Чистота-порядок и прочие каверзы

— Туда вон, — как-то неопределенно махнула старушка, другой рукой придерживая цветастый платок, который ветер грозил вот-вот сорвать с седой головы. — До конца улицы поезжай и смотри вправо, увидишь каланчу.

— Каланчу? — наморщилась Лена, стараясь представить хоть примерно, как должен выглядеть сей архитектурный изыск, и понять, зачем он вообще нужен деревенскому дому.

— Зеленая такая, — кивнула старушка. — Хотя краска там почти слезла. Да и стекла побили…

— А давайте я вас подвезу, бабушка, а? — Лена даже высунулась из окна машины, чтобы собеседница получше разглядела ее самое дружелюбное выражение лица. — А вы мне покажете.

— Так вон мой дом уже, — старушка попятилась от машины, трепетно прижав к груди потасканную авоську с батоном хлеба. — Да ты не боись, у нас не заблудишься. А мне пора, дождь начинается, — это она договаривала, уже шаркая по направлению к неприметному домику в три окна, обитому розоватым сайдингом.

Дождь действительно начинался, и Лена, устало вздохнув, подняла стекло, проводив старушку обиженным взглядом. По ее представлениям, неизвестно почему именно так сформировавшимся, деревенские жители просто обязаны были быть приветливыми. Особенно такие вот бабушки, лица у которых чаще всего напоминают печеное яблоко, а глубокие морщины у глаз так и лучатся добротой и мудростью.

Ну, ладно, пусть не приветливыми, но хотя бы любопытными! Ведь в этой глуши событие уровня «соседский алкаш опять напился и топором гонял супругу» наверняка смакуется не одну неделю за неимением других сколь-нибудь интересных происшествий. А тут приехала молодая, красивая (в меру симпатичная) девушка, да с московскими номерами. И интересуется недавно проданным домом. Тем не менее, старушка даже не спросила у нее «чьих она будет», а как услышала вопрос про дом, и вовсе поспешно свернула беседу.

— Ну и ладно, — проворчала себе под нос Лена, доставая телефон и коря себя за то, что раньше не додумалась до такого простого выхода из ситуации. — Алло, пап? Да, доехала, все в порядке. Нет, дом еще не нашла. У тебя же были фотки? Ага. Скинь, пожалуйста, как можно скорее…

Вскоре после окончания разговора телефон весело пиликнул в ее руках, уведомляя о новом сообщении. Елена мазнула пальцем по экрану, снимая блокировку, и принялась изучать полученные изображения, попутно удивляясь, что покупка обошлась ее родителям подозрительно дешево. Интересно, в чем подвох?

На первом фото дом был снят общим планом, а на всех последующих шли уже отдельные его подробности. Снимки делали зимой, и девушка даже залюбовалась ими.

Аккуратное двухэтажное строение нежного мятного цвета возвышалось над белоснежными сугробами и загадочно мерцало окнами в зимнем солнце, будто предлагая погадать, насколько внутри уютно и хорошо. Из-за торца дома действительно выглядывала, как ее назвала старушка, каланча, по факту являвшаяся четырехугольной башенкой с панорамными окнами под самой крышей. Наверняка ее построили, чтобы оттуда любоваться рекой, про которую в описании дома не преминул сообщить продавец.

Двор, кстати, тоже сфотографировали. Он был просторный, даже с беседкой, с какими-то хозяйственными постройками и множеством деревьев. Лена могла только предположить, что это всякие яблони-груши-сливы. Для нее, городского жителя, выяснить название дерева, на котором ввиду зимы полностью отсутствовала листва, не представлялось возможным. Впрочем, сейчас это было неважно. Представление о внешнем виде дома она успешно получила. Пора найти его и увидеть воочию.

С такими мыслями Елена отложила телефон, тронула машину с места и неспешно покатила вдоль по центральной деревенской улице, которая, вроде бы, так и называлась — Центральная. Сосредоточенно объезжая многочисленные ямы, которыми был испещрен светло-серый от старости асфальт, она тем не менее не забывала крутить головой по сторонам, пока дождь все активнее заливал стекла автомобиля.

