Чи-Юми

Вездеход возник ниоткуда.

Только что его не было, а в следующий миг он уже ломился сквозь мертвый лес, как кабан сквозь заросли тростника. Синяя звезда на его башне сияла ослепительным светом, гусеницы глубоко вгрызались в землю, и от рева его содрогались небеса. Добрых триста метров прошел он, оставляя за собой перепаханную землю и поваленные стволы, прежде чем натиск его иссяк и он замер в изнеможении.

А голые деревья стояли вокруг, и тени от них казались черными провалами.

Кром окинул взглядом приборы. Вроде, все в порядке. Дотянул.

– Запись. Экстренная остановка из-за проблем в системе охлаждения. Неопознанный мир, 1,4 каррета-твинга от последней точки. Физика: стандартная. Ситуация под контролем. Стоянка до устранения неполадок. Конец записи.

Ему несказанно повезло. Здесь, на окраине Третьей Линии, миры были редкостью. Ты мог неделями пробираться сквозь ничто, не встретив пространства больше чем на атом, времени больше чем на ядерный распад. Ходила даже шутка: «На что похож Рейс? Представь себе, что висишь над болотом, держа себя за волосы, а ближайшая кочка в где-то в трех километрах от будущего вторника». Оказаться вблизи кочки в тот самый момент, когда волосы выскальзывают из слабеющих рук – это была не просто удача. Это было чудо.

И вдвойне чудом было то, что он эту кочку заметил.

На картографах ее не было – то ли они сбоили из-за скачков напряжения, то ли сигнал от этого мира был чересчур слабым. Экраны показывали обычную «вермишель», беспорядочное сплетение силовых линий – и в этой самой «вермишели» Кром не то увидел, не то угадал след притаившегося мира. Потом он не раз пересматривал записи, пытаясь понять, по каким приметам узнал он спасительный маршрут, но без толку. Это было просто озарение. Он просто осознал, что здесь рядом есть вселенная, и направил свой транспорт в нужную точку. И когда мир был «под ним», он выключил каррет и соскользнул в привычные объятья пространства-времени.

На экранах зеленоватым светом посвечивали отчеты системы. Реактор успешно заглушен… Внешние датчики включены… Радар запущен на базовых длинах волн… Идет сбор информации…

Кром откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Он жив. Он все еще жив. Он не затерялся Снаружи. Он не сколлапсировал в черную дыру и не взорвался в ядерном взрыве от того, что местные фундаментальные константы не совпадают с земными. Егоне скрутила в узел безумная топология карманной вселенной. Он вышел не в межзвездную пустоту и не внутрь звезды, а на прочную и надежную земную твердь. А значит, он еще поживет, еще покоптит небо и здесь, и в других мирах...

Где-то через полчаса пискнул динамик – подоспели данные первичного анализа.

– Ну, посмотрим, куда это я попал…

Это был странный мир. Умирающий. Когда-то, совсем недавно по геологическим меркам, он кишел жизнью – если не фауной, то хотя бы флорой. Сейчас только мертвые деревья высились голыми столбами. Датчики показывали кислород в воздухе – но его было слишком мало. О наличии жизни говорили только споры грибов в воздушных фильтрах; да тусклые пятна в окне тепловизора показывали, где в слое мусора что-то медленно прело и разлагалось.

– Да, на аборигенов надеяться не приходится. Ничего, справимся своими силами.

Он скользнул глазами по окну радара. Вездеход, похоже, стоял на дне глубокой впадины, этакой каменной чаши. Дно чаши, сперва пологое, постепенно поднималось, переходя в крутой склон, почти обрыв. Его, впрочем, было видно плохо – на дистанции в первые десятки километров начинались помехи, и линии высот выписывали какие-то совсем невероятные кренделя. Настолько невероятные, что можно было при желании вообразить себя внутри каменного пузыря (такие миры тоже иногда попадались, хотя и не в этой части Третьей Линии). Впрочем, был ли это пузырь, или след от метеорита, или кратер огромного вулкана, разницы для Крома не было. Разве что мысль о вулкане его слегка напрягла – но вряд ли Фортуна спасла его от смерти Снаружи, чтобы поджарить здесь.

– В любом случае, надолго задерживаться я не собираюсь, – пробормотал он под нос. За многие годы одиночных Рейсов у него возникла дурная привычка говорить с самим собой. – Выйду, разберусь в чем дело, починюсь – и прощай, добрый мир, пусть с тобой другие возятся.

Думать о том, что будет, если ремонт не задастся, не хотелось.

Процедура первого выхода «в свет» была расписана до мелочей. Заглушить, отключить, перевести в режим покоя. Активировать, протестировать дважды, подключить резервные мощности. Кром делал это все почти машинально, негромко проговаривая все свои действия для регистратора.

– Скафандр. Категория защиты L.Проверяю заряд… заряд 100. Проверяю баллоны… кислород 100. Герметичность подтверждаю. Давление держится.

У шлюза он замешкался. Постояв с полминуты, он решительным шагом вернулся к креслу пилота и вытащил из бокового ящика свой талисман – болванчика из красного дерева, в ладонь длиной. Кром усадил болванчика в кресло и пристегнул одним из ремней.

– Бортовое время 17:37. Выхожу в мир. Цель: осмотр транспорта. Дежурным остается старший помощник Ному. Включить внешнюю связь.

