Четыреста мешков

[Сцена: Кубрик в роли камбуза. Плита, раковина, большие холодильные шкафы, разобранная машина непонятного назначения. В кухне двое. 29 мая 20** года.]

— Твою ж мать! — пайковая ложка летит через весь кухонный кубрик насквозь. Входит в контакт с переборкой. Прилипает, остается висеть.

Человек, запустивший снаряд, ругается снова, но бросаться посудой перестает. Скрывается в недрах кухонной машины, бурчит уже изнутри.

Он совсем обычен: такой, каким рожают людей другие люди — только успел подрасти и обрасти бородой, каковую хорошо стрижет. Вырасти получилось хорошо — рост составил мос и три четверти, или, как посчитали бы при общинной власти, ровно половину рюта. Глаза у него голубые, волосы светлые, черты лица суровые — самый обычный житель русского севера, пройдешь мимо такого по улице славного Фрейберга, и взгляда не остановишь.

— Ага! — непонятно чему радуется второй мужчина, оказавшийся в той же кухне, — физика, Санне, со мной как бы согласна! Или химия…

— С тобой попробуй, блин, не согласись, — невнятно звучит из-за кюхенмашине. — Хоть физика, хоть химия. Хоть биология. Ты, кстати, про что?

— Что это не еда, — тот, кто остался на виду, решительно отставляет тарелку с сублимированной кашей и поднимается из-за стола, — а как бы гребучий клейстер, вот чего.

Нового участника сцены стоит рассмотреть отдельно.

Ростом он не уступает тому, первому, но сильно отличается в ширину: не в бедрах, но в плечах. Фигура его выглядит прямо как на старом баварском плакате — из тех, что запрещены к упоминанию на территории Русгарда. Еще неприлично торчат изо всех мест контактные платформы и даже прямые адденды: он — киборг. Роботеранлих, как и положено переделанному человеку, лыс всей головой: не осталось даже ресниц. На нем — нечто, напоминающее черного цвета кухенкитель, притом — чистый.

Владелец голоса-из-машины вновь восстает во весь рост. Становится видно, что тот одет в некогда бывшую белой майку и широченные фрахт-штаны цвета столь же неопределенного, но бывшего когда-то — без гарантий — синим.

— Воробушки, — заявляет тот, который не киборг. — Прапор, глянь: висит, блин!

— Вот и будет висеть, Санне. И не только, — мрачно предрекает лысый здоровяк. — Как бы поешь, а оно как бы застрянет, застынет и будет заворот кишок. Не хочу.

— Нет у тебя никаких кишок, — возражает бородатый. — Или есть, но немного. Одна, блин, видимость. И полимеры.

— Тем более.

Прямоугольный в плане камбуз освещен одной яркой лампочкой, висящей у высокого — моса четыре, а то и четыре с четвертью — подволока. В помещении светло — через большие иллюминаторы проникает достаточно дневного света, но лампочку не выключили, и она продолжает светить. Вдруг — гаснет.

В этот миг в клинкет — в тот, что в дальней от людей переборке — стучат.

Стук этот громкий и уверенный — за люком должен оказаться представитель власти. Еще так может стучать квартирный хозяин, пришедший за положенной платой, но тут случай иной: двое-в-кубрике здесь не наниматели, они — хозяева в равных долях.

— Менты, — слушает и слышит Прапор. У него электрический слух, что куда сильнее обычного человеческого.

— Районные, — уточняет Санне: он выглядывает в окно и видит у парадного входа знакомую машину.

— Пойду, открою, — вздыхает киборг.

В кубрике появляются еще трое. Выглядят они совсем одинаково: обряжены в черную с синим милицайскую форму, роста почти одного, цвет коротко стриженных волос скрыт форменными кепи, глаза — за электрическими очками с включенным сейчас затемнением. Вооружены немного по-разному: как и положено милицайнерам на дежурстве.

Вот старший: при бедре у него пистолетная кобура. Вот двое подручных: несут на ремнях электрические пинчеры.

— Соратник Ежов! — радуется Прапор, протягивая руку тому, кто с пистолетом, — привет тебе. Служба, верно? Так-то тебя пойди, дозовись в гости. Не то, что лет двадцать назад…

— Два десятка лет тому мы оба были детьми, — охотно отвечает на рукопожатие старший милицайнер. — Никаких забот, кроме тройки в четверти по математике и злого хулигана, живущего напротив Белой Дамы… Кстати, ты прав.