Улица, обрамленная по большей части симпатичными домиками, еще сохранявшими слуховые окна и резные наличники, продолжала прямо убегать под уклон. Вскоре какой-никакой асфальт и вовсе закончился, и Лена в недоумении притормозила. Нужного дома в поле зрения не наблюдалось, а сразу за оборвавшейся дорогой бурно разрослись какие-то кусты, усыпанные только-только проклюнувшимися листочками.

— Так-так, — в задумчивости побарабанила она пальцами по рулю. — И куда же мы приехали?

Пришлось снова поставить машину на ручник и выйти под мелкий, противный дождь, чтобы осмотреться. Тут-то и обнаружилось, что, огибая кусты, куда-то вниз все же убегает дорога, хоть уже и песчаная, и скрывает в повороте свой хвост за каким-то покосившимся забором.

Кинув мрачный взгляд на свои белые кроссовки, Елена все же потопала вперед, чуть ли не по щиколотку утопая в раскисшем песке. Уже свернув за забор, она догадалась поднять голову и… Увидела ее, ту самую каланчу. Вот только она больше походила на описание, данное старушкой, а не на свои фотографии.

Панорамные окна под крышей угрюмо чернели, лишенные даже намека на стекло. Краска выцвела от мятного до почти белого и кое-где топорщилась неаппетитными хлопьями, напоминавшими рыбью чешую.

Лена хмыкнула и двинулась дальше, начиная понимать, с чем была связана невысокая цена на дом. Он сам вскоре тоже предстал перед ней, вынырнув из-за очередных кустов, такой же облупленный и обветшалый. М-да, фотографии, судя по всему, делали лет десять назад. Вот вам и подвох! Хотя родители-то видели, что покупали. А раз их все устроило, то и Лена ворчать не будет, а лучше порадуется тому, что окна хоть в самом доме целы. На дворе еще только середина апреля, и девушке вовсе не улыбалось ночевать в сыром, продуваемом всеми ветрами помещении.

А вот вид отсюда открывался просто фантастический. Весенний разлив был в самом разгаре, а потому всюду, от подножия холма, на котором расположилось строение, и до самого горизонта простиралась водная гладь, почти сливающаяся по цвету с серым небом. У Елены появилось стойкое ощущение, что она парит в этом просторе, и девушка с удовольствием вдохнула полной грудью прохладный воздух, чистый, свежий, какой-то… вкусный в сравнении с извечным городским смогом.

— Красота-то какая! — улыбнулась она самой себе. — А дом мы живо в порядок приведем! Для того и приехали.

С изрядно улучшившимся настроением девушка вернулась в машину, чтобы подогнать ту поближе. Ей уже не терпелось осмотреть и участок, и комнаты в доме, а душа преисполнилась веселым энтузиазмом. Лена решительно настроилась вернуть этому месту былую красоту, которую теперь хранили только фотографии на риэлтерском сайте.

Откуда ей было знать, что именно в этот момент за ней из-под забора с любопытством наблюдают два слезящихся желтоватых глаза, а острый, синюшный язык мелко трепещет промеж ощеренных в недоброй ухмылке мелких клыков…

***

Перебирая тощими когтистыми лапками пожухлую траву, Ух бодро отползал от подворотни к ближайшим зарослям малины, которые раскинулись сразу за калиткой и почти захватили плиточную дорожку, ведущую к крыльцу. Он едва успел зарыться в палую листву, которая годами слеживалась подле малинника, как мимо него прошла женщина, что-то напевавшая себе под нос. Лысую макушку Уха, которая осталась снаружи и которую легко можно было принять за старую картофелину или чересчур разросшийся гриб-дождевик, при этом обдало ветерком. Он сперва недовольно зашипел и собрался зарыться поглубже, но передумал.

Высунув наружу свой длинный, покрытый струпьями нос, Ух с любопытством втянул воздух, еще хранивший запах прошедшей мимо женщины. Втянул и тут же оглушительно чихнул, а потом еще, и еще раз, пытаясь избавиться от мерзкого зловония, забившего ноздри.

Женщина тут же замерла, уже занеся ногу над первой ступенькой крыльца. Обернулась, внимательно вглядываясь в неопрятные заросли.

— Кис-кис? — неуверенно позвала она.

«Какой я тебе кис-кис?» — недовольно подумал Ух, стремясь как можно тише зарыться обратно в листву. — «Ух, загрызу-у-у!»