Горячий воздух хлынул из шлюза облачком тумана. В мертвой тишине трап трижды отозвался гулким звоном на шаги Крома. Потом под ногой что-то хрустнуло.

«Ветка?»

Но это была не ветка.

В свете налобного фонаря блеснула маленькая скорлупка, будто выточенная из тончайшего хрусталя. Кром видел такие раньше – давным-давно, в другом мире их называли «глазами Юма». А сам мир звался Чи-Юми.

И так же звали девушку.

***

Кром заметил ее издали. Она стояла у самого вездехода и с интересом разглядывала башню. Вездеход покоился на поляне, у основания одного из деревьев-великанов, и солнечный свет, время от времени пробивавшийся сквозь листву, золотил его изъязвленные борта. Хрупкая фигурка в белой накидке на фоне темной громады – такой он впервые увидел ее.

Услышав приближающиеся шаги, девушка обернулась.

– Привет. Скажи, через эту дверь ты пришел?

Говорила она почти без акцента, разве что самую малость растягивала гласные. Точно так же говорил отец Фи́лип, местный священник.

– Нет. Это люк в машинное отделение. Ну знаешь, там машина стоит. Как генератор у отца Филипа. Дверь с другой стороны.

– Ты не понял, – она мотнула головой. – Другая дверь, вон та, – она показала пальцем на полумесяц хиггс-дуги.

– Это не дверь. Это часть машины. Она вращается, и мы едем, – он скрутил пальцы в сложную фигуру, силясь изобразить, как дуга эмитирует К-заряженные хиггсы, а те в свою очередь замыкают изолинии Каррета, образуя четырехмерный «пузырь» вокруг вездехода, и создают асимметрию в твинговых шумах, которая заставляет этот «пузырь» двигаться между мирами.

Девушка с сомнением смотрела на его пантомиму.

– Нет, это дверь, – в конце концов сказала она. – Но ты не видишь.

Кром пожал плечами. Спорить со странной туземкой ему не хотелось.

Девушка еще раз недоверчиво окинула его взглядом.

– Ты ведь Кром? – уточнила она.

– Да. А ты кто?

– Чи-Юми, -- девушка чуть присела, сложив руки на груди, как велел местный обычай. Кром неловко повторил ее жест. – Извини, я думала ты видишь. Лакруа говорил отцу, ты все видишь…

Она замолчала, опустив взгляд. Кром невольно повторил ее движение – и заметил на земле что-то блестящее. Нагнулся – это была крохотная скорлупка, размером с ноготь, прозрачная, как стекло.

– Ого, знаешь что это? – Кром повернул скорлупку так, что солнечный свет преломился в ней радугой. – Редкостное ископаемое, Липец недавно о них рассказывал. То ли раковина, то ли панцирь неизвестно кого.

– Это «глаза Юма», – сказала девушка.

– Юма? – переспросил Кром.

– Юма. Того, кто дает свет, – она обвела рукой пронизанную солнцем листву у себя над головой. – Это его глаза. Бывают такие маленькие, а бывают размером с колесо. Из них делают окна, посуду, украшения. Смотри.

Она повернулась к Крому боком. Накидку на плече скрепляла брошь в виде цветка. Прозрачные лепестки были вырезаны из таких же скорлупок.

– И вот еще.

Она раскрыла поясную сумку и вынула фигурку, длиной в ладонь, вырезанную из красного дерева. У фигурки был пухлый живот, короткие ручки-ножки и большая голова. Девушка повернула куклу лицом к Крому. С круглой плоской физиономии на него уставились три глаза: два по бокам от вздернутого носа и один на лбу. В сочетании с добродушной улыбкой идиота это выглядело довольно жутковато.

– Это Ному. Не бойся, он тиву, – она запнулась, подбирая понятное Крому слово, – он добрый дух, приносит удачу, – она протянула фигурку. – Смотри – у него глаза Юма.

И правда: глаза болванчика были сделаны из таких же скорлупок. Внутрь глаз мастер вставил маленькие угольки. При каждом движении они перекатывались из стороны в сторону; болванчик будто осматривался.

Кром повертел фигурку в руках.

– Вам повезло. Липец говорил, такие встречаются хорошо если в одном мире из тысячи, – сказал он, возвращая болванчика. – Скорлупки, я имею в виду. Бывает, в одном мире они буквально валяются под ногами, а в его соседе-близнеце о них и слыхом не слыхивали. Ученые сто лет ломают голову, как в совершенно разных мирах могли появиться настолько похожие штуки.

По словам Липца, одни специалисты объясняли это дрейфом миров, другие — периодическими флуктуациями поля вероятностей, а некоторые так и вовсе видели в этих скорлупках свидетельство того, что в незапамятные времена, задолго до Гумберта Каррета и Иеремии Твинга Третью Линию бороздили неведомые странники, которые и развезли «глаза Юма» по дальним уголкам вселенной. В этом месте Гаут заявил, что там, Снаружи, понятие «задолго до» не имеет никакого смысла, Липец ему возразил; вовремя утихомирить их не удалось, а были они оба под хмельком, так что теоретический спор быстро перешел, если так можно выразиться, в практическую плоскость. Но девушке Кром этого говорить не стал.

– Неисповедимы пути Господни, – сказала девушка и почему-то хихикнула.

Лет семнадцать, прикинул Кром. А может, и меньше. Ходит без этого их деревянного ожерелья, значит, еще не замужем, а они тут замуж рано выходят.

