---


Чистый


Часть первая: Пыль


Глава 1. Город-призрак


Когда ржавая арматура входит в чью-то грудную клетку, звук получается совершенно особенный. Не хруст, нет. Скорее влажный чавкающий шлепок — как если бы вы бросили сырой бифштекс на асфальт. Только громче. И с костным треском на фоне.


Я уже научился различать эти звуки. Можно сказать, профессиональный навык. В этом мире это полезнее, чем уметь читать.


— Бьорн! Слева! — крикнул я, уворачиваясь от лома, которым размахивал здоровенный мужик в кожаном фартуке.


Уходя от удара, я почувствовал, как воздух от лома свистнул у самого уха — ветерок обжёг щёку. Металл просвистел в сантиметре от виска.


— Вижу! — рявкнул гном так, что у меня в ушах зазвенело.


Бьорн развернулся всем корпусом. В руках у него было нечто, напоминающее гибрид охотничьего ружья и корабельной пушки. Он называл эту хреновину «Клык». Патроны к ней Бьорн снаряжал сам — в латунные гильзы толщиной с палец он запихивал всё, что плохо лежало: гвозди, болты, битое стекло. Саму дробь он тоже творчески модифицировал, делая из каждой дробинки молотком маленький кубик. На мой вопрос зачем, он важно отвечал, что я ничего не понимаю в качественном боеприпасе, а с кубиками убойная мощь больше.


— Эй, чучело! — ласково крикнул Бьорн, прицеливаясь. — Лови!


Он нажал на спуск.


Звук выстрела «Клыка» нельзя было назвать просто громким. Это был удар. Физический, ощутимый. Воздух вздрогнул, из-под колёс стоящего рядом ржавого фургона брызнула пыль, и меня на секунду оглушило так, что мир превратился в вату. Я даже не слышал собственного дыхания — только гул в ушах, похожий на шум моря, которого я не слышал много лет.


Мужика в кожаном фартуке разорвало.


Буквально. Торс просто исчез в облаке красных ошмётков. Ноги ещё секунду стояли, дёргаясь в агонии, а потом рухнули в лужу того, что минуту назад было внутренностями. Кровь хлестала так, будто кто-то перевернул ведро с краской. Только краска была тёплая, и пар от неё поднимался в холодном воздухе. Я почувствовал его запах — железный, сладковатый, тошнотворный — даже сквозь вонь разрушенного города.


— Ах ты ж... — выдохнул Бьорн, потирая ушибленное отдачей плечо и кривясь от боли. — Опять ключицу чуть не сломал. Надо уменьшать заряд.


Он опустил ружьё, и я увидел, как на его лице отразилась гримаса — не только от боли, но и от досады. Он провёл ладонью по плечу, массируя, и я заметил, что пальцы у него дрожат. Мелкая, едва заметная дрожь. Отдача у «Клыка» была зверская, даже для гнома.


— Уменьшать? — Я добил второго нападавшего ударом приклада в висок. Хруст черепа был таким сочным, что я почувствовал его вибрацию через автомат. Приклад дрогнул в руках, передавая энергию удара в запястья. Мужик рухнул как подкошенный, из разбитой головы потекла тёмная жижа, смешиваясь с пылью на земле. — Ты его на молекулы разобрал!


— Ну, — Бьорн подошёл к тому, что осталось от противника. Он носком тяжёлого ботинка потрогал кровавое месиво. Что-то хлюпнуло, брызнуло на голенище. Гном брезгливо стряхнул капли о торчащую арматуру. — Да, ты прав, немного перестарался.


Он наклонился, разглядывая останки с профессиональным интересом мясника. Я видел, как его глаза скользят по кускам плоти, что-то оценивая, прикидывая.


— Слушай, Макс, а у людей точно только по одному сердцу? А то тут на два тянет... Или это печень так разлетелась?


— Заткнись и пошли. — Я подхватил трофейный рюкзак, валявшийся рядом с трупом. Тяжёлый. Лямки врезались в пальцы, когда я поднимал. Может, жратва. — Тут могут быть ещё.


— А обыскать? — Бьорн уже шарил по карманам убитого. Точнее, по тому, что от него осталось. Пояс с карманами валялся отдельно, рядом с куском позвоночника. Гном вытащил из кармана блестящую вещицу и довольно хмыкнул. — О, смотри! Зажигалка. И почти целая пачка сигарет. Люди — удивительные существа. Даже мёртвые приносят пользу.


— Только ты их только что убил.


— Ну да. — Бьорн спрятал трофеи в нагрудный карман своей потрёпанной куртки. Карман был уже полон — я слышал звон металла, когда он заталкивал зажигалку внутрь. — А теперь они делятся куревом. Экологичный обмен. Он мне — сигареты, я ему — быструю смерть. Честно?


Я покачал головой и двинулся в сторону пролома в стене, через который мы сюда влезли. Под ногами хрустело битое стекло — звук, от которого до сих пор сводит зубы, сколько ни привыкай. За мной, ворча и матерясь на чём свет стоит, поплёлся Бьорн, на ходу перезаряжая «Клык». Металлический лязг затвора эхом разнёсся по пустому зданию, заметался между голых стен.


— Между прочим, — бубнил он, сплёвывая на пол густую слюну, — если бы ты не решил, что нам позарез нужны патроны у этих уродов, мы бы сейчас пили пиво и ели тушёнку. А вместо этого мы рискуем жизнями ради горстки металлолома.


— Это не металлолом. Это боеприпасы. И твоя зажигалка.


— Моя зажигалка — это культурная ценность. — Гном любовно похлопал себя по карману, и я снова услышал звон металла. — Будешь плохо себя вести — подожгу твою бороду.


— У меня нет бороды.


— Сейчас нет, завтра будет. — Он хрипло усмехнулся. Усмешка перешла в кашель — прокуренные лёгкие давали о себе знать. — Я подожду. Мне не привыкать.


---


Мы выбрались из пролома на свет божий, щурясь от серого, пасмурного неба. Окраина мегаполиса встретила нас привычным пейзажем. Ржавые остовы машин, застывшие в вечной пробке, словно скелеты доисторических чудовищ. Я провёл рукой по капоту ближайшего — пальцы оставили полосы в толстом слое пыли и ржавчины. Металл крошился под нажатием.


Трамвайные пути, заросшие бурьяном. Обрушенные фасады хрущёвок — бетонные скелеты с чёрными провалами окон, из которых, казалось, сама смерть смотрела на мир. Кое-где на балконах ещё висело бельё, превратившееся в лохмотья, — чья-то прошлая жизнь, застывшая во времени и истлевшая вместе с ним.


Воздух здесь пах гарью, ржавчиной и ещё чем-то сладковато-тошнотворным. То ли химия, то ли гниль. Я уже привык. Даже нос не зажимаю. Но сегодня запах был сильнее обычного — ветер дул с востока, оттуда, где центр.


Здесь, на окраине, ещё теплилась жизнь. Люди, которым некуда было идти, сбивались в общины. Селились в подвалах и первых этажах, забаррикадировав окна мешками с песком и ржавыми листами жести. Топили сломанной мебелью, собирали дождевую воду в ржавые бочки и боялись выходить наружу после заката.


Потому что ночью город принадлежал другим. Не нам.


Мы шли по разбитой улице, держась ближе к стенам. Бьорн нёс «Клык» на плече, а револьвер «Гром» висел у него на поясе в самодельной кобуре из толстой кожи. Кобура была прикручена к ремню медной проволокой — Бьорн говорил, что так надёжнее. Я пару раз видел, как он перематывал её, когда проволока перетиралась.


Пять патронов, оставшихся к револьверу, были для него бесценным запасом. Я знал, что Бьорн скорее даст отрезать себе руку, чем расстреляет их впустую.


— Сколько у нас сегодня? — спросил Бьорн, кивая на мой рюкзак. Голос у него был хриплый, как с похмелья — хотя пива он не пил уже месяц.


Я мысленно перебрал содержимое, как чётки. Каждый грамм, каждый патрон, каждая спичка.


— Две банки тушёнки, сухари, три патрона для автомата. — Я перечислил, не глядя. — И зажигалка, которую ты спёр у трупа.


— Не спёр, а реквизировал. — Гном обиженно насупился, борода встопорщилась. В бороде запутались мелкие щепки и куски какой-то дряни — видимо, ещё с той свалки, где мы вчера ночевали. — Он ей всё равно пользоваться не планировал. У него планы изменились кардинально.


— Кардинально — это мягко сказано. От него вообще ничего не осталось.


— Ну почему ничего? — Бьорн задумчиво почесал бороду. Из неё посыпался мелкий мусор. — Ноги остались. И, кажется, кусок печени. Если собаки найдут, будет им праздник. А у них, знаешь, тоже жизнь не сахар.


Я только вздохнул. Спорить с гномом — всё равно что объяснять эльфу, почему люди не вирусы. Бесполезно и утомительно.


Мы свернули во двор, где стояло несколько относительно целых пятиэтажек. Между домами были натянуты верёвки с тряпками, в тени сидели женщины, чистившие какую-то зелень. Я заметил, как одна из них — бабка лет семидесяти, сморщенная, как печёное яблоко — ловко орудует ножом, срезая кожуру с каких-то корнеплодов тонкой, почти невидимой стружкой. Навык, отточенный годами выживания.


Мужики чинили забор из обломков дверей, перебрасываясь редкими фразами. Один прибивал доску, и каждый удар молотка отдавался глухим стуком, разносясь по двору. Пахло дымом, помоями и ещё чем-то кислым — то ли квашеная капуста, то ли просто гниль, въевшаяся в эти стены навсегда.


Нас заметили сразу. Ещё бы, такие колоритные.


— Макс вернулся! — крикнул пацан на вышке из арматуры. Голос у него был звонкий, мальчишеский, и от этого контраста с окружающим адом становилось не по себе. — С добычей!


Из подъезда ближайшего дома вышел Дед Матвей. Ватник, ушанка, седая щетина и глаза, которые видели столько дерьма, что им давно пора было на покой. Но покоя не было. Был только этот мир. Он шёл не спеша, опираясь на палку, но всё равно в его походке чувствовалась сила — при случае Матвей мог своей палкой и череп проломить. Я видел однажды, как он это сделал. Быстро, без замаха, просто ткнул остриём в глаз нападавшему. Тот даже пикнуть не успел.


— Живые, — констатировал он, подходя и окидывая нас цепким взглядом из-под кустистых бровей. Он остановился в метре, и я почувствовал запах махорки, въевшийся в его одежду. — А я уж думал, вас там того... замочили.


— Почти, — я скинул рюкзак ему под ноги. Рюкзак глухо стукнулся о землю, подняв облачко пыли. — Трофеи. Две банки, сухари. И патроны.


Матвей кивнул, но смотрел не на рюкзак, а на Бьорна. Вернее, на его руки, перепачканные кровью до самых локтей. Кровь уже подсохла, потрескалась, и когда Бьорн пошевелил пальцами, с них посыпались тёмные чешуйки.


— Кровь? — коротко спросил Матвей, прищурившись.


— Не моя, — отмахнулся гном. — Ну, не вся моя. — Он пошевелил плечом и поморщился. — Плечо ушиб, но это ерунда. До свадьбы заживёт. Если она у меня будет.


— Чья?


— Да были там трое, — я пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Решили, что мы лёгкая добыча.


— И как?


— Один теперь удобрение, — Бьорн довольно оскалился, сверкнув прокуренными зубами. — Двое — корм для ворон. Хороший обмен, по-моему. Мы им — смерть, они нам — патроны и зажигалку.