И это тоненькое, протяжное «у-у-у» он даже выдал вслух, никак не в силах совладать с обидой. И с мерзким запахом.

— Кис-кис, — обрадовалась женщина, передумав идти на крыльцо и уже решительно наступая на малинник. — Иди сюда, киса. Не бойся.

«Да кто тебя боится?» — еще недовольнее подумал Ух. — «Подожди, я тебе еще покажу, что такое настоящий страх. А потом загрызу-у-у».

Но женщина нисколько не устрашилась мыслей Уха и продолжала напирать, уже раздвигая руками спутанные ветки. Впрочем, решись он заговорить с ней вслух, она бы все равно ничего не поняла. Люди — они такие. Непонятливые, аж спасу нет.

Ух уже бросил попытки зарыться глубже и теперь просто старался сидеть тихо и не дышать лишний раз, ибо пахло от женщины совсем уж невыносимо: духами, мылом и немного выхлопными газами. Ух даже не знал названия этих запахов, но всеми фибрами их ненавидел.

Последние ветки, отделявшие Уха от женщины, были беспардонно раздвинуты. Теперь между ними была лишь слипшаяся кучка прошлогодней листвы, из которой все еще торчала его, Уха, макушка. Женщина прищурилась, заметив ее, а Ух подумал, что сейчас-то вот она брезгливо отскочит в сторону, как обычно делают городские барышни, а она была именно такой барышней, если судить по запаху.

Но не тут-то было! Женщина потянула к нему руку, и Ух действительно сморщился чуть ли не до размеров картофелины и испуганно зашипел.

Ее и это не напугало, представьте себе! Она продолжала тянуть руку, и вот-вот должно было случиться неизбежное. Вот-вот Ух должен был либо задохнуться от ее смрада, либо, спасаясь, куснуть лишенное деревенского загара запястье, а потом долго мучиться от типунов, которые непременно после такого вскочат на языке.

— Мяу, — из глубины зарослей взору женщины явился кот. Антрацитово-черный, с длиннющими усами, он ткнулся мордой в протянутую ладонь, утробно мурча.

— Киса, вот ты где, — еще больше обрадовалась женщина и погладила крупную голову с многочисленными шрамами и единственным оборванным ухом. — Какой ты красавец. Как звать-то тебя?

— Вольдемар, — ответил кот, но барышня, разумеется, услышала только очередное «мяу».

Ух же времени зря не терял. Нащупав пяткой старую кротовью нору, он ввинтился в нее со всей возможной ловкостью, стремясь оказаться как можно дальше от этой дурно пахнущей женщины, пока она увлеченно беседовала с котом.

Кота, кстати, действительно звали Вольдемаром, но и Ух, и другие местные кликали его Волькой. Во-первых, был он с некоторых пор бродячим и гулял на воле сам по себе. А во-вторых… Жирно будет называть всяких подзаборных кошаков Вольдемарами! Язык сломаешь. Ишь! Вольдемар…

Впрочем, кота все-таки придется потом поблагодарить. Спас ведь, окаянный. Вовремя примчался. Хотя явно не о нем, Ухе, думал, а просто спешил подластиться к потенциальной хозяйке. Не нравилась Вольке бродячая жизнь.

Обдумывая все это, Ух не забывал ползти вперед по норе, периодически выковыривая из длинного носа забивающиеся туда комья земли. Надо предупредить своих, что на ближайшие дни у них тут намечаются неудобства, связанные с появлением очередного человека, который решил поселиться здесь.

«Поселится она, как же!» — ворчал Ух, споро работая локтями. — «Я те поселюсь! Я те так поселюсь!».

Выбравшись, наконец, наружу уже где-то в другом конце двора, Ух тут же протяжно засвистел, созывая своих. А потом принялся покорно ждать, пока все соберутся.

Собрались, конечно, не все. Народ за пять лет тишины и покоя, пока в этот двор не смела ступать нога человека, совсем расслабился и не ждал неприятностей. А неприятности — вот они: шляются по участку и зловонят.