– А ты ведь пилот? – перевела она разговор на другую тему. – Ты был там? – она махнула рукой куда-то за хиггс-дугу.

На этот раз Кром ее понял сразу.

– «Там» в смысле там?Снаружи?

Она заулыбалась.

– Я так и знала. Расскажи, а как оно – там, Снаружи?

***

Снаружи вездеход, по счастью, был цел. Больше всего Кром боялся за радиатор. Трудно описать его облегчение, когда по команде на броне, будто огромные папоротники, распустились перистые листья. «На коленке» можно было починить многое, но вот вырастить новые лопасти радиатора было под силу не всякой цивилизации. А без лопастей, без возможности сбросить лишнее тепло в ничто вокруг тебя… Кром содрогнулся, вспомнив знакомые с кадетской скамьи кадры: выгоревший на километры вокруг лес, перекореженный, оплавленный металл и никаких признаков, что на борту когда-то были люди.

Плазменный жгут на башне постепенно остывал. Сейчас света от него едва хватало, чтобы рассеять мрак вокруг вездехода. Еще немного, и можно будет отключить магнитное поле, открыть машинное отделение и заняться наконец треклятой системой охлаждения.А пока оставалось только ждать.

– Бортовое время 17:59. Состояние транспорта: внешних повреждений нет, осмотр механизма отложен, пока не остынет реактор. Думаю осмотреть окрестности.

Когда-то это был могучий лес. Деревья в два обхвата толщиной уходили под самые небеса, и свет фонаря едва достигал их вершин. Но сейчас лес этот был мертв. Ни листа, ни цветочка. Только плесень и белесые грибы на стволах. Тлен и гниение.

«Интересно, есть ли тут что-то живое, кроме грибов? Вряд ли животные – не с таким уровнем кислорода. Удивительно, как его грибам-то хватает…»

Часа через три коммутатор сообщил, что машинное отделение остыло достаточно, и Кром вернулся назад к вездеходу.

Внутреннее освещение не работало – наверное, из-за перегрева. В свете фонарика Кром разглядел махину реактора и оплетавшие ее почерневшие отростки охладителей. Похоже, один или два из них сдохли, придется менять. Работы от силы на день, если придется выращивать новые – на два-три. Займусь ими, когда рассветет, решил Кром.

Но не рассвело ни в тот день, ни на следующий.

***

– А почему у вас тут всегда день? – спросил он как-то вскоре после их знакомства.

Они шли по тропинке под сенью исполинских деревьев, а лес вокруг них шелестел миллионами листьев и шептался тысячей ветерков, звенел крыльями мириад насекомых и цвел неисчислимыми цветами.

– Это Юм, – сказала Чи-Юми. – Он всегда наверху и всегда льет на нас свой свет, без перерыва. Папа говорит, что на его родной Земле не так, там свет время от времени скрывается за толщей земли и наступает темнота, как в подвале. На твоей родной Земле так же?

Кром кивнул.

– «И называл Он свет днем, а тьму ночью. И увидел он, что это хорошо!» – нараспев продекламировала Чи-Юми. – Кром, ты понимаешь, чем это хорошо?

– Спать можно. У вас при свете не заснешь

– Но ведь есть занавески! – Чи-Юми засмеялась. – «И создал Он занавески. И увидел он, что занавески – это хорошо».

Они часто гуляли так, когда смена Крома подходила к концу, а у Чи-Юми заканчивались уроки в приходской школе. Она была дочерью отца Филипа, и вместе с отцом учила деревенских детей грамоте, естественным наукам и закону божьему. Мать ее – местная уроженка и первая христианка этого мира – умерла несколько лет назад. В деревне у нее осталась многочисленная родня, и Чи-Юми то и дело навещала то тетушек, то кузин. Она великолепно говорила на местном языке, много лучше, чем на языке отца. «В грядущих учебниках, юная барышня, – сказал ей как-то профессор Лакруа, – о вас будут писать как о создательнице литературного языка вашего народа», – и Чи-Юми, только что диктовавшая детям Марка Твена в своем собственном переводе, залилась краской смущения.

А еще Чи-Юми грезила путешествиями в иные миры. Ее отец в молодости, до принятия сана, и сам был навигатором, и не раз рассказывал дочурке о своих Рейсах – но, увы, не так часто, как ей хотелось бы. Миссионер из неофитов, он по понятной причине с большей охотой говорил об Иисусе и Моисее, чем о Каррете и Твинге. «Другие миры причудливы и необычны, но истинное чудо – Бог, сотворивший все их. Мы познаем миры, только чтобы познать Бога», – говорил отец, и маленькая Хелена (таково было крестное имя Чи-Юми, в честь святой Елены Константинопольской) прилежно читала Писание и учебники физики, химии и биологии, учила наизусть псалмы и таблицу умножения, ежечасно лелея тайную надежду, что в ближайший праздник отец, выпив лишний стакан фруктового вина, откинется на спинку кресла и, полузакрыв глаза, расскажет, как вел свой транспорт с грузом еды и лекарств из Мира Тысячи Лун в Мир Зеленого Солнца, и как пела его душа, когда он прокладывал курс между реальностями. «Это было как молитва, только иначе», – говорил он, и дочка восторженно смотрела на него и представляла себя на капитанском мостике, ведущей свое судно сквозь море волновых функций.