Матвей посмотрел на меня долгим взглядом. Я знал этот взгляд. Он видел во мне не просто охотника, а что-то другое. То, чем я стал за эти годы. То, во что превратился. Он видел убийцу.


— Аня ждёт, — сказал он наконец, и в его голосе послышалась усталость. — Вас обоих.


При упоминании дочери внутри что-то сжалось. Всегда сжималось. Как будто сердце на минуту переставало биться, а потом догоняло в ускоренном режиме, разгоняя кровь по жилам. Я почувствовал, как пульс застучал в висках — глухо, тяжело.


— Идём, — сказал я и, не дожидаясь ответа, направился к нашей времянке.


---


Наша времянка — бывшая трёшка на первом этаже. Окна заложены кирпичом, дверь обита листом железа, на котором всё ещё угадывались буквы старой рекламы: «...ОЛОС ...ЯСО ...КУС». Внутри темно, сыро и пахнет деревом — мы топили обломками мебели, другой вариант только замёрзнуть насмерть. Я толкнул дверь, и она противно заскрипела, как живая. Петли давно не смазаны — нечем.


Аня сидела на продавленном диване, укрытая старым одеялом. Ей уже почти семь, но выглядела она на все десять — глаза не по годам взрослые, зелёные, с таким странным светящимся оттенком, от которого у меня каждый раз сердце заходилось. В руках у неё была статуэтка оленя. Та самая, из-за которой мы с Бьорном чуть не сложили головы в лесу. Сейчас она светилась слабо, едва заметно — значит, опасности рядом нет. Пока нет.


Аня водила пальцем по фигурке, и я видел, как её губы беззвучно шевелятся — разговаривает с ним, как с живым.


— Папа! — Она вскочила и бросилась ко мне, путаясь в длинном одеяле. Я подхватил её на руки. Лёгкая, как пушинка. Слишком лёгкая. Руки чувствовали ее торчащие ребра. Кормить надо лучше, но где ж взять?


Я прижал её к себе и зарылся лицом в макушку. Волосы пахли пылью и дымом, но сквозь этот запах пробивался яблочный шампунь. Тот самый, с единорогом. Я помню до того, как все это началось, еще в той жизни как я покупал его. Искал по всему огромному гипермаркету. А теперь последняя банка кончилась месяц назад, но запах почему-то остался. Или мне только казалось. Я замер на секунду, чувствуя, как уходит напряжение, как мышцы плеч расслабляются, будто кто-то снял тяжёлый груз.


— Дядя Бьорн! — Аня переключилась на гнома, высвобождаясь из моих объятий. — А ты мне что принёс?


Бьорн сделал вид, что ужасно удивился. Он театрально округлил глаза, прижал руку к груди. Потом полез в карман, долго шарил там, и я слышал, как звякают его сокровища — зажигалки, гайки, какие-то железки.


— Я? Принёс? Ах да, точно! — Он достал ржавую гайку размером с кулак. Покрутил её перед глазами, полюбовался. — Вот! Смотри, какая красивая! Если долго тереть, она становится блестящей. Будет тебе игрушка.


Аня серьёзно приняла гайку, разглядела со всех сторон. Провела пальцем по ржавчине, и на коже остался рыжий след. Она потёрла пальцы, размазывая.


— А как с ней играть?


— Замечательно можно с ней играть, — Бьорн ничуть не смутился. — Только к ней ещё болтик нужен. Я тебе в следующий раз принесу.


— Глупый, — фыркнула Аня, но гайку не выбросила, спрятала в карман своего старого сарафана. Потом подняла на меня свои зелёные глазищи. — Папа, вы кого-то убили сегодня?


Я замер. Вопрос, к которому невозможно привыкнуть. Она спрашивала об этом так же просто, как другие дети спрашивают «а что на обед?».


Я присел перед ней на корточки, заглянул в глаза. Мои колени хрустнули — сказывается вечное сидение на холодном полу.


— Пришлось, дочка. Они напали первыми.


— А-а, — она кивнула, принимая информацию к сведению. — А дядя Бьорн опять из своей большой пушки стрелял?


— Стрелял, — подтвердил гном, проходя в комнату и грузно опускаясь на табурет. Табурет жалобно скрипнул, ножки дрогнули. — И знаешь, что? Один дядька после этого стал совсем некрасивый. Зато очень лёгкий. Его даже ветром сдуть могло.


Аня хихикнула. У неё было странное чувство юмора — наверное, от Бьорна нахваталась.


— А ты покажешь? Ну, как он стал некрасивый?


— Аня, — я строго посмотрел на дочь. — Не надо.


— Почему? — Она посмотрела на меня своими зелёными глазищами, и в них мелькнуло что-то такое, отчего мне стало не по себе. — Я же всё равно вижу. Когда вы дерётесь, я чувствую. Олень показывает.


Я сглотнул. Вот об этом мы старались не говорить. Её связь со статуэткой, её способность чувствовать магию и смерть... Это то, что пугало меня больше, чем все эльфы и маги вместе взятые. Потому что это делало её мишенью.


— Потому что это некрасиво, — сказал я наконец, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — То, что мы делаем, — это не для развлечения. Это чтобы выжить.


— Я знаю, пап. — Она вдруг стала серьёзной, и в этом лице семилетней девочки промелькнула такая взрослая мудрость, что у меня сердце сжалось. — Я просто хочу понимать. Чтобы, если с тобой что-то случится, я знала, как... ну...


Она не договорила. И не надо было.


— Со мной ничего не случится, — я прижал её к себе, чувствуя, как бьётся её маленькое сердечко под рёбрами — часто-часто, как у птенца. — Я обещал.


— Обещалки не работают, — вздохнула она совсем по-взрослому, и в голосе её слышалась такая тоска, что мне захотелось завыть. — Вот у Тохи из пятого подъезда папа тоже обещал, а его маги забрали. И он не вернулся.


Тоха. Алкоголик и неудачник, вечно недовольный жизнью, вечно трущийся около тех, кто посильнее. Его папаша действительно пропал месяца два назад — ушёл искать еду и не вернулся. Тоха тогда неделю бухал, а потом как-то успокоился. Даже слишком.


Я переглянулся с Бьорном. Он чуть заметно качнул головой — мол, потом. Не при Ане.


— Ладно, — я поставил Аню на пол и поднялся. Колени снова хрустнули. — Мы с дядей Бьорном пойдём к деду Матвею, дела обсудим. А ты сиди тут. Никому не открывай.


— Знаю, пап. — Она кивнула, как маленький солдатик. — Если кто чужой — я крикну, а ты прибежишь.


— Умница.


Я поцеловал её в макушку. Яблочный запах. Всегда. Даже когда не было шампуня.


---


Дед Матвей квартировал в подвале соседнего дома. Там у него было что-то вроде штаба — стол, карты, старая рация, которая уже полгода не работала, но он всё равно её берёг, протирал тряпочкой и разговаривал с ней по вечерам. На стенах висели схемы окрестностей, помеченные крестиками и кружочками. Крестики — опасные места. Кружочки — потенциально опасные. Пустых мест на карте почти не было.


Матвей сидел за столом, крутил в пальцах папиросу. Перед ним стояла кружка с мутной жидкостью — то ли чай, то ли просто горячая вода. Пар поднимался и таял в холодном воздухе подвала.


— Садитесь, — Матвей кивнул на ящики из-под снарядов, заменявшие стулья. Сам уселся на перевёрнутое ведро, достал папиросу, прикурил от моей зажигалки. Глубоко затянулся, выпустил дым к потолку, где он смешался с паром.


Я рассказал. Коротко, по делу, без эмоций. Трое нападавших, не маги, просто бандиты. Откуда взялись — хрен знает. Может, с той стороны кольца пришли, может, местные отморозки. Бой, трофеи, потери. Пока говорил, машинально ощупывал пальцем заусенец на пальце — маленький, но раздражающий. Дёрнул, оторвал кусочек кожи. Выступила капля крови, я слизнул её — солёная, металлическая.


Всё как обычно, как будто мы говорим о погоде.


Матвей слушал, не перебивая, только дым пускал к потолку. Потом повернулся к Бьорну.


— А ты чего молчишь, рыжий?


— А чего говорить? — пожал плечами гном. Он сидел на ящике и ковырял в зубах щепкой — видимо, застряло мясо с обеда. — Макс всё сказал. Добавить могу только, что у одного из нападавших были патроны к «калашу». Три штуки. Мы их забрали. И зажигалку. Очень хорошая зажигалка, между прочим. «Зиппо». — Он похлопал себя по карману, и металл звякнул. — Коллекция пополняется.


— Коллекция, — фыркнул я. — У тебя их всего пять, — напомнил я.


— Пять хороших зажигалок — это не всего, это уже коллекция. — Бьорн наставительно поднял палец. Щепка выпала изо рта, он поймал её на лету, выбросил. — Вот когда у меня будет десять, я открою музей. И буду пускать посетителей за банку тушёнки.


Матвей усмехнулся в усы, но усмешка вышла невесёлой.


— Ладно, с зажигалками понятно. — Он развернул карту, которую я принёс с собой — нашу, самодельную, с отметками. Бумага была засаленной, углы потрёпаны. — Теперь к делу. Вчера наши видели чужих.


— Каких чужих? — Я насторожился. Тело само подобралось, мышцы напряглись.


— Хорошо одетых. — Матвей выпустил дым колечком. Оно повисело в воздухе и распалось. — При оружии, но не стреляли. Ходили по домам, смотрели, выспрашивали. Про детей спрашивали. Особенно про тех, кто «не такой».


У меня внутри похолодело. Руки сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Я заставил себя разжать пальцы — медленно, с усилием.


— Ловцы? — Бьорн нахмурился так, что его кустистые брови сошлись на переносице. Он перестал ковырять в зубах, щепка замерла в руке. — Откуда они здесь? Им же центр нужен, там энергия.


— Видно, на окраинах тоже ищут. — Матвей посмотрел на меня в упор, и в его глазах я увидел то же, что чувствовал сам: страх. Страх за всех нас. — Ты Аню прячь получше. Если узнают про неё...


— Не узнают. — Я сам себе не верил, но надо было говорить.


— Узнают. — Он достал новую мятую папиросу, неторопливо прикурил, чиркнув спичкой о коробок. Спичка сломалась, он выругался, достал другую. — Узнают, потому что у нас тут язык без костей. Тоха вон уже третью неделю шастает непонятно где. Я за ним слежу.


— Тоха? — переспросил я, хотя уже догадался. — Тот, у которого батя пропал?


— Он самый. — Матвей глубоко затянулся, выпустил дым через нос. — Сначала я думал, горе у человека, с ума сходит. А теперь вижу — слишком часто уходит. И возвращается с едой. Откуда у него еда, если он не охотится?


Бьорн сплюнул на пол. Плевок был тяжёлый, густой — гном явно злился.


— Предатель, значит. Надо бы с ним поговорить. По-гномьи.


— Погоди, — остановил я. — Сначала надо понять, кто за ним стоит. Если это действительно ловцы, мы должны знать, сколько их, где они, что им надо.


— Им надо то, что у тебя есть, — жёстко сказал Матвей, и в его голосе звякнул металл. Он откинулся на спинку стула, и старые доски заскрипели. — Или ты думаешь, они просто так детей ищут? Слышал я про этих... «чистых». Они из детей батарейки делают. Силу качают.


— Знаю. — Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла, не давала сорваться. — Знаю, Матвей. Поэтому Аня и сидит взаперти.