Но все же Ой, самый, пожалуй, любопытный из них, выкатился на зов Уха из-под старой, насквозь проржавевшей бочки. Твоюжмать спустился из гнезда, любовно свитого на верхушке старой сливы, подраненной давнишней грозой и истекающей смолой из трещины в стволе. Ого-го прискакал из-за сарая с инструментом, а Гадостькакая прошуршала по былым грядкам, как всегда растеряв половину себя по дороге.

— Беда, — многозначительно заявил Ух, когда собратья окружили его, ожидая пояснений. — Человек у нас завелся.

— Ой, — сказал Ой одним из множества своих ртов, самым большим, а потому главным.

— И чего? — Твоюжмать принялся чистить крылья, чтоб даром время не терять. — Как завелся, так и выведется. Изведем. Не впервой.

— Да больно она… непугливая, — с сомнением протянул Ух.

— Пугать ты не умеешь, — мерзко захохотал Ой, бурдюком перекатываясь по земле. При этом начал говорить он одним ртом, а закончил уже четвертым. Вот так, по слову на пасть, и все разными голосами.

— Это я-то не умею?! — возмутился Ух, раздувая немаленькие ноздри и уже подумывая хорошенько пнуть Ойя, чтоб катился обратно под свою бочку, но Гадостькакая примирительно зашуршала многочисленными жучиными крылышками, и Ух решил погодить с этим из уважения к даме.

— Не пугливая, говоришь? — уточнил Ого-го, пристукивая всеми восемью копытцами. — Баба, что ли?

— Барышня, — покосившись на Гадостькакую, поправил его Ух.

— С бабами проще всего, — проигнорировал поправку Ого-го. — Как всегда, пару дней постучим, порычим, она и убежит отсюда, роняя тапки.

— Ш-ш-ш-ш, — вступила в разговор Гадостькакая, перетекая сама в себя поблескивающими спинками жуков.

— Да лесом этого Вольку, — на разные голоса ответил ей Ой. — Кому он нужен?

— Ш-ш-ш-ш, — не согласилась Гадостькакая, которую кот не раз спасал от здешних на редкость прожорливых птиц.

— А раз нужен, то пусть с собой его забирает. Да только не нужен. Никому. Сколько их тут побывало? Никто так и не приютил, — немного философски вздохнул Твоюжмать, а затем, словно рассердившись, добавил: — И вообще, мы о себе думать будем или о кошаке каком-то?!

— О себе, о себе, — успокоил его Ого-го. — Предлагаю сегодня же начать. Авось, к исходу недели освободим свою территорию и заживем дальше, как прежде.

Остальные согласно загудели, зашуршали и захлопали крыльями, только Ух сохранил задумчивое молчание. Было у него какое-то нехорошее предчувствие по поводу этой барышни. А может, просто слишком чувствительный нос до сих пор свербел от ее запахов. В любом случае, делать что-то надо было. И как можно скорее. Не улыбалось Уху все лето, самое благословенное для него время, жить бок о бок с человеком.

Вот только будет ли все так просто, как кажется на первый взгляд? Почему-то Ух сомневался.

***

Вольдемара пустили в дом. Да-да, распахнули перед ним облезлую, рассохшуюся дверь и даже сделали приглашающий жест.

— Ну, киса, — бодро сказала ему женщина. — Заходи, давай. Ты первый должен, традиция такая.

Традиция, вот как. Вольдемар хорошо помнил, как, будучи еще котенком, впервые оказался здесь. По той же самой традиции.

Около шести зим назад его мамка, вечно недокормленная, а оттого мелкая кошка, притащила хозяйке свое потомство в количестве двух штук, за что удостоилась отборных матюков и сочного пенделя. Она до последнего прятала котят, но молоко, которого и так едва хватало из-за скудной кормежки, совсем иссякло. Так месячный Вольдемар впервые оказался в человеческом жилье.

Впрочем, пробыл он там недолго. Уже через пару недель отправился в лес, потому что, в отличие от брата, отдать его в добрые руки не смогли, ведь родился он с одним недоразвитым ухом, и вообще был не шибко красивым с людской точки зрения. Да еще и черным, в отличие от мамкиной с братом рыжей масти. В общем, Вольдемара, который тогда еще Вольдемаром, разумеется, не был, сунули в мешок и оттащили подальше от деревни. Утопить, видимо, пожалели.