Многие дети мечтают стать навигаторами, но мало у кого эта мечта сбывается. Не только желания, даже стараний недостаточно. Больше, чем кому-либо другому, навигатору нужен талант. У Чи-Юми этот талант был. И какой! Кром, несмотря на молодые годы, уже зарекомендовавший себя как опытный навигатор («Он буквально провидит маршрут. Мы никогда так быстро не добирались», – отрекомендовал его щедрый на похвалы профессор Лакруа отцу Филипу, и тот буркнул что-то вроде «Приятно знать, что подрастает смена») с первых дней понял, что до Чи-Юми ему далеко. Там, где он провидел и чуял, она просто знала и видела – как увидела в их первую встречу тот прокол в пространстве, где вездеход вошел в мир. Когда Кром упомянул о волнах и складках реальностей, оказалось, что она знает и о складке, вдоль которой скользит ее мир, и о перемычке, протянувшейся от него к ближайшей вселенной. Но эти потрясающие способности сочетались в ней с какими-то совершенно дикими суевериями. Так, когда Кром завел разговор о загадочном потоке энергии, шедшем по перемычке между мирами, и о множестве гипотез, призванных объяснить этот поток (Гаут, физик экспедиции, докладывал накануне результаты своих исследований), Чи-Юми рассмеялась и сказала: «Все очень просто: этого хочет Юм».

Юмом звалось местное языческое божество. Тридцать лет отец Филип нес туземцам свет истинной веры; тридцать лет дети и взрослые в воскресной школе учили молитвы и слушали о величии Христа – но до сих пор все жители затерянной в джунглях деревни, от мала до велика знали: их миром правит бог Юм, Податель света, Живое солнце. Они не отрицали ни Отца, ни Сына. Если отец Филип говорит, что бог христиан – начало и конец всего, то, видимо, так оно и есть. Он мудрый человек, он знает лекарства, удобрения и Бога, зачем ему врать? Но каждый в деревне был убежден: когда Бог сказал «Да будет свет!», и стал свет, то этим светом был Юм.

К великому горю отца Филипа, этой же позиции придерживалась и его дочь.

В тот день у нее на голове был венок из синих цветов, из тех, что растут на лианах метрах в двадцати от земли, а на шее поблескивало ожерелье из молочно-белых камней.

– Сегодня Чи-Гети выходит замуж за Гета, - сообщила она Крому. – Приходи после отбоя. Будеткива-кире.

– Кива-кире?

– Ну да. Кива-кире. Играют дудки, а люди ходят вот так, а потом делают вот так и вот так, - она повела руками, изображая па какого-то сложного танца. – Тебе понравится. Чи-Гети и Гет мастера кива-кире.Да и я неплохо умею. Не бойся, я тебя научу.

– Кива-кире– это танец?

– Танец? – Чи-Юми будто пробовала слово на вкус.-- Да, наверное, можно сказать и так. Смешно. Я с детства привыкла, что танец, это когда Давид пред Господом. А кива-кире– это просто кива-кире.

Радужная птица спикировала откуда-то из ветвей, схватила толстопузого жука, и снова скрылась в густой листве.

– Забавно, – сказал Кром, когда они шли тропинкой к лагерю. – Забавно у них имена совпали.

– У кого? – недоуменно спросила Чи-Юми.

– У Гета и Чи-Гети.

– Ах, это! Они не совпали. Чи-Гети – это и значит «невеста Гета». Они с детства обещаны друг другу. Так здесь принято.

– А ты… – Кром запнулся. – Ты тоже – невеста? Невеста Юма?

– Да, – коротко и как будто со сдержанной гордостью ответила Чи-Юми.

– А кто он – Юм? – Кром перебирал в памяти всех виденных деревенских парней. Может, тот рослый, с небритой щетиной? Нет, его звали как-то на «К». Тогда может быть хромой? Или вообще кто-то из другой деревни – должна же быть где-то здесь другая деревня.

– Я же тебе только что говорила! Юм – он там, – она показала рукой наверх. – Юм – бог, а я – невеста бога.

Кром опешил. Чи-Юми блеснула белозубой улыбкой, готовая рассмеяться, но вдруг переменилась в лице.

– Только при папе не упоминай, – сказала она, отводя взгляд. – Он от этого всегда огорчается.

Тем же вечером– экспедиция по привычке делила 24-часовые сутки на ночь, утро, день и вечер – Лакруа обратился к приглашенному на ужин отцу Филипу:

– Мне очень нравится, ваша толерантность к традиционным верованиям местных жителей. На днях мы с коллегами имели удовольствие наблюдать очень красивый обряд. Принесение Даров, если я правильно перевел. Великолепная процессия – нарядные одежды, музыка, цветы... Кажется, на нее собралась вся молодежь деревни. Я сперва удивился, увидев среди них вашу дочь и нескольких других молодых христиан, но потом оценил ваше великодушие.

Горькая гримаса искривила лицо священника, но Лакруа, ничего не замечая, продолжал:

– Я знал миссионеров, которые строго воспрещали новообращенным участвовать в «языческих», как они выражались, обрядах, даже столь невинных, как этот. Я рад, что вы выше этой мелочности. Если Дух дышит где хочет – почему бы ему не дышать и в этом милом ритуале?

– Вы очень любезны, – хрипло ответил отец Филип. – Но, боюсь, вы переоцениваете невинность этого обряда. Если он чем и продиктован, то только животным страхом.