— Я, соратник хауптман, прав так часто, что самому уже тошно, — сетует киборг. — Однако, запрашиваю…

— Нет войны уже пятый год, и ты сам не в погонах, соратник Фенрих — протестует Ежов. — Сказал бы по-человечески, что ли… Чуть менее, чем по уставу.

— Считай, говорю, — соглашается киборг. — В чем я прав, соратник?

— В том, что мы по делу, — вздыхает хауптман. — И еще в том, Курт, что мы давно не виделись, а надо бы. Например, на шестой день?

— Суббота занята, Ёж, — вмешивается названный Санне, то есть — Александером. — Сам ведь знаешь, наш гешефт… Кстати, привет.

— И тебе привет, Искандер-байке, — соглашается старший милицайнер из прибывших. — Я как раз по поводу вашего заведения.

Носитель пистолета поворачивается к застывшим, будто статуи Закона и Порядка, подчиненным: — за дверь, шагом-арш!

— Отличная дрессура, — шутит Прапор, стоит клинкеру с громким лязгом встать на место. — Умеешь!

— Практикую, блин, — расслабляется мелкий милицайский начальник. — Как иначе-то? Тут только дай на шею сесть, мигом ножки свесят.

Все трое садятся за стол, ровно над центром которого висит погасшая лампочка.

— Цену… Сам знаешь какую — снова подняли, братишка, — сетует соратник Ежов. — Не я сам, там, выше, — офицерский палец стремится вверх. — Барин лютует, что-то о новых стеклах в околоток и скоростной связи…

— Соратник оберст зря не ломит, — через силу, но соглашается Прапор. — Сколько?

Милицайнер жует воздух губами, будто считая что-то про себя, потом достает из нагрудного кармана потрепанный коммт. — На калькуляторе выйдет вернее, — поясняет. — Всего, получается, двадцать два рубля с квадратного моса. В месяц, понятное дело. Это, — будто предвидя возражения, уточняет офицер, — сразу за все. Пожарка, санитарка, зихерунг.

Прапор внимательно смотрит в глаза совладельцу гешефта.

— Посильно, в общем, — немного подумав, кивает тот. — Ужаться придется, блин, но совсем чуть. По-божески, да. Хорошо, что мы тут живем, в смысле, топчем землю славного Фрейберга, а не какого-нибудь федеративного центра. Там, сами знаете…

— За пожарную охрану плати инспектору, — охотно подхватывает милицайнер, за санитарку — доктору, за охрану… Хотя нет, за охрану, как раз, и получается, что милицай-фунду.

— Взяток получается в три раза больше, — умудренно соглашается Прапор. — И ладно, если только в три…

— Сам ты — взятка, — по лицу офицера видно, что он почти обиделся. — Это — административная рента! Прекрасно ведь знаешь, не для себя берем. Финансирования, считай, второй год нет, почти никакого. Зарплату платят, и спасибо, а то ведь как в начале девяностых — ствол дали, ксиву, крутись по Квадрату, как хочешь.

— Знаю… Со слов, — почти соглашается Прапор. — Как и ты, собственно. Нам тогда было… Сколько? Лет по пятнадцать?

Соратник Ежов горестно вздыхает: видно, что продолжать тему ему не очень хочется.

— Площадь считаем так же, как и всегда? — переводит разговор на соседние рельсы то ли Искандер, то ли Александр. — По кухне?

— По ней, соратник гешефтмахер, — веселится немедленно передумавший обижаться Ежов. — Если брать по торговой, то сколько там мосов? Два? Три?

— И ничего не три, почти десять, — неожиданно заявляет Прапор. — Серьезная точка общепита, не…

— Я что? — спешит откреститься от всего на свете милицайнер. — Я — ничего, я просто так.

— Кухня в тридцать семь мосов, — успевает уже посчитать Санне. — По двадцать два рубля с одного, выходит восемь сотен и еще четырнадцать. Вот, держи, — на столешницу ложится кредитный билет. — Тут косарь, блин.

— Сдачи нет, сечешь? — странно выражается милицайнер, прибирая к рукам лист электронной бумаги. На листе красуется номинал, состоящий из единицы и трех нулей. — Как решим? Мне, сами знаете, чужого не надо, со своим бы разобраться…

— Есть у нас, Еж, одно дело, — заговорщицки подмигивает Прапор. — И ты нам можешь помочь. С одной стороны, все оно полностью законно, потому, что Фрейберг. С другой — как посмотреть… И если учесть, что милицай, вроде, федеративного подчинения.