Два дня он просидел под раскидистой елкой, отчаянно пища и лишь изредка прерываясь на беспокойный сон. Звал мамку, звал брата, но дозвался в итоге какого-то мужика.

Мужик пристроился к его елке для оправления естественных надобностей и чуть не подпрыгнул от неожиданности, когда черное нечто выползло из травы прямо на него, разевая розовую пасть с крохотными зубками в жалобном мяве.

— Тьфу ты! — разозлился мужик, с металлическим лязгом застегивая ширинку.

— Что там, Николай? — донесся в ответ старческий, дребезжащий голос.

Спустя пару минут Вольдемар уже отчаянно вцеплялся коготками в обивку автомобильного сиденья и пучил от страха слезящиеся глаза. Но старик, сидевший рядом, ласково увещевал котенка:

— Не бойся, маленький. Потерпи, скоро приедем. Накормлю тебя.

Так и случилось. Вольдемара привезли в другой дом и точно так же пустили первым за порог. Дом был новым и пах не очень приятно: краской, лаком и еще бог знает чем, резким и навязчивым. Вольдемар пугливо попятился, и тогда его просто перенесли через порог и поставили на гладкий пол, слегка подтолкнув тощее тельце вперед. И велели снова:

— Не бойся. Это традиция такая. Ты тут теперь хозяин.

И эти слова Вольдемар твердо запомнил.

Ему дали молока, а потом, коварно пользуясь тем, что он разомлел от долгожданной сытости, выкупали в тазу и промыли глаза. Пока Вольдемар обсыхал, завернутый в полотенце, мужик по имени Николай уехал, и они со стариком остались вдвоем.

Старик ласково беседовал с Вольдемаром, что-то там хлопоча по своим людским делам. Почему-то при этом он не ходил, как другие люди, а катался в кресле на больших колесах.

— Где же ухо твое? — спрашивал он Вольдемара, а потом отвечал сам себе: — Видимо, там же, где и мои ноги.

Вольдемар не понимал. Ноги у старика были на месте, просто он ими не пользовался. Зато пользовался котенок, позже по своей детской наивности решивший, что это отличная для него когтеточка. Старик не возражал.

— Как же назвать тебя? — размышлял он, поглаживая мелкий комок шерсти, пристроившийся на его коленях. — Я назову тебя Вольдемаром.

И звал с тех пор только так, полностью. Никаких тебе дурацких «Волька» или «киса». А долгими, спокойными вечерами старик слушал музыку на старом проигрывателе, тихо подпевал себе под нос и иногда так увлекался, что начинал делать изящные взмахи руками, следуя за мелодией. Вольдемар воспринимал это как игру и ловко карабкался на колени старика, нещадно оставляя затяжки на брюках.

— Слушай, Вольдемар, — в таком случае говорил старик, почесывая кота за единственным ухом. — Эту чудесную музыку написал твой тезкаИмеется ввиду Вольдемар Баргиль — немецкий композитор и музыкальный педагог..

И Вольдемар слушал, хотя ничего и не понимал в музыке.

— Ну, давай же, — снова раздался голос над этим единственным да еще и порванным ухом, и кот, вынырнув из воспоминаний, покосился на женщину. — Традиция! — снова напомнила она. — Кошку первой в дом пускают.

— Да знаю я, — вздохнул Вольдемар, но, разумеется, она снова услышала лишь «мяу».

А он, опасливо дернув хвостом, все же переступил порог и с подозрением принюхался.

Темная прихожая, в которой он оказался, не пахла больше ни лаком, ни краской, ни свежим деревом. Она пахла пылью и запустением. И было в ней едва ли теплей, чем на улице, разве что ветер не свистел, противно ероша шерсть на загривке.

— Вот и славно, — заявила женщина, следом за котом переступая порог. — Ух, и заживем с тобой. Наведем порядок и красоту. Меня, кстати, Лена зовут. А ты у нас кто будешь?

— Вольдемар, — снова представился кот. Разумеется, безуспешно.

— Новая жизнь — новое имя, — улыбнулась Лена. — Васькой тебя назову.

Вот почему всегда так? Встречал он городских котов, которых притаскивали сюда неугомонные в своем желании отдыхать на природе дачники. Так там сплошные Маркизы, Клаусы да Оскары. Даже один Октавиан затесался. А он, раз деревенский, так сразу Васька? Обидно.