– Вот как? – Лакруа пригладил свои седины. – Признаюсь, не заметил...

– Процессия, которую вы видели – это жертвоприношение Юму, местному идолу, чтобы он не уничтожил Вселенную, – сказал отец Филип. – Местные верят, что без жертв Юму мир погибнет. Погаснет солнце, зачахнут деревья и все такое. Подобные верования были и на стандартной Земле, у аборигенов Америки.

– Жертвы? Надеюсь, не человеческие?..

Отец Филип покачал головой.

– За те тридцать лет, что я здесь, о таком не слышал. Правда, у них есть капище, где они поклоняются трупу какой-то старухи, – но и та умерла полвека назад, а то и больше. В основном они приносят цветы и фрукты, изредка какое-нибудь животное.

– Животное… – сидевший слева Матеас поморщился. – Варварство.

Отец Филип развел руками.

– Сказать по чести, я пробовал положить конец этой практике. Но когда их прорицательницы говорят, что фруктов недостаточно, переубедить их невозможно.

– Может быть ваша дочь могла бы… – начал было Лакруа, но осекся, увидев взгляд отца Филипа. Кром, сидевший напротив, тоже увидел этот взгляд. Такой смеси тоски и отчаяния он не видел никогда в жизни.

Священник поднялся с места.

– Прошу прощения у всех присутствующих. Я вспомнил про очень важное дело. Желаю всем спокойного сна.

Той же ночью после отбоя, когда весь лагерь засыпал, укрывшись в палатках от беспрестанного света, Кром невольно подслушал продолжение этого разговора. Он только-только вышел на тропинку, ведущую в деревню, когда вдруг услышал в стороне от дороги чьи-то голоса.

–...Поймите, я не могу выписывать такие сильные средства, даже не увидев пациента, – Кром узнал доктора Рамонес, врача экспедиции.

– Она не согласится, – ответил полный отчаяния голос отца Филипа. – Это для нас галлюцинации. Она же думает, что с ней говорит бог.

Последовала пауза. Кром стоял, изо всех сил напрягая слух.

– Вам странно, что священнослужитель называет бога галлюцинацией? – продолжал отец Филип. – Это не тот бог. Она считает, что слышит Юма. Местного идола. Это что-то наследственное. То же было с ее матерью.

Снова молчание. Кром боялся дышать.

– Уговорите дочь прийти ко мне, – сказала доктор Рамонес. – Тогда, может быть, я смогу. Иначе – нет.

И кто-то решительным шагом направился сквозь подлесок к лагерю. Кром отступил с дороги и вжался всем телом в плющ, оплетавший ближайшее дерево, молясь, чтобы его не заметили. Сердце стучало как бешеное.

В ту ночь он не возвращался в лагерь. Но на кива-кире он тоже не пошел.

***

По счастью, зародыши охладителей оказались в полном порядке. Жар не дошел до грузового отсека, и жидкость, в которой плавали зародыши, была прозрачно-голубой, как и требовала инструкция. Кром аккуратно счистил с реактора обугленные останки и поместил на их место у корней радиатора оба новых зародыша. В более теплой и богатой кислородом атмосфере они выросли бы за пару дней. Здесь придется подождать. Впрочем, в грузовом отсеке нашлись обогреватели и запас подкормок и стимуляторов – бог даст, они ускорят рост. Крому не хотелось оставаться здесь дольше, чем нужно.

Разобравшись с делами, он продолжил разведку. Если в первый день он шел на север (условный север, разумеется – компас в этом мире не работал, и Кром, следуя старому навигацкому принципу «ex oriente lux», условился считать востоком то направление, откуда вошел в мир его вездеход), то на этот раз он направился на запад. Но и здесь он встретил только плесень на мертвых стволах.

Спал он в ту ночь плохо.

***

Два дня Кром избегал Чи-Юми, не зная, с чего начать разговор, и начинать ли его вообще. Наверное, избегала и она его – никто не видел ее возле лагеря. Только Лакруа обмолвился, что после уроков она уходила в деревню, «вероятно, к родственникам».

На третий день Кром не выдержал и отправился на встречу к ней.

Они столкнулись на полпути, там где тропинка огибала высокий холм.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – ответила она.

Солнце здесь светило будто бы чуть ярче, чем в других местах, и золотисто-зеленый полог возносился выше. Они будто стояли в нефе громадного собора, колоннами которого были стволы деревьев, а потолком – их кроны.

– Ты не пришел, – сказала она, глядя в землю. – Вместо тебя пришел папа. Ты поэтому не пришел?

Кром неуверенно пожал плечами.

– Он там у вас говорил обо мне?

Кром кивнул.

– Обо мне и о Юме?

– И да, и нет.

Она посмотрела ему в глаза – тем же безнадежным взглядом, который он видел у ее отца.

– Он требовал, чтобы я пошла к Рамонес. Ты знаешь, почему?

– Случайно слышал.

Высоко вверху ветер качнул ветви деревьев, и вниз снегом посыпались белые лепестки. Один из них, медленно кружась, лег ей на волосы. Она не заметила.

«Это правда?» – чуть не спросил Кром. Но не спросил. Вместо этого он шагнул вперед и неловко обнял ее. Девушка уткнулась лицом ему в плечо и разрыдалась.