— Мало сидеть взаперти. — Старик потушил папиросу о стену и спрятал окурок в карман — пригодится. — Надо быть готовым уйти. В любой момент. Ты понял?


— Понял.


Я понимал. Если ловцы придут за Аней, нам придётся сниматься с места. Бросать эту дыру, этих людей, всё, что мы с таким трудом отстроили. И идти куда-то ещё. В другое место. Где снова будет холодно, голодно и страшно.


Но если это спасёт её — я пойду. Хоть на край света. Хоть в пасть к эльфам. Хоть в самое пекло.


Бьорн положил тяжёлую ладонь мне на плечо. Рука у него была тяжёлая, мозолистая, тёплая. Я чувствовал тепло даже сквозь куртку.


— Не дрейфь, брат. — Голос у него был неожиданно серьёзным, без обычной хрипотцы. — Моих детей тоже кто-то искал. Может, те же самые. Если они здесь объявятся, я с ними поговорю. Обстоятельно и со вкусом.


— Ты известный переговорщик. — Я усмехнулся.


— Да, у меня есть убойные аргументы. — Он похлопал по револьверу на поясе. — Смертельно убедительные.


Он криво усмехнулся, но в глазах его плескалась такая тоска, что у меня сердце защемило.


— А знаешь, что самое смешное? — продолжил он тихо. — Я ведь даже не знаю, живы ли мои. Может, их уже давно нет. Может, они там, где лучше, чем здесь. Но я всё равно ищу. Потому что если перестать искать, то зачем тогда вообще вставать по утрам?


— Чтобы пиво пить, — машинально ответил я, чтобы разрядить обстановку.


— Это само собой. — Бьорн хлопнул меня по плечу, от чего я чуть не сложился пополам. — Пиво — это святое. Но семья — святее. Пошли, брат. Надо Аню кормить. А то отощала совсем, скоро сдуется как шарик.


Мы вышли от Матвея, и я посмотрел на заходящее солнце. Красное, мутное, как глаз больного. Город на горизонте чернел разбитыми башнями, похожими на сломанные зубы. Где-то там, в центре, жили маги. Чистые. Те, кто считал нас пылью.


Интересно, они знали, что пыль бывает разная? Есть та, что просто лежит, а есть та, что в глаза летит. И глаза выедает.


Я проверил автомат. Три патрона. Мало. Надо будет сходить ещё. Может, завтра.


А пока — ужин. Тушёнка, сухари и разговоры с дочкой о том, какой Бьорн смешной и как она хочет яблоко.


Яблок у нас не было. Но была надежда, что когда-нибудь появятся.


А без надежды, как говорил Бьорн, даже пиво не в кайф.


---


Ночью я не спал. Сидел у двери, прижимал к себе автомат и слушал, как дышит Аня. Ровно, спокойно, по-детски. Иногда она всхлипывала во сне — наверное, снилось что-то страшное. Я не будил. Пусть спит.


Рядом посапывал Бьорн, уронив голову на стол. Во сне он бормотал что-то на своём языке — то ли молитвы, то ли проклятия, то ли звал кого-то по имени. Один раз отчётливо произнёс: «Ильза, не ходи туда». И затих.


За окнами выл ветер, завывая в разбитых стёклах верхних этажей. Звук был тоскливый, протяжный — будто сам город оплакивал свою погибель. Где-то далеко слышался вой пострашнее — то ли звери, то ли те, кто уже не люди.


Я смотрел на руки. В темноте не было видно, но я знал, что они в мозолях, ссадинах и старой крови, въевшейся в трещины кожи. Интересно, они когда-нибудь отмоются до конца? Или так и будут пахнуть железом?


Мысль пришла неожиданно. Холодная, спокойная, чужая почти.


Сколько ты уже убил, Макс?


Я не считал. Перестал считать после того леса. После эльфов. После того, как я застрелил того эльфа-подростка. Он был такой молодой. Наверное, его тоже кто-то ждал.


Но если бы я не убил его, он бы убил меня. Или Аню.


Выбор простой. Как топор. Или ты, или тебя.


Я смотрел на спящую дочь. Живая. Тёплая. Грудка вздымается и опускается в ровном ритме.


Значит, всё правильно.


Завтра будет новый день. Новые твари. Новая кровь.


А сегодня — тишина.


— Бьорн, — шепнул я в темноту. — Спишь?


— Уже нет, — проворчал гном, не поднимая головы. Голос у него был сонный, злой. — Ты сопишь как паровоз. Я думал, эльфы нагрянули.


— Не нагрянули. Просто думаю.


— О чём?


— О том, сколько ещё можно.


Бьорн молчал долго. Потом я услышал, как он вздохнул, тяжело, со свистом.


— Знаешь, Макс, у моего народа есть поговорка: «Если ты устал — отдохни. Если отдохнул, но всё ещё устал — значит, ты либо болен, либо просто ноешь». — Он поднял голову, и в темноте блеснули его глаза. — Ты не болен. Так что не ной.


— Это ты сейчас эту поговорку придумал?


— Моя поговорка — гномья мудрость. — Он хрипло усмехнулся. — Проверенная веками. А веками, между прочим, гномы выживали там, где люди дохли как мухи. Знаешь, почему?


— Почему?


— Потому что мы не ныли. Мы пили пиво и шли дальше. — Он почесал бороду, и я услышал, как ногти скребут по волосам. — Так что давай, брат. Завтра у нас тяжёлый день. Надо будет Тоху пасти, ловцов искать, патроны добывать. А ты тут философию развёл. Спи давай.


— Легко сказать.


— А кто говорил, что будет легко? Тот, кто это говорил, наверное, сейчас в раю. Или в аду. — Он зевнул, громко, даже с лёгким подвыванием. — Но точно не здесь.


Я усмехнулся. Спорить с Бьорном — дохлый номер.


Закрыл глаза. Сон пришёл не сразу, но пришёл.


И снился мне яблоневый сад. Белый цвет, такой чистый, что глаза режет. Аня бегала между деревьями и смеялась, и смех этот разлетался эхом. А я сидел на траве и смотрел на неё. И знал, что всё хорошо. Что нет ни эльфов, ни магов, ни смерти. Только мы. И яблоки.


Проснулся я от собственного крика.


Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Автомат в руках, палец на спуске. Бьорн уже был на ногах, сжимал «Клык» и дико вращал глазами.


— Что? — прошипел он. — Где?


— Нигде, — выдохнул я, чувствуя, как пот заливает лицо. Рубашка прилипла к спине, было холодно и противно. — Приснилось.


— Твою мать, Макс! — Гном опустил ружьё и выругался на своём языке — длинно, сочно, с чувством. — Я чуть не выстрелил! И тогда бы ты точно проснулся. Навсегда.


— Извини.


— Извини он... — Бьорн плюхнулся обратно на стул, и тот жалобно скрипнул. — Будильник хренов. Спать мешаешь человеку. Гному то есть.


Я посмотрел в окно. Рассвет. Серый, холодный, безжалостный.


Новый день.


Пора вставать.


Пора убивать.


Пора жить.


---


Глава 2. Ловцы


Утро встретило меня серым, тягучим светом, который сочился сквозь щели в заколоченных окнах. Я сидел на полу, прислонившись спиной к двери, и автомат лежал у меня на коленях. Пальцы замёрзли — ночью температура упала, и наша жалкая печурка из железной бочки не справлялась. Дрова прогорели, остались только угли, едва тлеющие красными глазками. В комнате было холодно. Я видел своё дыхание — лёгкий пар, тающий в воздухе.


Аня ещё спала. Свернулась калачиком под одеялом, прижимала к груди статуэтку оленя. Та светилась ровным зелёным светом — значит, всё спокойно. Пока. Я смотрел на этот свет и думал, что он, наверное, греет её лучше, чем наша печка.


Бьорн сидел за столом и мрачно пялился в пустую кружку. Лицо у него было помятое со сна, борода торчала в разные стороны, в волосах застряла какая-то солома — видимо, с того самого ящика, на котором он спал.


— Пива хочу, — сообщил он, заметив, что я открыл глаза. Голос у него был хриплый, простуженный. — Настоящего, гномьего. Чтобы пена стояла, и чтобы после третьей кружки хотелось петь.


— Пой без пива, — посоветовал я, поднимаясь. Суставы хрустнули, спина затекла от ночного сидения на полу. Я потянулся, и позвонки отозвались сухим треском. Хорошо поспал, ничего не скажешь.


— Не могу. — Бьорн вздохнул так тяжело, будто хоронил родственника. — У гномов без пива голос садится. Мы генетически к нему привязаны. Если гном не пьёт пиво месяц, он начинает разговаривать как эльф. Тоненько и противно.


— Ты уже месяц не пьёшь.


— Вот видишь? — Он понизил голос до писка, жалобного и гнусавого: — Я же говорил! Совсем эльфом стану, бороду сбрею, начну стихи писать.


Я не выдержал и усмехнулся. Бьорн умел разрядить обстановку даже в самом дне.


— Ладно, философ. — Я потянулся, повертел шеей. — Давай решать, что делать с Тохой.


Гном сразу посерьёзнел. Кивнул на Аню:


— Разбудим?


— Не надо. — Я покачал головой. — Пусть спит. Наговоримся ещё.


Я натянул куртку. Куртка была старая, прожжённая в нескольких местах, ватин торчал из дыр. Я застегнул её на последнюю уцелевшую пуговицу — остальные давно оторвались. Проверил автомат: три патрона, мать их. Достал магазин, взвесил на ладони — лёгкий, почти пустой. Надо будет сегодня обязательно сходить на охоту, иначе мы тут все с голоду ноги протянем. Или ловцы помогут. Кто первый.


Мы вышли на улицу. Утро в общине начиналось всегда одинаково: женщины тащили вёдра к колонке, переругиваясь из-за очереди, мужики проверяли ловушки на крыс, пацанва шныряла по двору. Кто-то уже развёл костёр и грел воду в прокопчённом ведре. Пахло дымом и баландой — жидкой похлёбкой из того, что удалось найти. Женщина у костра помешивала варево длинной палкой, и пар поднимался над ведром густым облаком.


Дед Матвей сидел на бревне у своего подвала и курил те же самые папиросы, что и вчера. Завидев нас, он сплюнул сквозь зубы и поманил рукой.


— Утро добрым не бывает, — прокомментировал он наше появление, щурясь на серое небо. — Выспались, герои?


— Ага, — Бьорн плюхнулся рядом, и бревно жалобно скрипнуло под его весом. — Снилось, что я в трактире, передо мной бочка пива, а подойти нельзя — ноги к полу приросли. Жуткий сон.


— Ужас какой, — хмыкнул Матвей. — Ладно, смотрите.


Он кивнул в сторону пятого подъезда. Там, на скамейке из сломанного дивана, сидел Тоха. Тощий, небритый, в промасленной телогрейке, из прорех которой торчала вата. Он делал вид, что чинит старый велосипедный насос, но я заметил, как он косится в сторону улицы, ведущей из общины. Глаза у него бегали, руки тряслись мелкой дрожью. Насос то и дело выскальзывал из пальцев.


— С ночи места себе не находит, — тихо сказал Матвей, попыхивая папиросой. Дым вился в холодном воздухе, таял. — Выходил два раза. Первый раз — просто до угла прошёлся, покурил и вернулся. А второй — минут на двадцать пропадал. Я послал за ним Серёгу, инженера нашего. Тот видел, как Тоха с каким-то типом разговаривал. На пустыре, за развалинами магазина.