— Нам бы с тобой сперва отопление включить, как считаешь? — Лена не обратила никакого внимания на его раненые чувства, и Вольдемар решил на нее сильно не обижаться. Толку-то?

— Ступай за мной, — заявил он, и вальяжно пошагал по коридору в сторону одной из дверей, за которой располагалась котельная.

— Мяу, так мяу, — согласилась Лена, пожав плечами и следуя за гордо вздернутым хвостом.

С котлом она сладила неожиданно ловко, и он натужно загудел, просыпаясь после долгого простоя.

— Отлично, — потерла Лена перепачканные в пыли руки. — С этим разобрались. Теперь перекусить бы. Как считаешь?

Вольдемар одобрительно мяукнул и потянулся носом в ее сторону, мол, это я всегда «за», всегда готов.

— Я тебя здесь встретить ну никак не ожидала, — продолжила Лена, выходя из котельной. — Так что лопать будешь, что есть. Грузовик с вещами и посудой только завтра приедет, а сегодня питаемся подножным кормом.

Несколько минут спустя Вольдемар, который давно позабыл, что существует и другой, «не подножный» корм, радостно уплетал ветчину с бутербродов. Впрочем, быстро покончив с этим нежнейшим, ароматным чудом, он не пренебрег и кусочками сыра, и даже белым хлебом. При этом он бессовестно, совершенно неподобающе мурчал и жмурился от удовольствия, а после даже ткнулся в Ленину ладонь мокрым носом в знак признательности.

— Да не за что, — рассмеялась она, поглаживая крупную голову. — Завтра посмотрим, что тут есть в местном магазине. Авось, какие-нибудь консервы в продаже найдутся. А сейчас пора делом заняться.

И они стали заниматься делом. Лена перетаскала из машины какие-то сумки и коробки, переоделась в потертый спортивный костюм, засучила рукава и споро принялась выметать из дома скопившуюся грязь. Вольдемар же забрался повыше, на подоконник, и наблюдал за ней, периодически чихая от поднявшейся пыли и со всем достоинством задвигая подальше глупое желание наброситься на снующую туда-сюда метлу.

Грязь и мусор трусливо отступали под Лениным напором, прячась в углах, но она и там их настигала, безжалостно заметая в яркий пластиковый совок, который привезла с собой. А после вообще схватилась за швабру и деловито поинтересовалась у Вольдемара:

— Вода тут есть?

Вольдемар забеспокоился. И из-за того, что потенциальная хозяйка, чего доброго, заодно и его решит выкупать. И из-за того, что она может отправиться за водой к колодцу во дворе. Поэтому кот тут же уселся копилкой и принялся старательно умывать морду, демонстрируя тем самым, что способен позаботиться о своей гигиене. И зеленым глазом при этом косил в сторону кухни, где, как он помнил еще из прошлой жизни в этом доме, вода текла из крана.

— Сейчас проверим, — Лена вооружилась ведром и двинулась в нужном направлении. Вольдемар, не долго думая, шмыгнул следом.

Кран на кухне лишь громко рыгнул, а затем длинно зашипел, не собираясь, кажется, выполнять свое предназначение.

— Ах, да! — хлопнула себя по лбу Лена. — Вода же, небось, перекрыта. Это что, в подвал надо лезть?

— В подвал, ага, — мявом подтвердил Вольдемар.

— Проще до колодца сходить, — решила Лена и поудобнее перехватила ведро.

— Не надо к колодцу, — мявкнул Вольдемар, бухаясь в позу сфинкса в дверном проеме, но женщина его просто перешагнула, и коту ничего не оставалось, кроме как вновь броситься за ней.

Пока они выходили на крыльцо и спускались по ступеням, он гадал, спит ли сейчас Плескун, а если и не спит, как отреагирует на появление человека?

Вольдемар не то чтобы особо слушал болтовню здешней нечисти, но, тем не менее, знал, что Плескун ленив настолько, насколько это вообще возможно. По этой причине он и переселился когда-то сюда, в колодец. То ли собратья-водяные погнали его в шею за невероятную лень, то ли из-за этой лени его родной водоем окончательно пришел в упадок. В общем, была там какая-то история…

Сон был практически единственным занятием Плескуна, сколько Вольдемар его знал. Зимой он спал, потому что холодно, летом — потому что жарко, осенью — потому что скучно. И только весной водяной начинал проявлять какую-никакую активность, тревожимый зовом вешних вод. Обычно он плескался в своем тесном колодце и иногда горько подвывал, вторя деревенским псам.

