Чистые земли

В мае степь пленяет ярким разнотравьем, сухим, душистым воздухом с полынной горчинкой. Покой и воля. Солнце медленно катилось к далекому горизонту. Хотя Пётр и выехал с рассветом, ни он, ни конь его словно и не устали, так покоили душу простор и тишина после городского шума. Избы Степного уже виднелись за заброшенными пашнями.

Подъехав ближе, Пётр увидел зеленеющее поле ржи, от ветерка оно шевелилось как живое. Приметил другое, распаханное поле. Это хорошо, это важно.

Степное до войны, еще при царе, было зажиточным селом, со своей молотилкой и ткацкой фабричкой, с торговой площадью, с купеческими богатыми домами, с маленькой, нарядной церквушкой. Сейчас-то уже не так. Церковь стояла заколоченной, торговая площадь заросла бурьяном. Пётр не спеша ехал по пыльной улице и видел обычную картину — мужиков почти нет, женщины с любопытством глядят со дворов, ребятишки рубятся на палках в бурьяне на обочине.

До Петра донесся разговор мальчишек.

— А ты видал этих?

— Видал. Один все твердит: «Патронов нет», другой: «Где мой конь?».

— Что ты врешь, Саня. Это нам Игнат, плотник, рассказывал, ничего ты не видал.

Петр поравнялся с девчонкой с ободранными коленками, она тащила корзину тяжелее нее самой. Окликнул ее:

— Эй, малая, где у вас сельсовет? Мне нужен товарищ Гриценко.

Девчонка припустила по улице, не оглянувшись, волоча корзину. Дерущиеся мальчишки оставили свое занятие и глазели на Петра. Один из них, самый мелкий, крикнул, сморщив на солнце нос-пуговку:

— Дяденька, комиссар Гриценко во-о-он в том доме, рядом с почтой. Там еще забор белый, крашеный.

— Спасибо.

Пётр въехал во двор указанного дома, спешился и привязал коня к забору. На крыльцо вышел красноармеец в форменных штанах и неподпоясанной гимнастерке. Он смотрел на чужака, заложив большой палец за ремень кобуры. Из кобуры многозначительно выглядывала рукоятка маузера. Пётр подошел и протянул руку:

— Пётр Лавров, следователь. Прибыл с проверкой выполнения плана продразверстки. Вот мандат ЧК. А вы – товарищ Гриценко?

Тот принял бумагу, внимательно прочитал, изучил подпись, перевернул, поглядел на чистую оборотную сторону, потом только кивнул и пожал руку Петру:

— Рад. Гриценко. Прикажу Марье накормить вас, товарищ Лавров. А потом уж поговорим.

Пётр заулыбался:

— Я слышал, в Степном сейчас Антон Яблоков, фельдшер. Мы с ним вместе учились, так я бы сперва повидался с ним. Где его можно найти?

Гриценко махнул рукой с бумагой куда-то направо:

— Антон квартирует там, через улицу, в бывшем купеческом доме, местные покажут. Приходите вместе, поужинаем.

Пётр кивнул и направился туда, куда показал комиссар. У калитки стоял кудрявый мальчишка, от безделья он пинал забор и как будто никого не ждал. Но как только увидел идущего Петра, перестал валять дурака и поманил его за собой. Лицо его ничего не выражало, разве что нижняя губа вздрагивала. Пётр пошел за ним.

— Ты меня к Антону, к фельдшеру ведешь?

Мальчишка обернулся, кивнул и побежал по тропке меж домами в сторону околицы. Пётр широко зашагал за ним, чувствуя, как радостно гудят от движения его задеревеневшие ноги и поясница.

В степи, за холмом, Пётр нашел Антона — тот лежал в траве и, казалось, не дышал. Пётр позвал его по имени, потряс за плечи. Антон не открыл глаз, лицо было бледное и какое-то постаревшее, голова безвольно мотнулась. И тут Пётр увидел — на гимнастерке у сердца — маленькая, с медную монетку, дырочка. Убили! Послушал — Антон тихо-тихо, но дышал. Пётр оглянулся, но мальчишка уже исчез. Он поднял раненого, взвалил на плечо и побежал в село так быстро, как мог. Темнело.

Приблизившись к домам, он стал кричать: «Есть тут доктор? Эй!». Так ведь Антон и есть доктор, причем отличный хирург. Но кто прооперирует хирурга? Улица молчала. Пётр тяжело бежал, продолжая кричать: «Нужен доктор! Эй! Человека ранили!». Гнев накатывал волнами и отступал, давая дорогу рассудку. Ведь дышит. Донести к Гриценко, а там…

Из одной избы вышла девушка в голубой косынке и увидев их, застыла, прижав ладонь к губам. И тут же бросилась к ним, отворила калитку, махнула рукой — «сюда». Пётр потащил Антона в избу. От шока он совсем не замечал ни тяжести, не усталости, только пот заливал глаза. Девушка напряженно заговорила, показывая ему дорогу и отворяя дверь в избу:

— Здесь живет знахарка, Гиляна. Другого доктора-то у нас нет. Вот сюда, кладите на лавку.

Пётр крикнул: «Приведите товарища Гриценко сюда!», и девушка скрылась за дверью. Потом он положил Антона на широкую, вытертую лавку и увидел знахарку-калмычку. Она сидела у печи, укутавшись в стеганый халат, и отрешенно смотрела куда-то в пространство перед собой. Знахарка была еще не старой женщиной, но выглядела так, будто сидит на этой лавке не первый год. Пётр мысленно выругался. Блаженная, что ли?

— Тут человека ранили. Можешь помочь? Помоги, матушка…

Гнев как-то весь и сразу вытек из него, и он вдруг заплакал.