— С каким типом? — насторожился я, вглядываясь в Тоху.


— Серёга говорит, одет чисто. Не наш. — Матвей прищурился. — При оружии, но не вынимал. Поговорили, и Тоха вернулся. А тип в сторону центра ушёл.


— Ловцы, — выдохнул Бьорн. Голос его стал низким, опасным. — Сто процентов ловцы.


— Не факт, — Матвей затянулся. — Может, просто торгаши. Они иногда приходят, меняют патроны на еду.


— Торгаши не расспрашивают про детей, — возразил я. — Ты сам вчера сказал.


— Сказал. — Старик выпустил дым через нос. — Потому и предупреждаю.


Мы замолчали, наблюдая за Тохой. Тот посидел ещё немного, покрутил насос, оглянулся по сторонам и неторопливо побрёл в сторону пустыря. Походка у него была крадущаяся, вороватая — он то и дело оглядывался, проверяя, не следят ли.


— Пошли, — я встал, поправил автомат на плече. Ремень больно врезался в ключицу — надо будет подложить что-нибудь. — Бьорн, ты со мной. Матвей, пригляди за Аней. Если что — сразу в подвал и на связь.


— Рация, правда, дохлая, — напомнил Матвей.


— Тогда кричи громче. — Я уже двинулся следом за Тохой. — Ты умеешь.


— Не учи учёного, — буркнул старик нам в спины. — Идите уже. И аккуратнее там. Чтоб я вас живыми видел.


Мы двинулись за Тохой, держась на расстоянии, прячась за развалинами и ржавыми машинами. Бьорн нёс «Клык» на плече, я — автомат с тремя патронами и нож на поясе. Для такой прогулки должно хватить. Надеюсь.


Тоха шёл не спеша, но уверенно. Пересёк пустырь, заваленный строительным мусором и битым кирпичом. Я ступал осторожно, стараясь не наступать на стекло, но один осколок всё же хрустнул под подошвой. Тоха не обернулся — слишком далеко.


Он обогнул развалины универмага, от которого остались только стены да груды обгоревших товаров, и скрылся за грудой бетонных плит.


Мы прибавили шагу, стараясь ступать бесшумно. Я положил руку на нож — на всякий случай. Когда выглянули из-за угла, Тоха уже стоял посреди небольшой площадки, окружённой ржавыми контейнерами. А напротив него стояли двое.


Вот теперь я рассмотрел их хорошо.


Оба в тёмных куртках, чистых, без прорех и заплат. Штаны заправлены в хорошие ботинки — не чета нашим обмоткам и обуви, перетянутой изолентой. На поясах — кобуры. Не самодельные, из кожи и проволоки, а фабричные, с блестящими пряжками. У одного за спиной автомат — настоящий «калаш», не убитый, ухоженный, даже ржавчины не видно. Ствол маслянисто поблёскивал даже в сером свете утра.


И главное — лица. Спокойные, сытые, без той затравленной звериной настороженности, которая стала нашим вторым «я». Они явно не голодали и не прятались по подвалам. Они были хозяевами жизни.


Ловцы. Точно ловцы.


— Видишь? — шепнул Бьорн, прижимаясь к ржавому контейнеру. — Морды сытые. У таких всегда патронов до хрена.


— Вижу, — ответил я, вглядываясь.


— Мочим?


— Погоди. — Я придержал его за рукав. Куртка у него была грубая, колючая на ощупь. — Послушаем сначала. Узнаем, что говорят.


Тоха разговаривал с ними вполголоса, но ветер доносил обрывки фраз.


— ...девочка, да. Лет семи. Глаза зелёные, светятся почти... — Тоха говорил быстро, захлёбываясь словами, и в голосе его слышалась заискивающая угодливость. Он переминался с ноги на ногу, как нашкодивший пёс. — Макс, её отец, он с нами живёт. И гном с ним...


— Гном? — переспросил один из ловцов. Голос у него был низкий, равнодушный, как у человека, который видел слишком много, чтобы чему-то удивляться. — Откуда здесь гном?


— Прибился давно. — Тоха закивал, как болванчик. — Они вдвоём пришли из-за леса. Говорят, эльфов там положили кучу...


— Эльфов? — второй ловец хмыкнул, переглянулся с напарником. — Любопытно.


— Самое главное — девочка, — зачастил Тоха. — Она с какой-то статуэткой ходит. Светится. И сама тоже... ну, необычная. Говорят, магию чувствует.


Первый ловец кивнул, достал из кармана небольшой свёрток, перетянутый бечёвкой. Протянул Тохе.


— Держи. — Голос его оставался ровным, как у робота. — Тут тушёнка, патроны и лекарства. Если всё подтвердится, получишь ещё. Когда можно забрать девочку?


— Да хоть сегодня ночью, — Тоха жадно схватил свёрток, прижал к груди. Пальцы его дрожали, развязывая бечёвку, заглядывая внутрь. — Только Макса этого убрать надо. Он просто так не отдаст. И гном этот с ним...


— Гном — не проблема, — отмахнулся второй, поправляя автомат за спиной. — У нас есть кое-что посильнее автоматов. Сегодня в полночь жди. Откроешь проход с восточной стороны, где забор проломлен. И не вздумай предупредить.


— Да что вы, что вы! — Тоха закивал так, что чуть голову не оторвал. — Всё сделаю! Только вы уж это... меня не забудьте. Я вам ещё пригожусь.


— Иди уже. — Ловец махнул рукой, как собаке.


Тоха, пятясь и кланяясь, исчез за контейнерами. Ловцы остались стоять, переглянулись.


— Слышал? — спросил первый, понижая голос. — Девочка с даром. Кречет будет доволен.


— Если это правда, — второй пожал плечами. — Мало ли мутантов по развалинам бродит. Но проверить стоит.


— Проверим. — Первый достал сигарету, прикурил от зажигалки. Щёлкнул ею, и этот звук показался мне оглушительным в тишине. — Сегодня ночью. А этих двоих — на всякий случай сразу. Чтобы не рыпались.


— Сделаем.


Они двинулись в обратную сторону, туда, где виднелись очертания уцелевших высоток на горизонте. Я проводил их взглядом, считая про себя: двое, вооружены до зубов, идут не спеша, уверенные в своей силе. Шаги их были твёрдыми, пружинистыми — не то что наша крадущаяся походка.


Значит, где-то рядом база. Может, ещё есть. Может, не только эти двое.


— Брат, — шепнул Бьорн, и в голосе его зазвенела сталь. — Ты слышал? Они Аню хотят.


— Слышал. — Я сжал автомат так, что пальцы побелели. Металл приклада холодом обжёг ладонь.


— И что делать будем?


Я посмотрел на гнома. В его глазах горел холодный огонь. Точно такой же, как у меня внутри. Огонь, который не гасится ничем.


— Для начала вернёмся и поговорим с Тохой. — Я разжал пальцы, заставил себя дышать ровно. Вдох-выдох, вдох-выдох. — По-нашему.


— По-гномьи?


— По-человечески. — Я криво усмехнулся. — Твоя очередь быть дипломатом.


— А если не поймёт?


— Тогда по-гномьи.


Бьорн довольно оскалился, и в этом оскале было что-то такое, от чего даже мне стало не по себе.


---


Мы вернулись в общину другим путём, через развалины гаража, чтобы нас не видели. Стёкла хрустели под ногами, маслянистые лужи отражали серое небо. Тоха уже сидел на своём месте у пятого подъезда, делал вид, что возится с велосипедом. Свёрток исчез — видимо, спрятал в норе. Он даже не обернулся, когда я подошёл сзади.


Я положил руку ему на плечо. Он дёрнулся так, что чуть не свалился со скамейки. Глаза его заметались, лицо побелело до синевы.


— Макс! Ты чего? — голос его сорвался на фальцет. — Напугал...


— Поговорить надо, Тоха. — Я улыбнулся, но улыбка вышла недобрая. Звериная. — Пойдём, отойдём.


— Да я тут... дел полно... — залепетал он, пытаясь вывернуться. Плечо под моей рукой ходило ходуном.


— Дел у тебя теперь много, — согласился Бьорн, нависая с другой стороны. Ростом он был ниже Тохи, но весил раза в полтора больше, и это чувствовалось. — Особенно после того, как ты сходил на пустырь.


Тоха побелел ещё сильнее, если это вообще возможно. Глаза его заметались, как у затравленного зверька.


— Я... вы не так поняли... это просто...


— Просто продал нашу Аню за банку тушёнки и пачку патронов? — Я сжал плечо сильнее, пальцы впились в тощее мясо. Под курткой почти не было мышц — только кости да кожа. — Ты, сука, хоть цену узнал? Сколько за неё дали? Три патрона? Пять?


— Они сказали, она не пострадает! — выкрикнул Тоха, и в голосе его зазвучали истерические нотки. Из глаз брызнули слёзы — быстрые, мышиные. — Они говорят, такие дети у них в школе живут, учатся, едят досыта...


— Ты сам-то веришь в это? — Бьорн сплюнул ему под ноги. Плевок был тяжёлый, презрительный. — В школе, ага. В школе рабов. Где из неё батарейку сделают. Или на опыты пустят.


— Я не хотел... я думал... — Тоха затрясся, заскулил почти.


— Ты не думал, Тоха. — Я убрал руку, и он чуть не упал, ослабший. — Ты просто жрать захотел. И патроны. За это родную кровь продать — легко. Только вот Аня тебе не родня. А мне — дочь.


Он сжался, втянул голову в плечи, как черепаха. Потом поднял на меня глаза — и в них мелькнуло что-то, чего я не ожидал. Не страх. Не надежда. Отчаяние.


— Макс, — сказал он тихо, и голос его вдруг стал почти нормальным. — А ты знаешь, что они с моим батей сделали?


Я замер.


— Что?


— Они его не убили. — Тоха смотрел куда-то в сторону, на развалины. — Он у них. В башне. В подвале. Они из него... силу тянут. Медленно. Каждый день по чуть-чуть. Он уже не человек — так, овощ. Но живой. И они сказали... если я приведу им девочку, они его отпустят.


Бьорн выругался — длинно, на своём языке.


— Ты врёшь, — сказал я, но в голосе не было уверенности.


— Не вру. — Тоха покачал головой. — Хочешь — проверь. Только поздно уже будет.


Я смотрел на него и видел не предателя — видел сломленного человека. Того, кого поставили перед выбором: отец или чужая девочка. И он выбрал отца. А как поступил бы я? Если бы на месте его отца была Аня.


— Это не оправдание, — сказал я. — Но я понимаю.


— Мне плевать, понимаешь ты или нет. — Тоха вдруг выпрямился. В глазах его мелькнула злость. — Ты за свою дочь глотку перегрызёшь. А я за своего батьку — чем я хуже?


— Тем, что твой батька, может, уже и не человек, — жёстко сказал Бьорн. — А Аня — живая. И её хотят убить.


Тоха промолчал. Опустил голову.


— Ладно, — я вздохнул. — Слушай сюда. Ты пойдёшь к ним и скажешь, что всё в силе. Что в полночь откроешь проход. И больше ничего не меняется. Понял?


— П-понял. — Он закивал.


— А потом сиди и молись, чтобы мы выжили. — Я выпрямился. — Потому что если мы нет — ты следующий. Они таких свидетелей не любят.


Оставив Тоху трясущегося на скамейке, мы пошли к Матвею. Надо было готовиться к ночи.