В общем-то, в сравнении с остальными, Плескун мог считаться даже безобидным, но много ли человеку надо? Плеснет своим хвостом, взвоет, раздувая жабры, а то и вовсе подсунет какую-нибудь гадость, навроде лягушачьей икры, в ведро, и прости-прощай очередной претендент на дом. Так что Вольдемар бежал за Леной, страшимый тем, что вот-вот случится что-то непоправимое.

Из-под своей бочки внезапно выкатился Ой и разинул многочисленные рты, чтобы издать какой-то особо мерзкий и страшный звук. Вольдемар заметил его вовремя и походя хорошенько пнул когтистой лапой, закатив обратно аккурат под бочку. А Лена шла себе дальше, весело помахивая ведром и даже что-то напевая, и не ведала, что творится за ее спиной.

"Обнаглела что-то нечисть", - недовольно подумал Вольдемар. Ишь, сразу в наступление. Ну, ничего, он тоже без боя не сдастся. И так последние лет пять сюда никто носа не казал, кроме какого-то мужика, который вроде как немного следил за домом. Делал там что-то, чтоб трубы зимой не лопнули, или чтобы тропинка к воротам окончательно не заросла. Делал, конечно же, очень торопливо и спешил убраться до темноты, ибо нечисть и ему спуску не давала.

Не успел Вольдемар додумать эту мысль, как на голову Лене со своей старой сливы спикировал Твоюжмать.

— Твою ж мать! — выругалась Лена, роняя ведро и стряхивая нечисть с волос на землю, а Вольдемар понял: все.

Сейчас она с визгом побежит собирать свой скарб, чтобы затем свалить отсюда и никогда больше не возвращаться. И никогда больше не кормить его, Вольдемара, вкусной ветчиной.

А Твоюжмать тем временем ловко приземлился в высокую траву и коварно затихарился там, явно планируя новую атаку. Но не тут-то было…

Лена, кое-как пригладив взъерошенные волосы, развернулась и пошла прямо на него, умиленно приговаривая:

— У-ти, какая прелесть. Ты кто у нас? Летучая мышь? Глазки-бусинки!

Твоюжмать, разом растеряв все коварство, испуганно рванул к стволу ближайшего дерева. На его счастье, это оказалась раскидистая яблоня, и он успешно затерялся в ее ветвях, сливаясь с корой по цвету.

— Какая экология! — восхитилась Лена, подбирая с земли свое ведро. — А в колодце, небось, раки водятся, а, Васька?

— Вольдемар, — машинально поправил ее кот, знающий, что в колодце водится кое-что похуже.

— Если хоть один попадется, попируем! — проявила неуместный оптимизм Лена, подходя к почерневшему от времени и дождей срубу.

Пока она цепляла ведро на крючок, а затем крутила ворот, Вольдемар почти не дышал, прислушивался только, не шевелится ли там, на дне, Плескун. Плескун не шевелился и вообще признаков жизни не подавал.

Ворот скрипел, цепь позвякивала, рассыпая вокруг себя хлопья ржавчины, Лена весело мычала что-то себе под нос. Наконец, ведро достигло водной глади и глухо булькнуло, погружаясь в нее.

— Есть контакт! — обрадовалась Лена и завертела рукоятку ворота в обратную сторону.

— Пронесло, кажись, — мяукнул Вольдемар, но расслабляться не спешил. Вместо этого ловко вспрыгнул на покосившийся сруб и заглянул в темное чрево колодца.

Вода глубоко внизу, потревоженная ведром, слабо бликовала, раскачиваясь от стенки до стенки, и ничем, кроме зеленоватой мути, напугать не могла. То ли Плескун дремал на самом дне, то ли просто решил не связываться с новой хозяйкой из природной лени, Вольдемар однозначно утверждать не мог, но обрадовался такому благополучному исходу. Правда, как вскоре выяснилось, преждевременно…

Не успело ведро проделать и половины пути, как из темной воды вслед за ним лохматыми канатами выстрелила речная тина, ловко переползла через оцинкованную каемку и плотно оплела металлическую ручку.