«Бессчетные годы стояли они так, – думал Кром словами старинной книги. – Звезды водили хороводы у них над головами и поднялись ввысь деревья, прежде чем они заговорили». Но вслух он ничего не сказал.

Наконец она подняла на него красные от слез глаза и слабо улыбнулась.

– Пойдем, я покажу тебе что-то. Это рядом.

Они свернули с тропы и полезли вверх по склону, меж непривычно тонких деревьев, сплошь оплетенных вьюнами. Этим путем редко ходили, а то и не ходили вовсе – дважды Чи-Юми доставала из-за пояса нож, чтобы разрубить особо упрямую лиану. По мере того как они приближались к вершине холма, подлесок редел – и вдруг, откинув очередную завесу из ветвей, они оказались на просторной поляне у подножия дерева, равного которому Кром не видел даже в этом мире.

Это было не просто дерево. Это было Древо. «Дракон грызет его корни, вершину – олень», – так позже сказал о нем Лакруа. И если про оленя Кром не очень понял, то дракон в корнях показался ему очень удачным образом. Такому дереву и паразиты нужны соответствующие.

Из необъятной кроны Древа спускались многочисленные корни; некоторые, достав до земли, становились новыми стволами – видимо, сквозь такие корни продирались они на склоне. Между ними вилась мощеная камнем дорога. Один ее конец уходил вниз по противоположному склону холма, другой вел к Древу. Там, где кончалась дорога, меж двух корней, виднелась пещера.

– Это святилище Юма, – сказала Чи-Юми. – Идем.

Они спустились вниз по каменным ступеням и оказались в круглом зале. Посреди зала возвышался каменный трон, перед ним, безмолвно склонив головы, стояли два жреца в одеждах из перьев, да тучный привратник с церемониальным жезлом, отдаленно похожим на боевой топор, скучал у порога.

При виде гостей привратник оживился и взмахнул жезлом.

– Склонитесь пред супругой Юма!

На каменном троне восседала мумия женщины. Мох и лианы до половины скрывали ее ссохшееся тело.

– Смотри, – сказала Чи-Юми. – Это супруга Юма. Она снит свет для Юма.

– Что она делает? – переспросил Кром.

– Ну… она видит свет. Для Юма. Во сне.

– Это тебе сказал Юм?

– Нет. Это все знают.

Она низко поклонилась мумии и опустилась на колени. Кром последовал ее примеру.

– Она мертва? – спросил он шепотом. Чи-Юми покачала головой.

– Мертвые не видят снов, – прошептала она в ответ.

Один из жрецов пошевелился и тихо запел что-то высоким голосом. Чи-Юми присоединилась к нему. Второй жрец подошел к мумии, достал из складок одежды какой-то предмет и приложил к мертвым губам.

Кром понимал, что происходит что-то важное, но не понимал что.

Голоса певцов звучали все выше. Свет, падающий сквозь дверной проем как будто померк на миг – или Кром моргнул, потому что секунду спустя свет сиял с прежней силой. Чи-Юми встала и отряхнула подол одежды.

– Пойдем, – сказала она.

Жрец еще выводил свою партию за их спиной, когда они вышли из святилища.

После полумрака пещеры даже прошедший сквозь толщу листьев свет ослеплял. Кром заморгал.

– Она тоже была невестой Юма, – сказала Чи-Юми. Волнуясь, она говорила отрывисто, короткими фразами, будто забывая язык отца. – Как я. Как моя мама. Как ее покойная сестра. Как их бабка. Как многие другие до них. Она стала Супругой Юма и теперь снит для него свет. Другие – кто как. Одни стали. Другие не стали. Но слышали Юма все.

Она схватила Крома за руку, как потерпевший кораблекрушение хватается за обломок мачты.

– Они слышали Юма, – повторила она. – Это нормально. Это не болезнь. Это просто такой дар. От Бога. От Христа. Папа не верит – но ты... ты поверь! Пожалуйста…

Он взял ее руки в свои.

– Я верю, – сказал он.

Это была неправда. Но Чи-Юми она убедила.

***

На следующий день Кром с удовлетворением отметил, что охладители прижились. На обоих уже набухли желтоватые бугры, предтечи трубчатых отростков, которые в ближайшие дни густой сетью оплетут реактор.

Кром тщательно обмазал реактор питательным гелем. Еще несколько дней, подумал он, всего несколько дней. Если только можно называть днем эту беспросветную тьму.

После завтрака он снова пошел в лес. На этот раз на юг.

Довольно быстро дорога пошла вверх. Кром брел по глинистому склону, то и дело спотыкаясь, и уже собирался повернуть назад, когда где-то впереди будто блеснул слабый огонек. Кром пригляделся – что-то явственно блестело в лучах его фонаря. Он прибавил шаг. Последние метры вверх по склону он почти пробежал – сердце от нагрузки так и рвалось из груди – и застыл, ошеломленный открывшимся зрелищем.

Оно лежало на вершине холма, у подножия огромного дерева.

У него не было ни головы, ни конечностей. Бесформенная куча плоти, сплошь покрытая стеклянными гроздьями, которые искрились и переливались в лучах фонаря. Самые маленькие были в длину сантиметров десять от силы, самые большие в человеческий рост. Даже с такого расстояния было угадывалось, что гроздья сложены из множества полукруглых скорлупок.