Гиляна вздрогнула, огляделась вокруг, и долгие мгновения соображала, чего от нее хотят. Она медленно подошла к раненому, расстегнула его гимнастерку, ощупала кожу вокруг пулевого отверстия, маленького, бескровного. Послушала дыхание. Поджала губы.

— Не жилец.

И уселась на прежнее место. Как ни умолял ее Пётр попробовать что-то сделать, она молчала и только то и дело нюхала что-то из крошечной жестяной коробочки, вероятно, табак.

Пётр прислонился к стене и в отупении думал, отчего ему так горько. Ему, потерявшему на войне столько товарищей. Но именно Антона, мальчика, с которым они вместе учились в гимназии, кажется, целых сто лет назад, хотя прошло всего-то семь лет с их выпуска, отчего именно его так невыносимо жаль? Может оттого, что Антон один остался из той, другой, счастливой жизни в Саратове, которой уже никогда не будет, ни для него, Петра, ни для кого из живых или мертвых.

В избу вошли Гриценко и девушка в косынке. Гриценко был так высок, что входил, согнувшись в три погибели. Пётр рассказал, что случилось, Гриценко потемнел лицом. Девушка посмотрела на лежавшего без движения Антона и сказала:

— Раз Гиляна не берется, то больше обратиться не к кому. Впрочем, рану продезинфицировать не помешает.

Она высыпала соли на ранку на Антоновой груди, от чего раненый открыл непонимающие глаза, Пётр сразу подался к нему: «Антон!», но тот не отвечал. Девушка влила в рот раненому какой-то отвар и уселась рядом, глядя на него строго и печально. Через полчаса он перестал дышать.

* * *

Изба была большая, светлая, за то ее и выбрали сельсоветом. Из мебели — большой, чисто выскобленный стол, лавки, пара сундуков, и, почему-то, гамак. Самодельный гамак из мешковины и рыбацкой сети был подвешен к потолочным балкам как в каком-нибудь аргентинском патио. Комиссар, видно, ночевал прямо тут — из гамака свисало одеяло. Прямо к стене у входа были приколочены списки мобилизованных, на дальнем конце стола стояла хорошая керосиновая лампа зеленого стекла, лежали газеты и книги, сверху — замусоленный «Манифест коммунистической партии» в упрощённом издании.

За столом сидели Пётр с комиссаром Гриценко и пили самогон. В чугунке еще исходила паром вареная картошка с луком, но есть им не хотелось, они и не ели. Пётр поднял глаза на комиссара:

— Кто мог это сделать?

Гриценко с силой потер ладонями лицо:

— Бес его знает. Сейчас тут тихо, но еще третьего дня в селе работали чоновцы, искали связи с бандой Паксюта среди сельчан. Банду накрыли, но вроде бы кто-то ушел. Больше некому. Завтра доложу о происшествии, пошлю в ревком, пусть ищут. Других контрреволюционных элементов в уезде не водится, в основном сейчас работаем с населением. В селе есть мои красноармейцы, помогают мне с делами управляться, но им зачем? Единственного доктора… И потом, я их всех с детства знаю, я же местный, степновец. Вернулся домой как комиссовали после ранения.

— Конечно, ты своих бойцов лучше знаешь. А все-таки расспроси их. Кстати, сколько их?

Гриценко принялся загибать пальцы:

— Четверо моих бойцов, я определил их в продотряд, они сейчас описывают запасы сельчан. Еще Василий Петрович, политработник, ведет разъяснительную работу. И вот Антон, фельдшер. Был.

Пётр достал планшет и записал.

— А я все-таки поищу стрелка в селе.

— Ищи, если душа просит, но в свободное время. Работа по продразверстке в первую голову, бандой Паксюта пусть чоновцы занимаются.

— Может, Антон в ссоре был с кем-то? Из-за бабы, или из-за коня? Было такое?

Гриценко подумал и покачал головой.

— Нет. Да ты и сам должен знать, если, как говоришь, с детства с ним знаком — не такой Антон человек был. Он бы уступил.

— А всё-таки, что ты о нем думаешь? Как вы с ним ладили?

Совсем стемнело, и Гриценко встал зажечь лампу. Он, не чокаясь, хватил еще самогона, зажмурился.

— Меня сюда Саратовский Ревком назначил, как и Антона, но будь моя воля, я бы другого фельдшера взял. Ты уж прости. Он же и белых, и красных лечил, знаешь? И зеленых, без разбору. Я все время думал, может, он шпион?

Пётр дернул ртом:

— Врач, он должен любого человека лечить.

— Как хочешь, а не было в нем идейности. Я спать буду, а ты тут, на печи ложись.

Он снял гимнастерку, под ней обнаружилась тельняшка. Поймав взгляд Петра, Гриценко усмехнулся:

— Черноморский флот. Без гамака заснуть не могу. Ночью на вахте — серебряные звёзды в небе. А сейчас вот – зерно считаю и отчеты сдаю.

— Кстати, об отчетах. Не найдется ли бумаги? У меня кончилась, а я бы еще поработал.

Гриценко буркнул:

— Бумаги нет и не будет. В углу вон лежат листы из церковных книг, мы пишем на них, на свободных местах. А что? Бумага там хорошая.

Он залез в гамак и сразу захрапел.

Пётр взял себе пачку листов, вложил в планшет и разгладил верхний лист. Сверху шел текст: «Не обманывайтесь: Бог поругаем не бывает», под ним располагалась полустертая иллюстрация, поверх нее вполне можно было писать. Да там уже и написал кто-то чернилами, убористо, экономно. Короткий список оружия, по всему видно, белогвардейского:

В конце пишущий заключил: «Пишу на листах из Библии — иного нет. Господи, прости». Полстраницы еще оставались чистыми, спать не хотелось и Пётр стал писать письмо жене.