---


— Значит, сегодня ночью, — подытожил старик, выслушав нас. Он сидел за своим столом, крутил в пальцах потухшую папиросу. Глаза его смотрели куда-то в прошлое — в Афган, в Чечню, в другие мясорубки. — Сколько их?


— Двоих видели. — Я разложил на столе карту, придавил углы кружками. — Но это те, кто на разведку выходил. Основных может быть больше. Они говорили про базу где-то в городе. Про Кречета.


— Кречет... — Матвей покачал головой. — Слышал я про него. Говорят, сильный маг. И злой как собака.


— Собаки добрее, — буркнул Бьорн. — Собаки хотя бы не пытают детей.


— Сколько людей сможем собрать? — спросил я.


Матвей прикинул в уме, шевеля губами. Пальцы его машинально мяли папиросу, кроша табак.


— Мужиков с оружием — человек десять. Патронов — в обрез. Три автомата, остальные — охотничьи ружья и обрезы.


— Десять, — я кивнул. — Если все согласятся.


— Согласятся, — Матвей был уверен. — Скажем, что ловцы придут за детьми. За всеми. Тогда и бабы с вилами выйдут. А мужики тем более.


— Бабы пусть детей в подвал прячут, — сказал я. — Нам нужны стрелки. И засада. Чтоб наверняка.


Бьорн разложил на столе карту, ткнул пальцем в протёртое место.


— Восточная сторона, где забор проломлен. Они пойдут туда. Мы можем встретить их с двух сторон. — Он провёл линию, палец оставил на бумаге маслянистый след. — Я с «Клыком» на той руине, — он ткнул в обгоревший остов грузовика на схеме, — Макс с автоматчиками у стены. Как войдут — бьём с флангов. В клещи.


— А если их много?


— Значит, будем отходить к домам. — Бьорн показал на карте. — Улицы узкие, там они не развернутся. Как раз для «Клыка» и «Грома».


— У тебя «Гром» раз в пять сильнее обычного револьвера, — напомнил я. — Там не трупы, там фарш.


— Фарш — тоже хорошо. — Бьорн оскалился. — Собакам на прокорм. Или воронам. Им тоже кушать хочется.


Матвей почесал затылок, поправил ушанку.


— А Тоха? Он не сдаст?


— Не сдаст. — Я был почти уверен. — Он трус. Такие предают, только когда уверены, что сильный победит. Если увидит, что мы дерёмся, — может и на нашу сторону переметнуться. А нет — так и чёрт с ним.


— Рисково, — покачал головой старик.


— А без риска никак. — Я посмотрел ему в глаза. — Они Аню не получат. Ни сегодня, ни завтра, никогда.


Матвей выдержал мой взгляд, кивнул.


— Ладно, Макс. Ты у нас главный по боевым действиям. Командуй. — Он поднялся, кряхтя. Колени хрустнули, спина не разгибалась. — А я баб успокою и детей соберу. Чтоб под землёй сидели и не высовывались.


— Добро.


---


До вечера оставалось часов пять. Я пошёл к Ане.


Она сидела на диване и рисовала угольком на куске картона. Увидев меня, улыбнулась — светло, открыто, по-детски.


— Папа, смотри, я дядю Бьорна нарисовала!


Я глянул. На картоне красовалось коренастое существо с огромной бородой и ружьём, из которого вылетали не то пули, не то цветы. Получались цветы. Или звёзды.


— Красиво, — сказал я, присаживаясь рядом. Диванные пружины жалобно скрипнули. — А почему из ружья цветы?


— Потому что он добрый. — Аня посмотрела на меня серьёзно, и в её зелёных глазах отразился свет статуэтки. — Папа, а сегодня будет страшно?


Я присел рядом, обнял её за худенькие плечи. Под одеждой чувствовались острые лопатки — как крылышки у птенца.


— Откуда ты знаешь?


— Олень говорит. — Она погладила статуэтку, и та ответила ровным зелёным светом. Пальцы её скользили по фигурке, и я видел, как свет пульсирует в такт её дыханию. — Он говорит, что придут плохие дяди. Но ты их прогонишь.


— Прогоню.


— А дядя Бьорн поможет?


— Поможет.


— А я? — Она подняла на меня глаза. — Я могу помочь?


Я замер. Посмотрел в её зелёные светящиеся глаза, в которых плескалась такая серьёзность, что у меня сердце сжалось.


— Ты будешь сидеть в подвале с Дедом Матвеем. — Я погладил её по голове. Волосы были мягкие, тёплые. — Это самая главная помощь. Потому что если я буду знать, что ты в безопасности, я буду драться в сто раз сильнее.


— Как богатырь?


— Точно. — Я улыбнулся. — Как богатырь. Самый главный.


Она кивнула, принимая объяснение.


— Тогда я пойду с Дедом Матвеем. — Она вздохнула, по-детски, но с какой-то взрослой покорностью судьбе. — А ты потом расскажешь, как дрался.


— Обязательно. — Я поцеловал её в макушку. Яблочный запах. — Обязательно расскажу.


— А можно я с собой оленя возьму? — спросила она.


— Можно. — Я кивнул. — Он тебя защитит.


— Он всегда защищает. — Она прижала статуэтку к груди. — Он говорит, что ты хороший. Что ты делаешь правильно. Даже когда убиваешь.


Я не нашёлся, что ответить. Просто прижал её крепче и закрыл глаза.


---


### Глава 3. Ночь огня


Вечер опустился на общину быстро, как всегда в это время года. Тени стали длинными, потом исчезли совсем, и мир погрузился в темноту, которую разрывали только редкие огоньки костров да тусклый свет коптилок в подвалах.


Мы расставили людей, проверили оружие. Бьорн зарядил «Клык» свежими патронами — с особой начинкой: гвозди, гайки и битое стекло, щедро пересыпанные порохом. Каждый патрон он взвесил на ладони, прислушиваясь к чему-то, только ему ведомому.


— Это — для особого случая, — пояснил он, любовно поглаживая ствол. — Если там будет кто-то важный, я ему личную аудиенцию устрою. Прямо в раю.


— В аду, — поправил я.


— Неважно. — Гном хрипло усмехнулся. — Главное, чтобы билет был в один конец. И без багажа.


Тоха сидел у пролома в заборе и трясся, как осиновый лист на ветру. Я подошёл к нему напоследок.


— Не дрейфь. — Я положил руку ему на плечо, и он дёрнулся, чуть не подпрыгнув. — Если всё сделаешь правильно, может, и живой останешься.


— А если нет? — прошептал он, глядя на меня затравленными глазами.


— Тогда встретимся там, где нам обоим давно пора. — Я убрал руку. — Думай об этом, когда будешь решать, кого предавать в следующий раз.


Я отошёл к своей позиции — за стену полуразрушенного сарая, откуда хорошо просматривался проход. Справа, в кузове ржавого грузовика, залёг Бьорн с «Клыком». Слева, за грудой битого кирпича, — Серёга-инженер с обрезом. Ещё двое наших — в окнах ближайшего дома. Остальные — в засаде за углами, готовые ударить, если ловцы прорвутся.


Ночь была тёмная, безлунная. Только звёзды тускло мерцали сквозь дымку, да где-то далеко полыхали зарницы — то ли грозы, то ли магия. Холод пробирал до костей, но я старался не шевелиться, вглядываясь в темноту. Пальцы на автомате занемели, пришлось пошевелить ими, разгоняя кровь.


Ждали долго. Минут тридцать, может, час. Тоха уже перестал трястись и просто сидел, уставившись в одну точку, как кукла.


А потом они пришли.


Сначала я услышал шаги. Лёгкие, почти бесшумные — но в ночной тишине их было слышно отчётливо, как отпечатки на снегу. Потом увидел тени. Не две, как я надеялся, а пять. Пятеро. Все с оружием наизготовку. Идут уверенно, не прячутся — знают, что их ждут. Знают, что здесь свои.


Тоха вскочил, замахал рукой.


— Сюда! Сюда! — зашептал он, но в тишине его шёпот был слышен как крик. — Быстрее!


Первый из ловцов подошёл к нему вплотную. Высокий, в тёмной куртке, с автоматом наперевес.


— Где девочка?


— В подвале, с дедом. — Тоха закивал, указывая рукой. — Я проведу...


— Потом. — Ловец огляделся, прищурился. — Сначала те двое. Где они?


— Не знаю... — Тоха затрясся с новой силой. — Они должны быть где-то здесь...


Я не стал ждать. Высунулся из-за стены, поймал в прицел ближнего — того, что стоял к Тохе ближе всех — и выстрелил. Одна из трёх драгоценных пуль. Попал в грудь, ловец упал с хрипом, выронив автомат. Звук падения тела был глухим, тяжёлым.


И началось.


Бьорн ударил из «Клыка». Грохот разорвал ночь, и одного из ловцов просто снесло — ошмётки брызнули во все стороны, кровавый туман повис в воздухе. Я почувствовал на лице тёплые капли. Вытер рукавом.


Оставшиеся трое прыгнули в стороны, укрывшись за забором, и открыли ответный огонь.


Пули засвистели над головой, выбивая искры из кирпича. Я вжался в стену, не отвечая. У меня осталось всего два патрона. Слышал, как пули цокают по камню, высекая крошку, которая сыпалась за шиворот.


— Заходите справа! — крикнул кто-то из ловцов, перекрывая шум стрельбы.


Но справа уже ждали. Серёга пальнул из обреза — дробь прошила воздух, и один из нападавших взвыл, схватившись за лицо, залитое кровью.


— Есть! — заорал инженер, перезаряжая. Руки его тряслись, но двигались быстро — навык.


Я высунулся, увидел фигуру, перебегающую к грузовику, где залёг Бьорн. Выцепил, выстрелил — и снова попал. Враг рухнул как подкошенный, не добежав.


Последний патрон.


Но я не успеваю повернуть автомат — ловец, тот самый, с низким голосом, который говорил с Тохой, уже бежит прямо на меня, его автомат смотрит прямо на меня. Лицо его перекошено яростью, глаза горят бешенством. Я вижу чёрный зрачок ствола, направленный мне в голову.


— Получи, сука! — орёт он, нажимая на спуск.


Но прежде чем раздаётся выстрел, из кузова грузовика появляется Бьорн и со всей дури бьёт его «Клыком» по голове. Приклад — тяжёлый, окованный железом — встречается с черепом с мокрым хрустом, и ловец складывается, как картонный, рухнув лицом в грязь.


— Живой? — крикнул Бьорн, тяжело дыша.


— Живой! — я выдохнул, чувствуя, как колотится сердце. Пульс стучал в ушах, заглушая всё. — А ты?


— Цел! — Он довольно потряс ружьём. — Хорошая ночь, брат! Пять трупов — неплохо для начала. Для вечера пятницы.


Я подошёл к последнему — тому, с разбитой головой. Он ещё дышал, смотрел на меня мутными глазами, в которых плескалась боль и страх. Из рваной раны на голове текла кровь, заливая лицо.


— Кто вас послал? — спросил я, присаживаясь на корточки.


Он попытался улыбнуться разбитыми губами, изо рта потекла кровь.


— Кречет... — прохрипел он. — Он придёт... вы все сдохнете... девочку всё равно заберут...


— Посмотрим.


Я приставил ствол к его голове и нажал на спуск. Последний выстрел громыхнул в ночи, и голова ловца дёрнулась и замерла, разбрызгивая кровь по земле.


— Красиво, — прокомментировал Бьорн, пряча «Гром» в кобуру. — Прямо как в кино.