Вся земля вокруг была усеяна глазами Юма - или, может, правильнее сказать, глазами этого существа? Если темная масса была существом, а стеклянные гроздья — его глазами... С таким же успехом она могла быть грибом, или растением, или чем-то, для чего ученые еще не придумали названия.

Чем бы оно ни было, оно было мертво. Серая – шкура? кора? – сверху иссохла и покоробилась, снизу местами истлела, местами пушилась белыми пятнами плесени. Наверное, оносмердело – газоанализатор показывал повышенное содержание сероводорода, аммиака и меркаптанов – но в маску запах не проникал.

«Белые халаты отдадут полжизни за то, чтобы это увидеть!»

Битый час он фотографировал тушу со всех сторон. Общий план. Панорама. Крупный план серой шкуры с растущими из нее «глазами». И снова, и опять. Система жизнеобеспечения уже попискивала, напоминая, что пора вернуться на вездеход, сменить фильтры, пополнить запасы кислорода – а Кром все никак не мог оторваться, бегал вокруг серого исполина и снимал, снимал, снимал...

А ночью ему приснилась Чи-Юми.

Но не лицо, не тело. Один голос. Голос плакал в темноте, скорбно и жалобно. Он о чем-то просил, но Кром не понимал ни слова.

Он проснулся в холодном поту.

***

– Ты нравишься Юму. Он говорит, ты можешь жениться на мне.

Это было неожиданно.

После того разговора под сенью Древа они сильно сблизились, и все-таки Кром не ждал такого поворота. Чи-Юми явно гордилась своим статусом невесты Юма; Кром теперь знал, что ее уважали в деревне не только как учительницу, но и как жрицу, посвященную богу и говорящую с богом. Отказаться от этого статуса ради брака с иноземцем – да еще с разрешения этого самого бога?

– А разве Юм не ревнует? Ты же его невеста. Как ты можешь выйти замуж за другого?

– Ревнует Иегова. Юм никогда не ревнует. Ты забыл, моя мама тоже была невестой Юма, пока не вышла за папу. Если я выйду за тебя и рожу дочь, то потом она станет невестой Юма. Зачем, ему ревновать?

Они сидели на берегу лесной речки, свесив ноги над самой водой. В омуте под ними медленно кружили толстые белые рыбы.

– А если родишь сына?

– Если будут одни сыновья, то у кого-нибудь из них родится дочь. Юм умеет ждать.

Одна из рыб поднялась к самой поверхности и попыталась ухватить ртом палец девушки. Чи-Юми со смехом отдернула ногу.

– А как он выглядит? – спросил Кром. - Ну, Юм?

Чи-Юми и прижалась к его плечу.

– Я не знаю. Он же бог. Я его не видела.

– Не видела? Но я думал, он говорит с тобой.

– Конечно, говорит. Но нельзя же видеть всех, кто с тобой говорит. Я его слышала.

– И какой у него голос.

Чи-Юми задумалась.

–Знаешь, как у моей мамы, - сказала она наконец. – Я никогда раньше об этом не думала, но у него голос, как у моей мамы.

– У него голос как у твоей мамы? – переспросил Кром. – Тебе не кажется странным, что у него женский голос?

– Он же бог. Ему можно.

Потом она обхватила Крома руками и с полминуты молчала.

– А знаешь, – сказала она наконец, – в последнее время у него голос не только как у мамы. А еще как у тебя. Как у вас обоих, – она замолчала и вдруг добавила, – Я люблю его.

***

На следующий день Кром вернулся с туше инструментами. Час за часом он резал и кромсал серую шкуру, добывая бесценные образцы, раскладывая их по банкам и пакетам. Сюда – кусок серой шкуры, волокнистый, упругий и прочный, как сталь. Туда – гроздь мелких «глазков», вместе с подстилающей тканью. В эту емкость – обрывок серебристой сетки, причудливое переплетение нитей, чем-то напоминающее фрактальные лопасти радиатора. Такая сетка пронизывала всю тушу, чем глубже, тем плотнее. Все запаять, все загерметизировать. Кто знает, удастся ли вернуться сюда опять – так пусть чудаки типа покойного Липца подержат в руках хотя бы кусочек загадки.

Ночью он снова слышал Чи-Юми.

Она плакала и причитала на несколько голосов, но Кром опять не мог разобрать слов. А потом вдруг увидел ее, нарисованную искрой на черноте, будто кто-то взмахнул тлеющей веткой. Чи-Юми повернулась к нему – огненные слезы сползали по щеке – и отчетливо сказала, тихо-тихо и грустно-грустно:

– Присни мне свет. Пожалуйста.

А потом он проснулся.

***

– А вдруг ты вернешься через сто лет? Гаут говорит, такое возможно. Вдруг ты ошибешься и выберешь не тот путь? На твоем пути пройдет год, а у меня – век? Или тысяча? Или сто тысяч?

Экспедиция подходила к концу. Ученые паковали вещи, готовые отправиться назад, в родные миры. Крому предстояло покинуть Чи-Юми – но он твердо решил, что вернется при первой же возможности. Вернется – и наконец убедит ее отправиться с ним в его родной мир, где, кто знает, может быть она излечится от голоса Юма.

– Я выберу самый лучший путь. Для тебя не пройдет и недели.

Чи-Юми порылась в поясной сумке и снова, как в их первую встречу, вынула на свет божий деревянного болванчика.

– Тогда возьми с собой Ному. Пусть он принесет тебе удачу, даже если ты в нее не веришь.

Но он не принес.