«Милая Оля! Я теперь не в Саратове, послали меня в Степное с важным партийным заданием. В первый же день как я приехал, убили Антона Яблокова, ты должна его помнить. В Саратове мы учились вместе в гимназии, белобрысый такой, серьезный. Любил стихи, и читал хорошо, с душой. Он стал врачом и ездил по всей губернии — тиф, холера, испанка. Как настоящий врач он не боялся заразиться и выполнял свой долг. Застрелили его, а кто — не знаю. Но надеюсь узнать. Думаю о тебе каждый день».

Ночью ему снилось, что он долго идет по бескрайней степи и приходит к колодцу. Начинает крутить ворот, крутит долго, и, наконец, вытягивает ведро. Оно полно писем, и все — от Оли.

Наутро хоронили Антона на кладбище за деревней. Солнце пекло спину, народу собралось неожиданно много, и сельчане и красноармейцы. Все молчали. Агитатор Василий Петрович, пожилой дядька с седыми усами, украдкой плакал. Могилу вырыли под цветущими деревцами бузины, они роняли лепестки на людей, на черную, черствую землю.

«Не по-христиански это», — слышал Пётр как шептали бабы по дороге на кладбище, но ждать три дня ни Гриценко, ни Пётр не видели смысла. Невыносима была мысль о том, что придется видеть Антона опухшим, в трупных пятнах — его-то, светловолосого, ясноглазого. Антон в наскоро сколоченном гробу смотрелся совершенно как живой. Ему почему-то не смогли закрыть глаза, и он так и лежал, глядя в небо, целехонек, будто смерть вошла через глаза, а маленькое спекшееся отверстие на груди было сейчас невидимой, несуществующей деталью, порождающей только гнев и вопросы, вопросы.

После, как комиссар сказал свое слово, а Пётр воткнул крест в свежий холмик, деревенские и красноармейцы стали расходиться по домам. Девушка в косынке медлила, и Пётр подошел к ней. Она протянула руку и коснулась его ладони своими холодными пальцами:

— Лиза.

— Пётр, — сказал Пётр.

Они помолчали.

— Можно с вами поговорить? Не здесь.

Она кивнула:

— Пойдемте к нам. Я у Гиляны живу.

Входить в избу Пётр не стал. Они уселись на завалинке — месте для стариков. Рядом околачивался тот кудрявый молчаливый мальчишка, который привел Петра к холму. Мальчик старательно рисовал что-то в пыли.

— Лиза, кто этот мальчик?

— Мой брат Яша, ему… — она задумалась, — восемь лет. Мы беженцы, деревню нашу сожгли, ничего не осталось, мы и ушли. Шли, шли, и решили остаться здесь. У Гиляны есть место и есть корова, которую нужно доить, а сама она сами видели какая. Яшу контузило, поэтому он теперь не говорит. Совсем. Даже со мной.

Она мельком глянула на повязку «ВЧК» на левом рукаве Петровой гимнастерки. А Пётр посмотрел на светловолосую Лизу с узким лицом, потом на круглое смуглое личико Яши, но ничего не сказал.

— Он привел меня к Антону. Это было за околицей, у холма. Хотелось бы понять, как он узнал, что Антон там.

Лиза вздрогнула и посмотрела на брата. Пётр позвал мальчика:

— Яша, ты видел, кто стрелял в Антона Яблокова? В человека, к которому ты меня привел вчера?

Яша спрятался за ее спиной. Лиза заговорила:

— Не скажет, даже если и знает. Он довольно сообразительный и все время пропадает бог знает где, может, случайно нашел его. Когда мы шли сюда, в Степное, Яша не раз нас спасал. Предупреждал, что бандиты впереди, знал, где можно еду найти. Трудность в том, чтобы понять его. Яша странный мальчик… как видите.

— Вижу. А вы, вы ведь девушка образованная, так?

Щеки ее порозовели.

— Я ходила в нашу сельскую школу, если вы об этом. У нас была очень хорошая школа. Я из простых.

Петр подумал, что она точно не из простых, слишком правильно говорит. Но мало что из нее вытянуть можно.

Пошли в избу. Петр говорил с Гиляной с полчаса, не больше. То есть, говорил больше он, она отвечала когда хотела и все невпопад.

— Я и по запаху знаю где у меня крушина, где зверобой, а где солодка с валерьяной, — говорила она, переставляя склянки на столе.

— Муж-то у меня был русский, привез меня в Степное, когда я молодая была и красивая как вот Лизонька, с косами до земли. Горя я с ним не знала, очень мы любили друг друга. Хоть мама и говорила мне, когда я соглашалась — натерпишься ты с ним, язык свой потеряешь, чужая будешь среди русских. Как знала. На войне в четырнадцатом году его не стало. И деток… Детки у меня золотые, Ванечка и Николенька… Убили их.

Она говорила словно сама с собой. Лиза тихо сказала:

— Тетенька, но вы ведь верно не знаете про Николая, ведь не было вестей.

— Да уж я знаю, — сказала она твердо, — мать всегда знает когда ее дитя уже нет на свете.

Пётр помолчал:

— Сегодня схоронили Антона, фельдшера, которого я вчера принес. А все-таки, можно было бы его вылечить?

Гиляна улыбнулась, но от той улыбки повеяло погребом:

— Может, и можно было.

Сердце упало.

— Так что ж ты …

— А то, что и мужа, и сыновей моих вы убили. Не будет вам от меня помощи. А мне уже на этом свете ничего не нужно.

— Кто убил твоих сыновей? Я? Антон? — крикнул Пётр.

— Все равно, — упрямо вздернула подбородок, — Никто из вас не попадет в Чистые земли, никто.

Пётр сдержался, вышел из избы, нужно было остыть. Не Гиляна же в него стреляла.