Я оглядел поле боя. Пять тел, распластанных в разных позах. Наши потери: один легко раненый (Серёге дробью зацепило плечо, но ерунда, перевяжется). Трофеи: четыре автомата, патроны, ножи, фляги. И главное — один живой пленный. Тот самый, которого я подстрелил первым. Он оказался только ранен в ногу и теперь лежал, зажимая простреленную конечность, и смотрел на нас с ужасом в глазах.


— Допросим? — спросил Бьорн, кивая на него.


— Допросим. — Я выдохнул, чувствуя, как отпускает напряжение. — Надо узнать про Кречета. Про базу. Про всё.


Я подошёл к пленному, присел на корточки. Он был молодой, лет двадцати пяти, с испуганным лицом и трясущимися руками. Вблизи он казался ещё моложе — почти мальчишка.


— Имя? — спросил я.


— Ка-какой тебе имя... — заикаясь, выдавил он.


— Имя, я сказал. — Я повысил голос. — Быстро.


— Юрген...


— Слушай сюда, Юрген. — Я наклонился к нему, заглянул в глаза. — Ты сейчас расскажешь мне всё про Кречета, про его базу, про то, сколько вас там и какое у вас оружие. Или я отдам тебя моему другу.


Я кивнул на Бьорна. Гном стоял рядом, поигрывая «Клыком», и на лице его было написано такое кровожадное предвкушение, что даже мне стало неуютно.


— Он гном. — Я понизил голос. — У них с людьми свои счёты. И, поверь, умереть от его рук — это не то же самое, что получить пулю. Он будет делать это долго, со вкусом.


Юрген побелел так, что даже в темноте было видно.


— Я... я всё скажу. — Он закивал, трясясь. — Только не убивайте...


— Вот и хорошо. — Я похлопал его по щеке. Кожа была холодной и липкой от пота. — Бьорн, займись им. Допроси по-нормальному. А я пойду к Ане. Скажу, что ночь прошла хорошо.


— Добро. — Бьорн кивнул и потащил пленника в сторону нашего подвала. Юрген подволакивал раненую ногу и скулил, как щенок.


А я пошёл к дочери.


Она сидела в подвале Матвея, прижимая к груди оленя. Увидев меня, вскочила и бросилась навстречу.


— Папа! Ты живой!


— Живой, дочка. — Я подхватил её на руки, прижал к себе. Она была тёплая, пахла яблоками и сном. — Всё кончилось. Всё хорошо.


— Я знаю. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько света, что у меня сердце зашлось. — Олень сказал. И ещё он сказал, что это только начало.


Я обнял её крепче, вдохнул яблочный запах.


— Ничего. Мы справимся.


— Я знаю, пап. — Она погладила меня по щеке маленькой ладошкой. — Ты же у меня сильный.


Я прижался губами к её макушке.


Яблочный запах. Тёплый. Родной.


Ночь еще не кончилась. Впереди новый бой. Но пока маленькая передышка. И можно остаться рядом с дочерью, пока она не уснет.


---


Я подождал, пока Аня засопела, тихо посвистывая носом во сне. Встал и пошел наружу. На улице перед дверью стоял Матвей, крутя в пальцах свою неизменную папиросу. Он посмотрел на меня и тихо сказал:

— Иди, я посмотрю за ней. — Я молча кивнул.


Надо было посмотреть, что там гном выбил из Юргена. Я направился в наш подвал. Но не успел взяться за ручку двери, как за спиной раздался оглушительный взрыв, сшибая меня с ног.

Я вскочил, не понимая, где я и что происходит. В руках автомат, сам вроде цел. В ушах звенящая тишина. Звуки пробиваются как сквозь вату.


На улице творилось что-то невообразимое. Горели дома. Те самые пятиэтажки, где жили люди. Пламя вздымалось высоко, освещая всё вокруг оранжевым, пляшущим светом. Люди бежали, кричали, падали. Стрельба — автоматная, беспорядочная, и в этом грохоте тонули вопли. Воздух был горячим и пах гарью так, что першило в горле.


А в центре всего этого стояли двое.


Один — высокий, в длинном чёрном плаще, с посохом в руке, который пульсировал белым светом. Из посоха бил луч — слепящий, белый, и там, куда он попадал, люди вспыхивали как свечи. Горели заживо, падали, корчились, и их крики резали слух. Запах горелой плоти смешивался с гарью.


Луч.


Второй — женщина. Тонкая, гибкая, с длинными чёрными волосами, развевающимися на ветру, хотя ветра не было. Она водила руками, как дирижёр, и стены домов расступались, как живые. Люди, которые были внутри, падали в провалы, их давило обрушившимися перекрытиями, крики обрывались.


Сдвиг.


Я рванул к подвалу Матвея, перепрыгивая через трупы, через обломки, через лужи крови. Под ногами хрустело стекло, скользило на крови. Вход был завален. Стена рядом с ним сложилась внутрь — Сдвиг проломила её, как картонную.


— Матвей! Аня!


Я закричал, рванул камни руками, обдирая пальцы в кровь, не чувствуя боли. Осколки бетона резали кожу, ногти срывались, но я не замечал.


— Бьорн! — заорал я, срывая голос. — Бьорн, мать твою!


— Здесь! — рявкнули слева.


Гном выскочил из-за груды кирпича, таща за собой «Клык». Лицо в саже, глаза бешеные, борода торчит в разные стороны.


— Они прорвались с востока! — крикнул он, перекрывая шум. — Стражу положили сразу, я не успел!


— Аня там! — я показал на завал. — Помогай!


Мы разгребали камни, матерясь, задыхаясь, не чувствуя рук. Бьорн отбрасывал бетонные обломки, которые другому были бы не под силу. Я слышал, как он рычит от натуги, как хрипит лёгкими.


И мы нашли их.


Матвей лежал у стены, придавленный плитой. Мёртвый. Раздавленный. Глаза открыты, смотрят в никуда. Изо рта запеклась кровь. А рядом — пустота. Только старый матрас, на котором спала Аня, и слабый зелёный отсвет — статуэтка оленя валялась в углу, потухшая, серая, мёртвая.


— Нет... — выдохнул я. — Нет, нет, нет...


— Макс! — Бьорн схватил меня за плечо. Пальцы впились в мясо, причиняя боль. — Макс, смотри!


Он показал рукой. В том месте, где была стена, зиял провал. Ровный, круглый, будто вырезанный ножом. Сдвиг не просто проломила стену — она открыла проход. И забрала Аню через него.


— Они забрали её, — сказал я. Голос был чужой, будто не мой. — Они забрали Аню.


— Брат... — Бьорн сжал моё плечо. — Брат, держись...


Я вырвался и побежал.


Туда, где среди огня и смерти стояли двое.


Луч заметил меня, повернулся, вскинул посох. Белый свет ударил, выжигая воздух. Я рухнул на землю, перекатился, вскочил. Асфальт под ладонями был горячим — плавился от магии.


— Отдай! — заорал я, стреляя на бегу. Пули уходили в молоко, в щиты, в пустоту. — Отдай мою дочь!


Сдвиг обернулась. На руках у неё была Аня. Моя девочка, моя маленькая, с закрытыми глазами, без сознания. Она висела тряпичной куклой, голова запрокинута, руки безвольно болтаются.


— Красивая девочка, — сказала Сдвиг. Голос у неё был низкий, мурлыкающий. — Кречет будет рад.


— Отдай!


Я бросился на неё, но Луч ударил снова. Я упал, обжигая руки о раскалённый асфальт. Запах горелой кожи ударил в нос.


— Не сегодня, червь, — усмехнулась Сдвиг. — Но если хочешь её увидеть — приходи в башню. Кречет любит гостей.


Она отвернулась и исчезла в темноте. Луч внимательно посмотрел на меня, и молча направился вслед за ней.


А я остался лежать на земле, глядя в пустоту.


— Аня...


Вокруг гремел бой, кричали люди, горели дома. А я лежал и смотрел в темноту, в которую унесли мою дочь. Внутри меня была пустота. Звенящая, тяжелая, практически осязаемая пустота.


Бьорн подбежал, тяжело дыша, опустился рядом.


— Ушли, — сказал он хрипло. — Оба ушли. Охрана тоже отступила.


Я молчал.


— Макс. — Он потряс меня за плечо. — Макс, вставай. Надо людей собирать. Раненых. Погибших.


— Аня... — прошептал я.


— Знаю, брат. — Он помог мне сесть. Руки у него дрожали — я чувствовал эту дрожь. — Знаю. Они забрали её. Но она жива. Ты слышал? Она нужна им живой.


Я посмотрел на него. В голове было пусто. Только одно билось, как пульс: Аня. Аня. Аня.


— Я иду за ней, — сказал я.


— Пойдём. — Бьорн кивнул. — Вместе.


— Туда, где башня.


— Туда, где башня.


Он поднял меня, помог встать. Я огляделся.


Община горела. Люди выли над погибшими. Их было много. Очень много. Женщина сидела над телом мужа и раскачивалась, издавая не то вой, не то плач. Ребёнок лет пяти стоял рядом и смотрел на огонь пустыми глазами.


Серёга-инженер подбежал, грязный, в крови — своей или чужой, непонятно. Левая рука висела плетью, перетянутая жгутом.


— Макс! Мы их положили всех! Трофей — четыре автомата, патроны ящик! — Он запнулся, увидев моё лицо. — А где Аня?


— Ушли, — ответил Бьорн за меня. — Забрали.


Серёга выругался, опустил голову. Помолчал, потом сплюнул кровью.


— А Матвей?


— Мёртв.


Он потёр лицо грязной ладонью и, ничего не сказав, отошёл.


А я стоял и смотрел на догорающие дома.


Где-то там, в центре города, в этой чёрной башне, была моя дочь. И я пойду за ней. Хоть сквозь землю. Хоть сквозь ад.


Бьорн тронул меня за плечо.


— Пошли, брат. Сначала надо людей в порядок привести. А завтра... завтра пойдём.


— Сегодня, — сказал я.


— Сегодня уже не успеем. — Он покачал головой. — Ночь, маги, охрана. Там стена. Туда надо с умом идти, а не с голой жопой.


Я хотел возразить, но понял, что он прав. Умереть можно в любой момент. Если я хочу забрать Аню, то должен собраться и забыть своё отчаяние.


— Ладно, — сказал я. — Завтра.


— Завтра, — кивнул Бьорн. — Обещаю.


Интерлюдия: Плен


Она проснулась от тишины.


Не от звука — от его отсутствия. Дома, в подвале, всегда было шумно: храпел Бьорн, потрескивала печка, ветер выл в разбитых стёклах верхних этажей. А здесь — ничего. Только собственное дыхание и гул в ушах, как после долгого крика.


Аня открыла глаза.


Потолок был белым. Чистым, ровным, без трещин и пятен плесени. Таким белым, что глаза заслезились. Она зажмурилась, потом снова открыла — медленно, привыкая.


Комната оказалась маленькой, но не страшной. Кровать, на которой она лежала, была застелена настоящим бельём — мягким, пахнущим чем-то цветочным. Рядом стоял столик с графином воды и чашкой. На подоконнике — горшок с живым цветком. Настоящим, зелёным.


Аня села. Голова кружилась, в висках стучало. Она поднесла руку ко лбу и нащупала там что-то — тонкий обруч, плотно обхватывающий голову. Металл был тёплым, почти горячим.


— Не снимай, — раздался голос.


Она вздрогнула и обернулась.


В кресле у двери сидел человек. Старый, седой, в белом костюме. Он смотрел на неё спокойно и даже вроде бы ласково. На столике рядом с ним стояла чашка с дымящимся чаем, и пар вился в воздухе.


