошо. Тоже хотел меня в свою веру повернуть. Вроде бы один Бог лучше, чем много.

Врал, конечно. Заходил я в их святилища, и в Лильбонне ещё, и в других местах, в другие походы. Богов там много по всем стенам нарисовано, враньё, что только один. Главный один, это понятно, так главный всегда один, что в семье, что на корабле, что на небе. Ну ладно, пусть врал, зато весело, да и в загадке той мне разобраться помог.

Говорил тот монах, что их главный Бог по имени Исус воду в вино превращал. Не в пиво, но всё равно интересно, тем более что случилось это давно и нас не касалось. Думаю, хоть давно, а есть связь какая-то с тем чудом? Хотя где их Бог, а где бочонок, которым монах хотел ярла Гёрдара удивить.

Тому франкскому монаху я рассказал, что у ярла произошло. Не про себя, про себя я только тебе говорю, да и то потому, что ты в Валгаллу идёшь. Ему только про то, что все видели, народу у ярла в доме тогда было дюжин десять мужчин, не считая всех остальных. И про то, что Бетримус мой над бочонком всю дорогу молился, я тоже рассказал. Все видели, что же в секрете держать?

Так вот, франк вспомнил, что в одном их монастыре жил странный знахарь. Звали его Ал Кемист, но, как я понял, это не имя было. Варил знахарь отвары, чем ещё ему заниматься, и умел пропустить кипящее вино через какие-то штуки так, что оно крепче становилось. Вино, которое получалось, в секретных погребах хранилось, думали они, что чудесным напитком веру свою распространят.

Я спросил тогда – а чего ты это рассказываешь? Ты ведь монах, а секреты свои не хранишь. Он только перекрестился и сказал – не секрет это больше, умер тот знахарь, не осталось того божественного напитка. А когда я спросил, пил ли франк его сам, он только руками развёл и опять перекрестился.

Потом вздохнул и добавил: «Не знал я твоего брата Бетримуса, но видно, большой веры был человек». Не понял он, что в горде моём Бетримус и обретается, долгую жизнь ему норны дали. А мне не интересно ему растолковывать. Зато узнал у него то последнее, что загадку решить помогло, понять, что тогда у ярла Гёрдара случилось. Получается, монах – не тот, с которым я разговаривал, а Бетримус мой – тогда на корабле, когда aqua vita в бочонке закончилась, унывать не стал. Наполнил пустоту морской водой и молиться о чуде начал. По его пониманию, aqua vita чудом Господним ему дана была и что во второй раз чудо повторить – богу и трудиться почти не надо. Так молился, что сам поверил и даже на пиру воду ту морскую как вино глотнул.

И теперь, наверное, в это верит, работает, трёлям помогает и в чудо верит. Только ворчит иногда omnes peccatores sumus. Тот же другой монах и объяснил, «все мы грешны» ворчит, значит, за грех какой-то в чуде ему Господь отказал.

Халвар взял меч. Не свой, другой, попытался поднять умирающего, но того ноги не держали, да и непонятно, пытался ли сам он встать. Пришлось опустить обратно на шкуры.

– Да, не устоишь уже. Ну ничего.

С этими словами хёвдинг вложил меч в не чувствующую ничего руку, согнул пальцы. Оружие выпадало, пришлось обмотать куском ремня. Приставил свой меч, тот самый, с шестью зазубринами, к горлу лежащего, но убрал. Вздохнул и добавил:

– Подожди, не уходи, я не сказал ещё, что женщину ту сам за борт столкнул. Жалко, но кем бы я был сейчас, если бы об уважении к себе не заботился? А серебро, серебра у меня и без за неё заплаченного теперь достаточно.

[1] Норны – скандинавские богини судьбы.

[2] Форсети – скандинавский бог правосудия.

[3] Горд – обособленная ферма, хутор, при необходимости укреплённый.

[4] Берсерки – воины, посвятившие себя битве – сражались без доспехов, презирая смерть.

[5] Ньерд – скандинавский бог моря и ветра.

[6] Уллер – скандинавский бог, в числе прочего отвечающий за везение.

[7] Мидгард – в представлении викингов населённая людьми серединная часть мира.

[8] Бальдр – скандинавский бог света.

[9] Хельхейм – загробный мир, куда, согласно скандинавской мифологии, отправляются умершие, кроме павших на поле битвы.

[10] Кари – великан, древнескандинавская персонификация ветра.

[11] Фрал – свободный, не запятнавший себя человек; слово применялось исключительно к мужчинам населявших Скандинавию народов.

[12] Miraculum – чудо (лат).