Весь остаток дня Пётр провел на складе, подсчитывая реквизированные припасы. Потом расспрашивал красноармейцев, ничего не узнал. Антон ни с кем не был в ссоре, а нужным человеком в селе — был.

Пётр шел по улице, не куда-то, а так, проветрить голову. У брошенной, пустой, с разинутыми воротами, конюшни ошивался паренек в казачьей черкеске без погон, по виду не русский. Пётр остановился.

— Эй, парень!

Тот продолжал ходить по кругу и что-то бормотал. Пётр прислушался. «Мама, мама, мама …», и так без конца. Плохо ему что ли? Подошел, тронул за плечо. Тот словно и не заметил, кружил по двору дальше. Может, дурачок сельский? Пётр дождался пока парень пройдет мимо и схватил за плечи, встряхнул, заглянул в лицо. Странными казались на смуглом калмыцком лице синие, как цветы льна, глаза, они смотрели в пустоту, губы шевелились: «мама», а в дыхании Петр услышал какой-то сладкий, удушливый запах. Парень продолжал «идти», и его сапоги мерно, вхолостую скребли траву. Он шевельнул плечами и руки Петра разжались, будто слабые детские ручонки. Ходок легко отодвинул Петра с дороги, и Пётр упал. Его замутило. Он увидел, как парень вернулся к прежнему занятию и услышал снова его «мама, мама». Под руку ему больше попадать не хотелось.

Со двора дома на другой стороне улицы доносились голоса, и Пётр пошел туда. Муж с женой работали на огороде, негромко добродушно переругиваясь. У мужа была только одна рука, потому он носил ведра, а жена поливала. Пётр облокотился о забор и откашлялся:

— Граждане!

Они оглянулись.

— Мы все сдали, товарищ Лавров! — торопливо сказал мужик, увидев кто пришел, а жена юркнула в дом.

— Погоди. Что за малахольный там кругами бродит у конюшни?

Мужик повернул голову в сторону конюшни и перекрестился. Потом подошел ближе и сказал:

— Так это ж умертвие. Умертвий не видали, товарищ следователь?

— Какие еще умертвия?

— Обыкновенные. Походят, походят, да и сгинут.

Мужик оглянулся в сторону конюшни и перекрестился снова.

Пётр разозлился:

— По-вашему, это смешно?

Мужик как будто смутился и прижал руку к груди в подтверждение своей честности.

— Никак нет, товарищ Лавров. Сие есть явление природы, которое ниспослано нам с неведомым умыслом, — мужик помялся, но все-таки добавил, — Только вы того… не распространяйте, что видите их. Плохая примета.

Видно было, что он действительно пытается объяснить, как может. Вон, вспотел даже. Пётр оглядел мужика:

— Где руки лишился?

— В боях под Оренбургом, против Колчака бились, товарищ следователь. Граната, — он выпрямился, зная, что уж ему-то стыдиться нечего.

Пётр направился к Гриценко. Тот, нахмурив брови, заполнял за столом бланки, которые привез Пётр, и тихо матерился. Пётр сел за стол.

— Я тут сейчас паренька встретил странного.

Гриценко поднял бровь, но продолжал писать.

— Он ходит по кругу и зовет маму, больше ничего не говорит. Кто это?

— Понятия не имею.

— Говорят, это умертвие. Что ты об этом знаешь?

Гриценко перестал писать и с подозрением уставился на Петра:

— Ты сюда работать приехал или собирать народный фольклор? Не пори чушь.

— Но…

— Давай лучше глянь эти списки. Посмотри какой нам план выдали «сообразно количеству населения», — последние слова он проговорил писклявым голосом, будто передразнивая того, кто их писал в распоряжении, привезенном Петром. — Похоже, план увеличили после немецких сел, я слышал, оттуда обозами вывозят.

Вечером Пётр снова писал письмо жене. Новый лист начинался рукописным списком крещеных в 1898 году — можно было разобрать только «крещен младенец Алексей», «крещена младенца Авдотья». Поверх него фигурировал написанный неизвестным белогвардейцем список из десятка незнакомых фамилий под заголовком: "Расстреляны за укрывательство дезертиров". Чернила были еще свежи. Ниже Пётр продолжил:

«Дорогая Оля! Странное сейчас время. Если бы ты могла читать эти письма, ты бы отчаянно зевала от скуки. Может, я пишу их сам себе. Вообрази, бумаги не хватает настолько, что я пишу это письмо поверх церковных и белогвардейских записей. Белые здесь на полгода захватывали власть, а думали, похоже, что навсегда. Это похоже на палимпсест — когда старинные рукописи из нужды использовали повторно. Как странно все повернулось. Когда ты ушла, я был зол. По большей части на себя, я не смог объяснить тебе, почему должен был арестовать Волковых. Ведь я поступил на службу в ЧК не из ослепления, а чтобы скорее навести порядок, закончить это смутное время. Так было нужно, поняла ли ты это? Доброй ночи тебе, где бы ты ни была.»

Утром Пётр пошел в поле, где сейчас была самая работа. Землю боронили деревянной бороной, причем вместо лошади впряглись двое — еще крепкий старик и мальчишка, так и тащили. Женщины споро резали картошку, посыпали золой, бросали ее в землю, другие — забрасывали землей. На краю поля лежало шестеро запеленатых младенцев, за ними присматривала та пугливая девочка с корзинкой, которую Пётр видел по приезде. Она увидела Петра и, побежав к матери, спряталась за ее юбку. Та посмотрела на Петра, приставив ладонь козырьком ко лбу, бросила картошку и подошла. За ней потянулись остальные. Среди них была и Лиза, она кивнула Петру.

— Чем помочь, товарищ следователь? — спросила мать девочки.