— Кто вы? — спросила Аня. Голос сел, получился хриплым, чужим.


— Меня зовут Кречет, — сказал человек. — А ты Аня, я знаю. Твой папа тебя так называет. Папа Макс.


— Где папа?


— Пока не здесь. — Кречет сделал глоток чая, не торопясь. — Но он идёт. Я знаю. Он сильный, твой папа.


Аня молчала, сжимая в руках край одеяла. Одеяло было мягким, тёплым, совсем не таким, как их колючее, из старого ватника. Она думала об олене — статуэтка осталась там, в подвале. Или её забрали? Она не помнила.


— Ты боишься, — сказал Кречет. Не спросил — утвердил. — Это нормально. Но бояться нечего. Пока ты здесь, с тобой ничего не случится.


— А что случится потом? — спросила Аня. Голос её дрожал, но она старалась говорить твёрдо. Папа учил: не показывай страх.


Кречет улыбнулся. Улыбка у него была грустная, почти человеческая.


— Ты умная девочка, — сказал он. — Это хорошо. Это облегчает разговор. Ответь мне: ты знаешь, почему мир стал таким?


Аня подумала. Папа говорил про Сдвиг. Про то, что реальности столкнулись. Про магию, которая сломала всё.


— Сдвиг, — сказала она.


— Да. — Кречет кивнул. — Сдвиг. Миры столкнулись, и наш мир… он заболел. Ты видела, что там, снаружи? Развалины, грязь, смерть. Люди жрут друг друга, чтобы выжить. Дети умирают от голода. А те, кто выживает, часто становятся хуже зверей.


Он помолчал, глядя в окно. Аня проследила за его взглядом — там было серое небо, такое же, как дома. Но отсюда, с высоты, оно казалось чужим.


— Я хочу это исправить, — сказал Кречет. — Я хочу сделать мир снова чистым. Таким, каким он был. Или даже лучше.


— Зачем тогда вы забрали меня? — спросила Аня. — Я же маленькая. Я не умею ничего.


— Ты умеешь. — Кречет посмотрел на неё, и в глазах его мелькнуло что-то странное — то ли печаль, то ли голод. — Ты особенная, Аня. Ты чувствуешь магию. Твоя статуэтка — она живая из-за тебя. Таких детей, как ты, мало. Очень мало. Вы — ключ.


— Ключ к чему?


— К новому миру. — Кречет встал, подошёл к окну. — Представь: чистое небо, зелёная трава, дома, где никто не боится. Дети бегают, играют, учатся. Мамы не плачут. Папы не уходят на охоту и не возвращаются мёртвыми.


Он обернулся. Лицо его было спокойным, но глаза… глаза горели.


— Я могу это сделать. Но для этого нужна энергия. Много чистой энергии. Энергии таких, как ты.


— Вы хотите меня убить? — спросила Аня прямо.


Кречет замер. Потом покачал головой.


— Нет. Не убить. Использовать. Это не больно, обещаю. Ты просто уснёшь. А когда проснёшься… — он запнулся. — Когда всё закончится, тебе будет хорошо. Всем будет хорошо.


— А папа? — спросила Аня. — Он тоже будет в новом мире?


Кречет долго молчал. Потом сел обратно в кресло, взял чашку, но пить не стал — просто держал в руках, глядя на пар.


— Твой папа… он сильный. Он прошёл через многое. Но он — часть старого мира. Старой крови. Старой боли. — Кречет говорил медленно, будто сам сомневался в словах. — В новом мире для него может не найтись места.


— Значит, вы убьёте и его.


— Я не хочу убивать, Аня. — Кречет вдруг посмотрел ей прямо в глаза, и в первый раз за разговор она увидела в них что-то живое. Не холодный расчёт — усталость. Огромную, вековую усталость. — Я хочу спасти мир. Но чтобы спасти мир, иногда приходится жертвовать. Ты ещё маленькая, ты не понимаешь.


— Я понимаю, — сказала Аня. Голос её не дрожал. — Вы хотите сделать хорошо, но делаете больно. Папа говорит: дорога в ад вымощена добрыми намерениями.


Кречет усмехнулся — криво, невесело.


— Умный у тебя папа. Хороший папа. — Он поставил чашку и встал. — Отдыхай. Завтра будет долгий день.


— А если папа придёт? — спросила Аня.


Кречет остановился у двери, не оборачиваясь.


— Если придёт — значит, так тому и быть. — Он помолчал. — Но я надеюсь, он не придёт. Потому что если он придёт, ему придётся выбирать. А выбор этот сломает его.


— Почему?


— Потому что он будет выбирать между тобой и миром. — Кречет обернулся. В глазах его снова была пустота, холодная и спокойная. — И какой бы выбор он ни сделал, ему не жить с этим дальше.


Дверь закрылась.


Аня осталась одна.


Она сидела на кровати, сжимая одеяло, и смотрела на дверь. За стеной раздался детский плач. Аня прислушалась, но больше ничего не услышала. Потом она перевела взгляд на окно, на серое небо за стеклом.


— Папа придёт, — сказала она вслух. Тихо, но твёрдо. — Он всегда приходит.


И почему-то в это верилось.


Даже здесь, в белой чистой комнате, в плену у человека, который хотел спасти мир ценой её жизни.


---


Она легла, натянула одеяло до подбородка. Оно пахло цветами, но сквозь этот запах ей чудился другой — яблочный, папин. Тот, который остался в старом шампуне с единорогом.


— Яблоко, — прошептала она. — Папа, ты помнишь, я просила яблоко?


Никто не ответил. Только ветер стучал в стекло, и где-то далеко, внизу, гудели механизмы.


Аня закрыла глаза.


И сквозь сон ей показалось, что кто-то рядом. Тёплый, надёжный. То ли олень, то ли папа, то ли просто надежда.


---


Часть вторая: Путь через ад


Глава 4. Рынок смерти


Утром мы уходили.


Община собиралась в лес, к гномам. Серёга, перевязанный, хмурый, командовал погрузкой. Раньше он был инженером крупного строительного холдинга, строил целые жилые комплексы, стадионы, мосты. А теперь он ремонтирует генератор и считает, что влезет в телеги, что взять с собой, а что оставить. Женщины плакали, дети жались к матерям.


Аня ушла. В смысле — её не было. Только пустота, которая теперь всегда будет со мной.


Перед уходом я зашёл в подвал Матвея. Поднял с пола статуэтку оленя. Она была холодная, тёмная, мёртвая почти. Я сунул её в карман — на всякий случай. Металл неприятно холодил бедро.


— Она жива, — сказал я ей. — Я знаю. И ты знаешь.


Олень молчал. Но когда я спрятал его в карман, мне показалось — или действительно? — слабое, едва заметное тепло.


— Макс! — позвал Бьорн. — Пора.


Я вышел.


Колонна двинулась в лес. Люди, телеги, дети, тощие коровы и козы. Всё, что осталось от общины. Скрип колёс, плач детей, редкие окрики мужчин.


Мы с Бьорном стояли и смотрели им вслед, пока последняя телега не скрылась за деревьями.


— Ну что, брат? — спросил гном, поправляя «Клык» на плече. — Пошли в центр ада?


— Пошли.


Я проверил автомат. Девяносто семь патронов. Пополнил запас из трофеев. Магазины тяжёлые, полные. Хорошо.


— Мы её найдём и заберём, — сказал я.


— Без вариантов, — ответил Бьорн.


И мы двинулись в сторону развалин.


---


Город встречал нас тишиной и запахом тления.


Чем дальше мы уходили от окраины, тем плотнее становилась тишина. На окраинах ещё теплилась жизнь — люди, общины, костры. А здесь, в спальных районах, была только смерть.


Многоэтажки стояли вдоль улиц, как надгробья. Стёкла выбиты, балконы обрушились, фасады покрыты копотью пожаров. Машины на дорогах сгнили до состояния ржавых скелетов. Я провёл рукой по капоту одной — пальцы провалились сквозь ржавчину, внутри было пусто.


Кое-где валялись человеческие кости, присыпанные пылью и мусором. Череп смотрел на нас пустыми глазницами, и я отвернулся.


— Красота, — прокомментировал Бьорн, оглядываясь. — Прямо как у меня на родине после нашествия драконов.


— У вас драконы были?


— А то. — Он сплюнул. — Твари летучие, жгли всё подряд. Мы их потом из арбалетов отстреливали. Я лично трёх завалил.


— Врёшь.


— Ну, двух. — Он усмехнулся. — Одного точно. Мелкий был, правда, с собаку размером. Но летал.


Мы шли по проспекту, держась ближе к стенам. Бьорн нёс «Клык» на плече, я сжимал автомат. Глаза рыскали по окнам, дверным проёмам, тёмным подворотням. Каждый тёмный угол мог таить смерть.


Проходя мимо большого здания, я обратил внимание на игрушки, всё ещё стоявшие в выбитой витрине. Куклы, плюшевые мишки... Серые от пыли, с выцветшими глазами, они смотрели на пустую улицу. У одной куклы оторвана рука, у другой — вырваны волосы.


Бьорн остановился, снял одного мишку, отряхнул. Из него посыпалась труха.


— У моего Тора такой был, — сказал он тихо. — Маленький, коричневый. Он с ним спал. — Гном постоял секунду, держа мишку в руках, потом аккуратно посадил обратно на витрину. — Пошли.


Я промолчал.


---


Мы уже больше часа пробирались по безлюдным улицам. Ноги гудели, в спину врезался лямками рюкзак.


— Долго ещё, как думаешь? — спросил я.


— До центра? — Гном прикинул, шевеля губами. — Если без приключений — дня два. С приключениями — никогда.


— Оптимист.


— Я реалист. — Он кивнул на развалины впереди. — Видишь? Рынок.


Я присмотрелся. Когда-то здесь был крытый рынок — огромное здание с арками, витражами и колоннами. Теперь от него остался только остов, заваленный мусором и битым кирпичом. Над центральным входом ещё висела вывеска, но буквы стёрлись, осталось только «...НОК».


— Обойдём? — спросил я.


— Не выйдет. — Бьорн показал рукой. — Слева — пустырь, открытое место. Если там кто засел — перестреляют как куропаток. Справа — жилые кварталы, там лабиринт, можно заблудиться на неделю. А через рынок — напрямую.


— Значит, через рынок.


Мы двинулись к зданию.


---


Внутри было темно, сыро и пахло гнилью. Свет пробивался сквозь дыры в крыше, рисуя на полу причудливые узоры. Ржавые прилавки, перевёрнутые тележки, кучи тряпья и костей. Под ногами хрустело — то ли стекло, то ли мелкие кости.

Сразу около входа валялась перевернутая детская коляска. Бьорн посмотрел на нее и молча отвернулся.


— Как думаешь, чьи кости? — спросил я, кивая на груду в углу.


— Чьи угодно, — Бьорн пожал плечами. — Людские, эльфийские, гномьи... Не разберёшь. Все в гробу одинаковые.


Мы прошли вглубь. Тишина здесь была какая-то ватная, давящая на уши. Даже шаги звучали глухо, будто мы шли по войлоку. Воздух стоял неподвижно, тяжёлый, спёртый.


И вдруг эта тишина взорвалась.


Из-за прилавка вылетела фигура — человек, если это можно было назвать человеком. Огромный, под два метра, в рваной одежде, с лицом, наполовину сгнившим, с безумными глазами и ломом в руках. Он заревел и бросился на нас.