— Мочи, косматый, — шутит хауптман. — Смогу — помогу, не смогу — так не сдам, блин.

— За то и ценим, — соглашается вместо Курта Фенриха бесфамильный пока Искандер. — Ну, не только, но в том числе. В общем, слушай.

Проблема появилась не так, чтобы очень давно.

Чуть устаревшая, но задорно сверкающая новыми лаком и хромом, кюхенмашине была честно куплена Прапором на распродаже, и случилось это месяц назад. Вместе с аппаратом купили лицензии на нужные программы — со слов продавца, «практически легальные».

Слово «практически», как это часто бывает, внезапно — совершенно сразу — стало означать «совсем не, вовсе не», и потому довольно дорогая техника быстро перестала работать так, как того от нее ждали, почти утратив всякий смысл.

Плохо было и то, что теперь кюхенмашине занимала три квадратных моса из тридцати семи.

Проверили ресторанную счетную лицензию: та оказалась переделана из бытовой. Ключи, входящие в состав программы, профмашина принимать отказалась — требуя взамен, настоящих, не просроченных, профессиональных.

— Я дошел до этого, блин, продавца, — поясняет Прапор. — Вернее, до того дома, где тот обитал. Узнал адрес…

— Ну, адрес я же тебе и пробил, — напоминает Ежов. — Дошел, и что? Руки, ноги, голова?

— И ничего. Съехал, собака сутулая. Проследил его по записям городских камер — я умею, ты в курсе — до самого порта, и аллес, — соратник Фенрих удрученно качает головой, — улетел, грёбаный штос! Первым классом подпрыгнул, стратолет Фрейберг — Нойсибир… Походу, с концами.

— Да, неловко вышло, — соглашается милицайнер. — В Сибири наши общие возможности слегка ограничены. Совсем слегка, примерно полностью… Слушай, а если, ну, не знаю, ключи просто купить? — осеняет хауптмана. Не думаю, что сильно дорого!

— Там эти, ну, твои, которые стажеры, что ли, — немного невпопад спрашивает Санне, вдруг подключаясь к беседе. — Так и будут торчать за стенкой? Давно тут сидим…

— Есть такое понятие — разумная инициатива, — отвечает офицер. — Если проще, то оба давно в тачке. Музыку, небось, включат, наверное, даже западную. Если с техникой совладают. Ничего, им полезно малость поскучать, а то слишком, блин, энергичные. Оба.

— Да взяли мы ключи, на Квадрате. У Штрюкова, ты его знаешь, — продолжает прапор. — Только Штрюк — не того полета ломщик, чтобы сразу и все по-человечески. Шайтановы ключи, вроде как заработали, но неправильно: будто в них встроен генератор случайных чисел или что-то, блин, такое. Базовое сырье превращается… Превращается… То просто в кашу — навроде армейской пайковой, только без соли, то в кашу, похожую на клейстер, то в клейстер, похожий на суп. Иногда это даже можно есть, и получается сытно, но очень уж иногда, и вот в чем беда — иногда внезапно.

— Я считаю, что виноваты ханьские базы, — авторитетно заявляет Искандер. — Они там, в своем Тибете, все равно все подряд жрут. С голодухи — а не надо было столько рожать, по десятку на семью. И сельхоза внятного там отродясь не было… Орава — нипочем не прокормить… Детей рожать умеют, да — только все, что делают руками, получается хреново.

— Хань — это не Тибет, — уточняет соратник хауптман. — Тибет — это Непал, да и вообще, — глаза, показавшиеся из-под снятых только что служебных очков, будто стекленеют. — Не рекомендуется негативно отзываться о качестве товаров, произведенных индустрией Ханьской Народной Империи… — произносит милицайнер чужим суровым голосом. Правда, лицо его снова принимает нормальное человеческое выражение. — Это не я, это инструкция, — будто извиняется соратник Ежов.

— Еще на всей территории Тибетской Ламаистской Республики нет никакого производства, особенно — такого, — зачем-то канцеляритом вспоминает Прапор. — Ни сельского хозяйства, ни промышленности, то есть, голодно, грязно и посмотреть не на что… Кроме гор, то есть — туризма тоже нет.

— Населена киборгами, — в шутку подхватывает Искандер. Единственный в компании перечеловек на шутку приятеля и партнера по гешефту внимания не обращает: привык.

— В любом случае, я — не непалец, — говорит Прапор, — клейстер жрать не стану: хоть мне и должно быть пофигу, а оно, блин, нет.