— Почему пашете сами, где ваши лошади?

Она усмехнулась:

— Мы бы тоже хотели узнать, где они. Ваши же и ре…, — она запнулась.

— Наталья хочет сказать, что их реквизировали, — подсказала Лиза.

— Вот-вот.

Пётр удивился:

— Не могли же забрать всех.

Женщины молчали.

Пётр, долго не раздумывая, предложил:

— Наталья, прошу вас пойти к комиссару Гриценко и передать ему, что я распорядился на время моего пребывания в Степном определить моего коня для сельскохозяйственных работ. Надеюсь, управитесь с ним, он смирный. Выполняйте.

Наталья шутливо «отдала честь» и ушла по направлению к сельсовету, за ней пошла и девочка. Остальные заулыбались.

— Спасибо, товарищ Лавров, — сказала Лиза, и тоже улыбнулась.

Один из младенцев, лежащих в траве, запищал, от группы отделилась молодая женщина и подошла к нему. «Как они понимают какой чей?» — подумал Пётр. Нисколько не смущаясь, мать достала грудь и принялась кормить ребенка. В замешательстве, Пётр попытался поддержать светскую беседу:

— Детишки как будто одного возраста у вас.

Кормившая ребенка женщина покивала:

— Так и есть. Родились чуть не в одну неделю все.

— Как это у вас так дружно получилось? — Пётр соображал, как вернуть разговор к посевам.

Послышались смешки, но кормившая ответила спокойно:

— Так белые пришли и сразу выбрали себе жен, только жениться позабыли. Меня вот даже овдовили ради такого дела. Потом уж вы их отсюда выбили.

Пётр поневоле посмотрел на Лизу, она тихо откликнулась:

— Меня здесь тогда еще не было.

Пётр почему-то почувствовал облегчение. Он обратился к самой пожилой из женщин:

— Расскажите, что вы здесь сажаете, бабушка.

Та охотно, с улыбкой, ответила:

— Рожь — для Советов, картошку — для детей, и лен — мне на саван.

Следовало осмотреть поля, но коня теперь у него не было, и он пошел пешком, о чем ничуть не пожалел. Ходьба, работа и чистый воздух, напоенный запахами полевых цветов, помогали позабыть о всем, что неотвязно мучило. Он измерял площадь засеянной ржи, картофеля, льна, записывал аккуратно.

Возвращаясь, он шел мимо заброшенной избы на окраине села. Забор разобрали на растопку, крыша обвалилась, а двор зарос бурьяном. У зарослей удивленно качающего головами борщевика бродили двое красноармейцев, они ходили кругами, как механические машины. Один — татарин, другой — русский по виду. Один повторял: «Не бросай меня, не бросай меня», второй: «Патронов нет, патронов нет». Пётр вздрогнул. Он вспомнил разговор мальчишек, которых встретил, когда въезжал в село. Постоял, наблюдая за ними. Ведь это все бойцы. На всякий случай, холодея сердцем, все-таки крикнул: «Эй, ружье! По какой причине бездельничаем?». Они никак не реагировали. Пахло здесь тем же сладким тошным запахом, и Пётр вдруг почувствовал огромную усталость, навалившуюся на него. Умертвия, значит. Так и напишу в отчете: «Умертвия в хорошем состоянии, 3 шт.». Пётр понял, что начинает привыкать к этой бесовщине, которая никого здесь, казалось, не беспокоила.

Пётр понял, что идет к дому Лизы. Он увидел ее, когда она шла в коровник с ведром, и она попросила подождать во дворе. Пётр сел на завалинке и решил пока просмотреть свои записи. Достал планшет, на последнем листе нашел свои записи химическим карандашом: «17 мая 1920 года. Изъято зерна — 14 пудов, льна небеленого — 20 аршин, сукна шерстяного — 50 аршин». Взглянул на новые наслоения смыслов – книжный текст «Любовь не мыслит зла» и чужая запись чернилами: «Капитан В. Лихачёв. 12.08.1919. Конфисковано у казахов: 3 лошади». «Эх, капитан», — подумал Пётр, — «одна у нас с тобой работа». От работы было тошно. Хотя он из малодушия и не работал непосредственно с населением, он слышал, как воют бабы, когда от них вывозили небогатое их добро. Ничего. Потом они поймут.

Лиза подошла неслышно и смотрела через плечо в его записи. Он почувствовал ее дыхание и обернулся. Она смутилась и отступила.

— Вы не видели Яшу? Я его весь день ищу.

— Вы не так уж хорошо присматриваете за братом.

Пётр подумал, что несет чушь. Он устал и мысли путались. Ему просто хотелось отдохнуть рядом с этой девушкой, слушать ее голос.

Лиза нахмурилась:

— Братом?

И сразу спохватилась.

— Ну да. Брат он мне только названый. Я нашла его на сожженном хуторе, там погибла вся его семья. Он ел лебеду и был таким худым, как рыбий скелет, только глаза горели. Он уже тогда был таким как сейчас, не говорил. Я позвала, и он сразу пошел за мной. Даже имя ему я сама придумала. Мне показалось, что, если будут знать, что у него есть кто-то, хотя бы сестра, его не обидят.

— Откуда вы, Лиза, шли?

— Тех мест уж нет, пепел да смерть, нечего и вспоминать.

Девушка говорила твердо, не рисуясь. Тут ничего не добьешься.

Откуда-то появился Яша, он подошел, не глядя ни на кого, нарисовал палкой на земле круг, и уткнулся в плечо Лизы. Она посмотрела на круг и спросила:

— А вы что же, товарищ Лавров, нашли кто стрелял в Антона?

Пётр покачал головой.

— Кстати, вы были знакомы с ним?