Катастрофа случилось накануне отъезда.

Кром уже упаковал свои вещи и готовился идти спать – в последний раз под светом Юма – когда вдруг кто-то откинул полог палатки и окликнул его по имени.

Кром обернулся. На пороге стоял отец Филип. Он был весь серый и едва стоял на ногах.

– Она сбежала. У нее был припадок. Я не мог ее удержать. Она все твердила, что Супруга Юма умерла, и теперь… и теперь она должна...

– Старая мумия? Умерла? Да она мертва добрую сотню лет.

– Не для нее. Вы же знаете, Хелена живет в своем мире… Кром, надо спешить!

– Только возьму оружие, – отозвался Кром.

Утро было мрачным и пасмурным. Кроны деревьев отливали свинцом, будто солнце там, в невообразимой вышине, тоже болело.

Кром и отец Филип ввалились в святилище и замерли на пороге.

Мумии больше не было.

Вместо нее в каменном кресле сидела Чи-Юми, обритая налысо, совершенно голая, и, казалось, спала. Вокруг суетились жрецы в церемониальных облачениях. Бритоголовый юнец в накидке из птичьих перьев стоял перед ней на коленях с каменной чашей, полной чего-то красного.

– Склонитесь пред супругой Юма! – объявил тучный привратник.

Кром свалил его ударом в лицо. Боясь поверить в худшее, он бросился к девушке. Жрецы пытались заступить ему дорогу, но куда им, аскетам и постникам, было до тренированного пилота. Опрокинув бритоголового юнца – каменная чаша катится по полу, красная жидкость дымится на холоде – он подхватил Чи-Юми на руки и бросился прочь из проклятого места.

Сзади раздавались крики и вопли. Кричали жрецы. Кричал отец Филип. Кром их не слышал.

Лишь у подножия холма он остановился и положил свою ношу на мох.

В лице у Чи-Юми не было ни кровинки. Пульс не прощупывался.

Неуверенно, как пьяный, Кром встал на ноги и шатаясь побрел навстречу разгневанным жрецам.

Это было побоище.

Кром не отпускал спусковой крючок, пока пистолет не раскалился докрасна в его руках. Жрецы метались под огнем, как стая напуганных птиц, и умирали один за другим.

***

Ночью Крому снился свет, золотисто-зеленый свет мира Чи-Юми. И сама Чи-Юми, живая и невредимая. Они сидели над тихим омутом, в котором кружили белые рыбы, болтали и смеялись, и Чи-Юми повторяла: «Ты вернулся. Ты наконец-то вернулся».

Когда Кром в последний раз пришел к мертвой туше, она слегка фосфоресцировала. Наверное, своими раскопками он высвободил ранее недоступную органику, и светящиеся бактерии, или грибы, или кто там ещё бывает, пустились в рост.

Он выключил фонарь и дал глазам привыкнуть к темноте. Казалось, светятся стеклянные гроздья – может, так и было, может это был оптический эффект, что-то типа собирающей линзы. На всякий случай Кром сделал несколько фотографий в ночном режиме – мало ли что пригодится ученому народу.

Когда он уходил, серая шкура пружинила под его ногами, как когда-то пружинил мох в вечно солнечных лесах Чи-Юми.

***

Крома судили на месте. Судьей был начальник экспедиции, добрейший Лакруа. Обвинял маленький этнограф, имени которого Кром не помнил. Защищала Рамонес (потом, по возвращении она покончила с собой, убежденная, что это она стала причиной смерти девушки – в тот день, когда отказалась лечить ее).

– Это вмешательство во внутренние дела автохтонов, – говорил обвинитель.

– Она дочь колониста, – возражала Рамонес. – Здесь и речи быть не может о вмешательстве во внутренние дела. Была немотивированная агрессия, от которой погиб гражданин Земли. («Какой из Земель?» – спросил Гаут. «Вы меня и так поняли», – отозвалась Рамонес). Это пропорциональная оборона.

Крома оправдали.

Перед отправлением, Рамонес положила руку священнику на плечо.

– Отец Филип. Вы знаете, я не верю ни в каких богов. Но если уж им нужен бог, пусть это будет ваш Христос. Не допустите, чтоб это повторилось.

С тех пор он никогда не видел ни отца Филипа, ни мир, который назывался Чи-Юми. Сначала он не хотел возвращаться. Потом не мог. Время ушло, пути между мирами изменились, сами миры сдвинулись со своих мест. Если бы только они могли установить тогда маяк… Но в те годы хорошие маяки были очень дороги, а у тех, что подешевле, не хватало мощности пробить пустоту Третьей Линии. Только Ному напоминал ему о прошлом – болван Ному, не принесший удачи ни ему, ни Чи-Юми в тот злосчастный день.

***

Кром сел в кресло пилота и привычно положил руки на панель управления.

Проснулся реактор.

Синяя звезда на башне разгоралась все ярче и ярче. Сперва ее свет озарил ближайшие деревья, потом перекинулся на дальние, вырвал из темноты весь мертвый лес целиком, вспыхнул белым пламенем в стеклянных глазах неведомой твари. Потом звезда вспыхнула ярче тысячи солнц – и вездеход исчез.

С ним исчезло и невыносимое сияние. Умирающий мир снова погрузился в блаженную тьму.

Только в глазах Юма еще горел слабый свет.

Но скоро и он погас.

15 марта 2026.