— Вот и давимся, — подхватывает эстафету второй гешефтмахер. — Разводим сырье в воде и давимся. «Сто тысяч блюд, неотличимых по вкусу от натуральных», превратились, блин, в одно, вида «съедобное», но жрать это просто не-воз-мож-но! — последнее слово для большей вразумительности, произносится по слогам. — И со всем этим надо что-то делать. А то ведь пятнадцать тысяч рублей!

Трое ненадолго замолкают, и в кубрике становится почти тихо.

Негромко гудит холодильник, привычно до вялости ругаются соседи — их практически не слышно — слов почти не разобрать.

Со двора доносятся мелодии и ритмы зарубежной эстрады: это милицайские стажеры справились с автомагнитолой.

Александер, который то ли Искандер, то ли нет, что-то пишет в толстый гроссбух, как бы сам собой оказавшийся на столе, Прапор сверлит глазами столешницу, хауптман Ежов, вновь надев очки, смотрит непонятно куда.

— Слушайте, — решает вдруг уточнить милицайский офицер. — Вон там, на стене. Висит. Такое, похожее на ложку. Это что такое есть и зачем? И почему вы оба на это висящее, постоянно коситесь?

— Если что-то выглядит, как ложка, размером с ложку и даже висит, как ложка, — парирует Прапор, — то это ложка и есть! На вот, читай, — на столе появляется упаковка.

Вернее, не вся, только фрагмент, еще вернее — текст, размещенный на наклейке. Наклейка, как и положено, напечатана русским по-белому, и приклеена поверх родного баварского текста.

— Патентованный биоразлагаемый полимер, — выказывает грамотность страж порядка. — И что?

— И ничего, — отвечает Прапор. — Висит. Клейстер, блин!

Стоит немного отойти назад по временной шкале, и там отметить: эти двое — кто угодно, но не идиоты.

Столкнувшись с программной проблемой, Прапор и Искандер стали решать ту аппаратно: для этого требовалось вскрыть кожух и подключиться напрямую к физическому штекеру, минуя беспроводной радиоканал: «А чо, там делов на десять минут и один перезапуск», как лихо выразился по этому поводу соратник Фенрих.

Десять минут превратились в двадцать три. Двадцать третья минута и закончилась громким электрическим треском. Еще громче треска ругался напарник киборга: того достала, обойдя лысого взломщика по затейливой дуге, слабенькая молния. Внутри аппарата включился антивандальный пинчер.

— Зато ты точно знаешь, что армейская электрозащита еще работает, — хохмит милицайский офицер. — Наверное, ключи не просрочены.

— Смейся-смейся, — надувается, будто обиженная лягушка, Прапор. — Весна придет…

Все трое хорошо, по-доброму, смеются.

— Потом вскрыли, — успокаивается Прапор. — Куда любой умной железке против гвардейской сноровки и титанового ломика… Не сломали совсем, и ладно, и спасибо. Теперь, блин, пытаемся разобраться, что к чему. Получается пока… Не получается. Сам видишь — стоит, — соратник Фенрих тыкает титановым пальцем в сторону разобранной кухенмашине, и тут же переводит перст указующий на клейкую ложку, — и вон, висит. Еще подсобка… Наглухо забита сырьем, даже ведро со шваброй пришлось выставить, блин.

— Так, ладно, — соратник хауптман бросает взгляд на часы и сразу принимает серьезный вид. — Время, служба… По вопросу вашему… Сходу обещать не стану, но помочь, быстрее всего, смогу. Базы… Или сразу и базы, и ключи?

— Да как уж получится, братишка, — расслабляется Прапор. — Главное, чтобы вон оно, — киборг вновь указывает в сторону раскуроченной кюхенмашине, — перестало делать мне мозг, а стало, вместо этого, делать еду! Нам ведь ее, блин, еще продавать! Еду, в смысле, не машину.

— Беру неделю про всё, — решается милицайнер. — Через семь дней или найду требуемое, или признаюсь, что не выходит. Есть у меня одна мысль. Или даже не одна.

Соратник Ежов прощается: сначала с Искандером, потом с Прапором. Последний пожимает руку друга детства очень осторожно, будто опасаясь поломать. Тот смеется, но как бы нехотя — видно, что это шутка, и обоим она уже надоела.

Между тем, в кладовой, громоздясь от палубы до подволока, дожидаются своего часа четыреста мешков пищевого сырья, и с этим неликвидом обязательно надо что-то сделать.