— Была, даже довольно давно. Его по всей губернии знали, он помогал во время эпидемии тифа, бывал и в нашем селе. Можно сказать, не видели ничего кроме добра от него. Потом уже встретила его с красными, он изменился.

— А как изменился?

— Не знаю, — Лиза теребила концы косынки и смотрела куда-то над плечом Петра, — будто теперь люди для него поделились на правильных и неправильных. Впрочем, не мне судить.

Пётр посмотрел на окна избы и представил, как сидит там в полумраке старая калмычка и ненавидит весь свет за то, что отняли у нее семью.

— Про какие Чистые земли она говорила?

— Это что-то вроде рая, в который ее народ верит. Там очень красиво, дворцы, цветущие деревья. Туда может попасть только тот, кто не делал зла другим людям и следует вере.

Из избы, тяжело ступая, вышла Гиляна. Худая, темноглазая, в темном платье, с черными тощими косами, она казалась совсем постаревшей. Она обвела взглядом двор, улицу, скользнула по замершим Лизе с Петром, и прикрыла глаза, словно прислушиваясь. Потом уставилась на Петра:

— Ты видел их, умертвий? Какие они?

— Ну… двое в красноармейской форме. И один как будто в белоказачьей черкеске. Похож на калмыка, а глаза синие.

Знахарка спросила тихо:

— Что он говорил? Тот, что с синими глазами?

— «Мама» твердил, ничего больше.

Она заплакала и качнулась, словно земля больше не держала ее. Лиза подбежала к ней, усадила на лавку, стала утешать:

— Ну что такое, почему вы плачете, тетенька?

— Сын мой, Николенька… Он это. Они ведь повторяют то, что слышали перед смертью. Знаю, что он говорит то, что слышал от другого, а все равно…

Гиляна все плакала, но не так, как плачут обычно женщины — исказивши все лицо, нет. Лицо ее было почти спокойно, только из черных, распахнутых глаз лились слезы как дождь. Лиза обнимала ее. Пётр решился спросить:

— Гиляна, скажи, зачем они?

— Никто не знает. Но ходят только убитые. Походят и уйдут.

— А по кругу почему ходят?

— Они не для живых кружат, не наше это дело.

В сельсовет Пётр возвращался уже по темноте, только луна светила. Он понял, что вспотел, хотя ночная прохлада потихоньку забиралась под одежду, и сердце билось скорее, чем обычно. Даже стрекотня сверчков казалась какой-то тревожной. Везде мерещились темные фигуры, слышались шаги. Он почувствовал себя маленьким мальчиком, которому чудится всякое в каждом темном углу после сказок, что рассказывала няня. Пётр пообещал себе, что после захода солнца носа за дверь не высунет.

— Василий, хватит Ленина цитировать. Лучше скажи, сколько крестьян в ликбез записалось, — Гриценко стоял, прислонившись к печи и скрестив на груди руки.

Усы агитатора Василия Петровича грустно обвисли:

— С этим пока не густо. До осени все руки нужны в полях и огородах, разве что ребятню можно организовать. Учительницу вот нашел, грамотная, разумная девушка. Лиза, беженка, которая у Гиляны-знахарки живет.

Увидев Петра, Василий Петрович засобирался и откланялся. Пришла Марья, молчаливая женщина что жила в избе по соседству, принесла ужин — зеленые щи. Сели есть. Пётр посмотрел на гамак и спросил:

—На каком судне ты служил?

— Крейсер «Кагул», — сразу ответил комиссар.

— Когда он был белый или красный? — пошутил Пётр, но комиссар вскинул голову.

— Я свою преданность Советам доказал!

Пётр опешил, застыв с ложкой в руке. Случайно попал в точку. Сложно представить, что можно было сделать, чтобы несколько лет сражаться в армии белых, а потом перейти к красным так, чтобы тебе доверяли. Гриценко продолжал горячо защищаться:

— Я, вообще-то, своих товарищей расстрелял, чтобы очистить себя от белой заразы. Сам Краснов назначил меня комиссаром под свою личную ответственность.

Пётр положил ложку:

— Я не знал. Я ничего против тебя не имею, говорю от чистого сердца.

Комиссар отвернулся, злой как черт. На то, что проговорился. На то, что оправдывался.

Сон не шел. Пётр зажег лампу и достал планшет. Листы из церковных книг шептали о прошлом, белогвардейские чернила напоминали о том, как изменчива власть. Печатные буквы, чернила, химический карандаш. Сложение времен, повторение судеб, история человечества на клочке бумаги.

«Милая Оля. Знаю, что ты мне не ответишь, а все же привык писать тебе каждый день, вроде как дневник веду. Уж так привык говорить с тобой вечерами, что иначе и не умею. Вспоминаю наши прогулки под липами, когда мы только поженились и строили планы, и казалось нам, что все бури нас минуют, а мы с тобой выйдем из всего чистыми, честными людьми и будем трудиться для нашего будущего».

Утром Пётр нарочно дождался, когда Гриценко пойдет на склад и пошел с ним, под каким-то предлогом уговорив его пройти мимо заброшенного дома с двумя красноармейцами-умертвиями. Гриценко толковал о том, что через три дня приедет обоз за провиантом, и с ним нужно отправить отчет начальству, подумай, что ты напишешь. Пётр усмехнулся:

— Меня прислали отыскивать контрреволюционные элементы, но я вижу только голодных замученных людей. И еще кое-что.

Они как раз шли мимо заброшенного дома, мимо солдат. Комиссар скользнул по ним взглядом, никак не показав, что видит их. Гриценко их все-таки не видит? Пётр остановился и указал на красноармейцев.

— Ты их видишь?

Гриценко даже не повернулся, он закричал страшно, с ненавистью:

— Ничего я не вижу!