— Скрип-скрип, — выдало ведро.

— О-о-у-у-а-а-ы-ы, — завыл Плескун.

— Ох ты ж, — удивилась Лена, почувствовав, как ворот начинает активно сопротивляться.

А Вольдемар заметался по срубу, бешено вращая глазами и судорожно соображая, что же делать.

— Ничего себе, тут раки, — Лена поднатужилась и смогла сделать еще один оборот, после чего насквозь проржавевшая цепь, жалобно звякнув, оборвалась. Ведро полетело обратно в колодец, плюхнулось, подняв тучу брызг, и благополучно затонуло. По темной, мутной воде медленно и лениво поползли круги.

Вольдемар замер, вглядываясь вглубь, а Лена огорченно вздохнула и оглядела свои ладони, испачканные ржавчиной и пылью.

— Досадно, — наконец, заключила она, а затем сама заглянула в колодец. — Видать, зацепилась за что-то. Ну, ничего, колодец мы тоже почистим, и до него очередь дойдет.

— Может, не надо? — мяукнул Вольдемар, спрыгивая со сруба на землю.

— Надо, Васька, надо, — Лена брезгливо потерла руки, тщетно пытаясь очистить их от грязи. — А пока пошли в подвал искать вентиль. Вода-то нужна.

И они пошли. Вольдемар любезно показал подпольную крышку, которая пряталась в кухне за старым холодильником. Холодильник был отечественный, по возрасту годился самой Лене в отцы, и после смерти хозяина оказался, как и Вольдемар, никому не нужным.

Лена, крякнув, подняла тяжелую крышку, прислонила к стене и ловко спустилась в подвал по крутым ступеням, подсвечивая себе дорогу мобильным телефоном. Кот за ней не пошел, потому как был спокоен: дом — его территория, он здесь хозяин, и нечисть сюда не сунется. Да Лена и сама справилась, быстро отыскала кран, и вскоре трубы уже легонько загудели от хлынувшей по ним воды.

У Лены нашлось еще одно ведро, пластиковое, ярко-зеленое. В него она долго сливала воду из кухонного крана. Сперва коричневую, потом желтоватую, а после пошла и чистая, прозрачная, и Лена даже глотнула немного, зажмурившись от удовольствия.

— Вкусная вода, — изрекла она. — Никакой хлорки! Не то, что в Москве…

Вольдемар вспомнил старую водонапорную башню, которая высилась примерно посреди села, на окраине ныне почти загнувшегося совхоза. Под ее крышей вечно сновали голуби, пробирались внутрь, где располагался огромный бак, и иногда топились в нем по своей природной глупости. Конечно, рассказывать об этом Лене Вольдемар не стал. Она ему пока нравилась, даже несмотря на «Ваську», и он не желал ее расстраивать раньше времени, тем более, все местные так и так пили воду прямо из-под крана.

А потом они мыли полы. Точнее, Лена мыла, а Вольдемар не мешался. Лежал себе на подоконнике, доверчиво свесив хвост, и даже мурлыкал иногда от открывающихся перед ним радужных перспектив домашней жизни.

В доме уже потеплело, газовый котел работал исправно. Лена притащила из машины еще пару сумок, разложила по протертым от пыли поверхностям какие-то вещи, среди которых оказался электрический чайник, и выдала коту еще один бутерброд.

— Спать пока тут будем, — заявила она, прихлебывая из фарфоровой кружки, по гладкому боку которой болтался ярлычок от чайного пакетика. — А завтра и второй этаж приберем. Сегодня я устала уже, сил нет. Не подумай, Васька, что я ленивая. Просто полдня в дороге, а потом еще уборка эта… Ничего, у нас с тобой две недели впереди, мы все успеем.

Вольдемар задумчиво молчал, вглядываясь в темень за окном, которая, как и всегда в апреле, одномоментно накрыла старый двор. Наступило время нечисти. Вот-вот повылазят они из своих гнезд и нор. В дом не сунутся, конечно, но снаружи шуметь будут, выть, ворчать да по крыше топать.

Но на этот случай у Вольдемара есть проверенное решение.