И ушел, широко шагая. Пётр не стал его догонять и в раздумьях пошел по тропе в другую сторону, вдоль изгороди.

Он обогнул чью-то баню и вышел к цветущей тюльпанами степи. Траву здесь никто не косил, и трава в цветных пятнах тюльпанов вольно шевелилась от ветра. Вдали виднелись холмики курганов. Ветер сегодня был необычно силен — похоже, намечалась буря, но пока ветер был лишь приятен своей прохладой. Среди тюльпанов, скрытая в них по колено, стояла Лиза. Пётр подошел и кашлянул, чтобы не напугать. Напрасно — когда она обернулась, в ее глазах был испуг.

— Доброе утро.

— Доброе, — она настороженно смотрела на него. — Вы меня искали, товарищ следователь?

— Да нет же, я просто решил прогуляться, а тут вы — приятный сюрприз.

Лиза улыбнулась и села в траву, Пётр сел подле. Девушка задумчиво уставилась в даль.

— Похоже, ветер поднимается. Я и забыл, как тут бывает красиво весной.

— Это правда. А знаете… — она помедлила. — Мой покойный отец рассказывал мне одну историю. Вокруг одного городка в Англии было много диких лошадей, но никто не мог приручить их. Лошадей становилось больше, и в конце концов, они окружили город. Никто не мог из него не выйти, ни войти. Иногда я думаю о том, что это похоже на нашу жизнь — из нее не выбраться. Нет никакой дороги отсюда, некуда идти. И еще мне грустно от того, что я не могу вспомнить лицо отца.

Пётр ответил:

— Может, это нормально? Моя жена умерла почти два года назад, и я тоже не могу вспомнить ее лицо. Так, что-то смутное.

Лиза повернулась к Петру и так внимательно посмотрела, будто что-то искала в его лице.

— Вы долго были женаты?

— Меньше года.

Они помолчали.

— Прогуляемся немного? — поднялся Пётр и протянул Лизе руку.

Она оперлась на его руку, встала и отряхнула юбку. Какое-то время они шли рядом по тропке. Его рука еще помнила тепло ее ладони после мгновения, что они соприкасались. Пётр остановился и сказал, показывая на холм вдали:

— Вот там я нашел Антона. Подождите, кажется, там кто-то есть.

Лиза взглянула, побелела.

— Я никого не вижу.

И, не прощаясь, быстро пошла в сторону села.

— Куда вы, Лиза? — крикнул Пётр, но она не обернулась.

Пётр в недоумении смотрел ей вслед, а потом зашагал к холму. Когда он подошел ближе, он понял, что та фигура, которую он видел издалека, была Антоном, который ходил по кругу и что-то бормотал. Пётр схватился за голову. Он побежал к нему и принялся тормошить, а тот толкнул его в траву с этой их немыслимой силищей, и снова пошел по своей невидимой орбите как заводной, никогда не устающий механизм. Пётр говорил с ним, окликал, читал ему стихи и вспоминал как они шутили, вспоминал гимназию и их товарищей, их планы и мечты, рассказывал ему что произошло за те пять лет, что они не виделись. Голос его дрожал. Нужно было уйти, но так хотелось смотреть на живого Антона. Живого… Ни жив ни мертв.

Пётр шел по сухой пашне. Под ногами что-то хрустело, то ли земля, то ли соль. Он думал о том, что война не закончилась и не закончится никогда. Ветер уже уносит память, их лица и имена, и приходит безумие.

Тучи набухли как одеяло, которое опустили в чан с машинным маслом, где-то вдалеке уже погромыхивал гром. Дневная жара перешла в предгрозовую духоту. Пахло озоном, влажной землей, остро — сиренью, ветер до скрипа раскачивал деревья. Темнело. Ноги сами свернули к дому Лизы. Она поспешно снимала белье, развешанное во дворе на веревках.

— Помочь?

Она кивнула.

Льняные простыни бились на ветру, приходилось их укрощать, хватать, стаскивать и заталкивать в корзину. Стемнело уже так, что во тьме Пётр видел только белое пятно Лизиного лица и эти проклятые жесткие простыни, от которых уставали руки. В темноте они хватали то простыни, то друг друга и смеялись. Ливень хлынул сразу, всей мощью, и они едва успели затащить корзину в сарай — он был ближе, чем дом.

Они стояли в дверях сарая, пытаясь отдышаться, совершенно измотанные, и смотрели как молнии прошивают небо электричеством. Лиза вдруг сказала:

— Похоже на трещины в небе. Будто небо сейчас расколется и рассыпется на осколки прямо на нас.

Пётр взял Лизу за руку и повлек внутрь, захлопнув дверь. Они упали в душистое сено и долго молча путались в темноте в юбках, ремнях и пуговицах, пока на них не осталось совершенно ничего, и только тогда стали говорить друг другу все, что до этого мерцало и дрожало невысказанным, будто только одежда им мешала раньше, а теперь все стало так, как должно было быть, они были любовниками из старых преданий, всеми сразу, и как всегда было, она открывалась ему, а он принимал все, что она ему отдавала, с криком восторга, который заглушал гром.

Потом он говорил ей, что увезет ее с собой, а она отвечала, что ехать им некуда, отсюда нет пути, а он — что они обязательно уедут отсюда, из этого странного места, даже если ему придется стать дорогой самому, куда-нибудь далеко, в Чистые земли. А Лиза отвечала, что Чистых земель достойны чистые люди, а не такие как они.

Потом Лиза заснула, и тогда Пётр стащил из корзины простыню и укрыл ее. Дождь закончился и звуки грома доносились уже откуда-то издалека. Сладко пахло сено, и где-то в дальнем конце сарая, в темноте, тихонько жевала траву корова. Лиза заговорила во сне, бормотала что-то неразборчиво, Пётр вслушивался, пока не понял, что говорит она по-немецки. В детстве у него была няня, немка Марта, и этот язык он когда-то знал хорошо, она любила рассказывать мрачные шварцвальдские сказки своей родины, а он любил слушать. Теперь он слушал бессвязное бормотание Лизы, пока не заснул сам.

Проснулся он один, уже рассвело. Пётр не спеша оделся и, когда застегивал ремень, заметил кусок ткани, торчащий из-под сена. Он потянул и вытащил платок, в который было завязано что-то тяжелое. Пётр развязал узел и из него, грохнув об дощатый пол, выпал наган и какая-то картонка. Наган казался здесь таким неуместным и чужим, что Пётр поначалу просто тупо смотрел на него. Потом он потянулся и подобрал картонку. Нагана касаться не хотелось, и он завернул его опять в платок и сунул в карман. Картонка оказалась метрикой на имя Луизы Рихтер из Мариенталя с приметами, указывающими на то, что Луиза Рихтер очень похожа на Лизу. Мариенталь была одной из немецких деревень на севере губернии.

Пётр вышел из сарая. У дверей в избу стояла Гиляна, обхватив себя руками, и смотрела в темнеющее небо. Ветер крепчал. Он нес пыль, сухие ветки и прочий сор — степные бури жестоки. Петру пришлось подойти близко, но даже тогда нужно было почти кричать:

— Ты видела умертвий?

Гиляна ответила тихо, но он почему-то услышал:

— Их видят только убийцы. На чьих руках кровь.

Ему нужны были ответы. Вчерашнего дождя как не было, как и вчерашней жары — холодный ветер поднимал пыль с дороги и бросал ее в лицо.

Антон бродил все на том же месте и по-прежнему что-то бормотал. Пётр шел с ним рядом и прислушивался, зная уже, что нужно разобрать не русскую речь, а немецкую. Антон твердил «Ду бист ферат» — «Ты предатель». Последнее, что он слышал перед тем, как в него выстрелили. Следователь Лавров нашел убийцу и орудие преступления, у него не было только мотива.

Улицы были пусты — все попрятались от бури. Пётр шел к сельсовету вдоль заборов, едва разбирая дорогу, видимость была почти никакая. Он вошел через калитку во двор и не успел подойти к крыльцу, как к нему кинулась Лиза. Луиза. Она была в каком-то другом, светлом платье, которое тормошил ветер, без косынки, русые косы уложены как у девочки, и лицо у нее тоже было светлое, радостное, ну просто луч света среди пыли и песка.

Она увидела его лицо и остановилась, улыбка погасла, и вообще весь ее свет потух. Ничего не говоря, Пётр достал из кармана наган, завернутый в платок, и бросил на землю между ними. Платок подхватил ветер, и кусок белой ткани мгновенно исчез. Лиза опустила глаза. Пётр крикнул:

— Почему?

Из избы вышел Гриценко и уставился на них поочередно, потом увидел наган на земле и схватился за кобуру. Пётр махнул ему рукой — «обожди». По лицу Лизы покатились слезы. Чтобы быть услышанной, ей пришлось кричать:

— Я в тот день опоздала на службу, потому что кому-то надо было присмотреть за рожавшей козой. Коза спасла меня от смерти, Петя! А вся деревня была в церкви! Службу проводил мой отец. На немецком. А на каком еще языке было ее проводить, если это наш родной язык? В деревню въехали вот эти — она ткнула пальцем в сторону Гриценко, и тот вздрогнул — и решили, что в кирхе проводится контрреволюционное собрание. Они заперли кирху и сожгли. Вместе с отцом, мамой и братьями, и вообще всеми! Я увидела, что с ними Антон, я умоляла его, я припомнила ему как его здесь любили, но он сделал вид, что не знает меня. Я искала его три месяца как пес, по запаху, и нашла.

Она разрыдалась. Гриценко закрыл руками лицо и сполз на ступеньку крыльца. Грохнула калитка и двор стали заполнять умертвия. Там был и Николенька, и Антон, и безымянные бойцы, чей дух так и не покинул эту землю. Они были похожи на людей, которые устало бредут после того, как целый день трудились в поле, туда, где наконец смогут отдохнуть. Они собирались вокруг крыльца.

Калитка грохнула опять и во двор вбежал Яша. Он тащил мешок, видно, что было это ему нелегко, хотя мешок и был небольшой. Лиза протянула к Яше руки, и он побежал к ней. Произошла пантомима — Яша то показывал на умертвий, то на мешок, то рисовал рукой на земле круг, то показывал на них с Лизой. Она закричала:

— Что? Что ты хочешь, я никак не пойму?

Мальчик торопливо развязал мешок — оказалось, что он полон соли — и стал высыпать его на землю, рисуя полукруг вокруг крыльца. Лиза стала ему помогать. Когда они закончили, оказалось, что ветер не тронул соли — она белой линией на утоптанной земле окружала крыльцо. Умертвия не смогли перейти эту черту, и теперь просто стояли и смотрели на них. Лиза оттащила Яшу к крыльцу, стала подле Петра и взглянула на него, зрачки ее были расширены от страха: “Теперь они нас не увидят!”. Пётр подумал о том, что тайна иногда поглощает того, кто ее раскрыл. А сказал он другое. То, что твердил пока шел сюда:

— Луиза Рихтер, вы арестованы. — И добавил хрипло. — Я тоже. Мы все.

Буря превращалась в настоящий смерч. Он ломал ветви деревьев, валил забор, выкорчевывая его из земли, поднимал в воздух комья почвы, кости из курганов, а в центре этого смерча стояли они. Кто-то из умертвий наклонился и поднял наган, лежавший на земле.

Пётр закричал.