Я вскинул автомат, но Бьорн меня опередил. Он просто ткнул «Клыком» в морду нападающему — как копьём. Ствол упёрся в лицо, и гном нажал на спуск.


Грохот в закрытом помещении был такой, что у меня заложило уши. Голова мужика исчезла — просто исчезла, разлетевшись красным облаком. Тело ещё бежало по инерции несколько шагов, а потом рухнуло, забрызгав кровью прилавки. Кровь была тёмной, почти чёрной — старая, неживая.


— Твою мать! — заорал я, оглушённый. — Предупреждать надо!


— А чего предупреждать? — Бьорн уже перезаряжал «Клык». — Он же не спрашивал, кто мы и откуда.


Из темноты донеслись крики. Много криков. Со всех сторон.


— Кажись, мы разбудили соседей, — философски заметил гном.


— Валим!


Мы рванули вперёд, к выходу, который виднелся в конце зала. Но оттуда уже лезли новые твари. Десятки. Они выползали из-за прилавков, из подвалов, с верхних ярусов. Мутанты, отказники, те, кого магия сломала, но не убила. Безумные, голодные, злые. Глаза горели в темноте, как угли.


— Назад! — крикнул я.


Мы развернулись и побежали обратно, но и там уже была толпа.


— В угол! — заорал Бьорн. — В угол, спиной к стене!


Мы вжались в угол между двумя прилавками. Я дал очередь по ближайшим — трое упали, забрызгав пол кровью. Но остальные лезли, переступая через трупы. Я слышал их дыхание — хриплое, свистящее, нечеловеческое.


— Держись! — рявкнул гном и пальнул из «Клыка» в самую гущу.


Заряд картечи разорвал сразу четверых. Ошмётки полетели во все стороны, вспухая кровавым туманом. Но твари не останавливались.


Я стрелял короткими очередями, отсекая их по три патрона. Один, второй, третий... Они падали, но на их место лезли новые. Руки уже дрожали от напряжения, ствол нагрелся.


— Долго не продержимся! — крикнул я, перезаряжая.


— Знаю! — Бьорн отбивался «Клыком» как дубиной, круша черепа направо и налево. — Думай!


Я огляделся сквозь кровавую пелену. Увидел железную лестницу на второй этаж, ведущую к пролому в стене.


— Туда! — крикнул я, показывая. — Прикрывай!


Мы рванули к лестнице. Я бежал первым, стреляя по тварям, выросшим на пути. Бьорн прикрывал спину, молотя «Клыком» по головам. Я слышал, как хрустят черепа, как визжат твари.


Лестница. Ступени. Я взлетел наверх, развернулся, дал очередь по преследователям. Бьорн вскарабкался следом, тяжело дыша.


— Давай! — заорал он, и мы побежали по галерее второго этажа.


Внизу ревела толпа. Они лезли по лестнице, карабкались по стенам, как мухи.


Пролом. Узкий, но пролезть можно. Я проскочил первым, Бьорн за мной. Сзади заскрежетали когти по камню.


— Закрывай! — крикнул я.


Мы навалились на ржавый стеллаж, стоящий у стены, и опрокинули его на пролом. Грохот, пыль — и вот уже проход завален грудой металла.


Твари бились с той стороны, выли, скреблись, но пролезть не могли.


Мы сползли по стенке, тяжело дыша. Я посмотрел на Бьорна — весь в крови, своей и чужой, с разбитой губой, но целый. Грудь ходила ходуном, он хватал воздух ртом.


— Живой? — спросил я.


— А то, — он сплюнул кровью. — Что мне сделает кучка сраных зомби.


Я отсоединил рожок и проверил остаток патронов. Одиннадцать штук. Треть магазина.


— Маловато, — сказал я.


— Нормально. — Бьорн похлопал по «Клыку». — У меня ещё четыре выстрела. И пять в «Громе». Если встретим кого — поздороваемся.


За стеной выли твари. Где-то далеко слышались новые крики.


— Надо уходить, — я поднялся. — Пока они не нашли обход.


— Ага. — Гном встал, кряхтя. — И помыться бы не мешало. А то я как с бойни. Хотя, по сути, так и есть.


Мы двинулись дальше по галерее, в обход рынка. Сзади ещё долго слышался вой, но он стихал.


Впереди был новый день. Новая кровь. Новая дорога.


---


### Глава 5. Промзона — Охотничьи угодья


Мы выбрались из рынка через какой-то подвал, заваленный гнилыми ящиками и крысиным дерьмом. Бьорн шёл первым, освещая дорогу зажигалкой, и матерился каждый раз, когда наступал в очередную кучу. Вонь стояла невыносимая — кислая, въедливая.


— Ненавижу крыс, — бурчал он, отплёвываясь. — Твари мерзкие. В детстве меня одна укусила, когда я спал в амбаре. С тех пор я их всех ненавижу.


— Ты спал в амбаре?


— Ну да. — Он сплюнул. — У нас в клане было принято: пацанов отправлять на месяц в поле, чтобы самостоятельности учились. Я тогда думал, что это самое хреновое наказание в жизни. Теперь бы согласился на амбар. И даже на крыс.


Мы выбрались наружу через пролом в стене. Солнце уже поднялось выше, но свет оставался серым, мутным — то ли тучи, то ли дым от дальних пожаров.


— Где мы? — спросил я, оглядываясь.


Бьорн покрутил головой, сверяясь с картой в памяти. Губы его шевелились — считал шаги, прикидывал направление.


— Промзона, — сказал он. — Бывшие заводы, склады, фабрики. До центра отсюда часа три ходу, если напрямую. Но напрямую мы не пойдём.


— Почему?


— Потому что там, — он ткнул пальцем в сторону торчащих труб, — охотничьи угодья магов. Они здесь людей ловят.


— Откуда знаешь?


— Гномья разведка. — Он хитро прищурился. — У меня тут сородичи шастают. Рассказывали, что маги молодёжь сюда привозят, чтобы тренировались. На живых мишенях.


— Весело. — Я попробовал соотнести свои возможности с задачей. Одиннадцать патронов. Маловато для охоты на охотников.


— Ага, — Бьорн покачал головой. — Но у них развлечения, а у нас — работа. Пошли, брат. Тут недалеко.


Мы двинулись вдоль забора из ржавой сетки, за которой тянулись ряды каких-то цехов. Пахло химией, гарью и ещё чем-то сладковато-тошнотворным — то ли гниль, то ли сладкий дым. Запах въедался в одежду, в волосы, в кожу.


— Чем воняет? — спросил я, морщась.


— Трупами, — спокойно ответил Бьорн. — И магией. Тут часто охотятся, так что запах въелся.


— Трупы магией не пахнут.


— Эти пахнут. — Он кивнул в сторону забора. — Вон, видишь?


Я присмотрелся. За сеткой, метрах в пятидесяти, лежало что-то, отдалённо напоминающее человека. Только чёрное, обугленное, с руками, вывернутыми в странные стороны.


— Луч поработал, — прокомментировал Бьорн. — Видишь, ожог характерный. Светом жжёт, мясо аж плавится.


— Откуда ты знаешь?


— Видел уже. — Он сплюнул. — На той неделе наших двое так попались. Хорошие были гномы, опытные. А эти щенки магические их зажарили, как цыплят.


Я промолчал. Что тут скажешь?


---


Мы шли ещё минут двадцать, держась в тени цехов и развалин. Бьорн вёл уверенно, ориентируясь по каким-то только ему понятным приметам — царапинам на стенах, кускам арматуры, воткнутым в землю под особым углом.


— Тут наши метки оставляют, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Чтобы сородичи знали, куда идти, а куда не соваться.


— А куда не соваться?


— Туда, где маги.


— А мы куда идём?


— Туда, где маги. — Он осклабился. — Но мы не соваться, мы посмотреть.


— Зачем нам смотреть на магов?


— Смотреть, как они охотятся. — Гном стал серьёзным. — Надо знать врага, брат. Чем дышат, как двигаются, где слабые места. Потом легче убивать будет.


Я кивнул. Логика железная.


Мы поднялись на второй этаж полуразрушенного цеха, заваленного ржавыми станками. Бьорн показал на окно, затянутое грязной плёнкой.


— Отсюда видно.


Я выглянул.


Перед нами расстилалась огромная территория бывшего завода. Цеха, трубы, эстакады, ржавые цистерны. Асфальт вспучился и пошёл трещинами. Через трещины пробивалась трава и редкие кусты. В центре, на расчищенной площадке, стояла группа людей.


Точнее, не людей. Магов.


Их было трое. Молодые, лет по шестнадцать-семнадцать. Один парень, две девчонки. Все в хорошей одежде — куртки, джинсы, ботинки. Сытые, холёные, с лицами, на которых написано чувство превосходства. Они стояли, расслабленно переговаривались, и улыбались.


А вокруг них, по кругу, бегали люди.


Человек пять. Взрослые мужики, женщины. Они метались по площадке, пытаясь укрыться за редкими обломками, а маги развлекались.


Парень — высокий, светловолосый — вскинул руку, и из его пальцев вырвалась струя огня. Мужик, бежавший справа, вспыхнул, заорал, заметался по земле. Огонь пожирал его быстро — кожа лопалась, жир плавился, через минуту он уже не кричал, только дёргался в агонии. Запах горелого мяса долетел даже до нас.


— Пирокинетик, — прокомментировал Бьорн. — Слабый пока, на три метра бьёт, не больше.


Девчонка с чёрными волосами засмеялась и махнула рукой. Одну из женщин подняло в воздух и швырнуло об стену. Треск костей был слышен даже здесь. Женщина упала и не шевелилась.


— Телекинез, — кивнул гном. — Тоже слабая. Сильный бы сразу размазал, а эта просто кидает.


Вторая девчонка, рыжая, стояла в стороне и просто смотрела. Не участвовала. Наблюдала. Лицо у неё было спокойное, даже скучающее.


— А эта кто? — спросил я.


— Не знаю, — Бьорн прищурился. — Может, ментат. Может, просто зритель.


На площадке осталось трое людей. Мужик в промасленной куртке, молодая женщина с мальчиком лет десяти и ещё один мужик, пожилой, с седой бородой.


Парень-пирокинетик подошёл к мужику в куртке, ткнул в него пальцем. Тот замер, сжался.


— Беги, — сказал парень. Голос у него был звонкий, мальчишеский, но с такими интонациями, от которых у меня внутри всё перевернулось. — Давай, беги, я дам фору.


Мужик рванул. Парень подождал секунду, потом лениво вскинул руку. Огненная струя достала бегущего в спину. Он упал, заорал, попытался ползти, но кожа уже горела, плавилась.


Парень засмеялся.


— Сука, — выдохнул я, сжимая автомат. — Сука мелкая.


— Погоди, — Бьорн положил руку мне на плечо. — Рано.


Девчонка-телекинетик подошла к женщине с мальчиком. Женщина заслонила ребёнка собой, что-то закричала — слов не разобрать, но смысл ясен.


— А это моё, — сказала девчонка. — Не трогай.


— А что ты с ними сделаешь? — спросил парень.


— Поиграю.


Она подняла руку, и женщина взлетела в воздух. Мальчик закричал, бросился к матери, но его отбросило невидимой силой. Он упал, разбил лицо в кровь.


Женщина барахталась в воздухе, пыталась вырваться. Девчонка крутила её, как куклу, то поднимая выше, то бросая вниз, останавливая в сантиметре от земли.


— Отпусти её! — заорал мальчик, вскакивая.


— А ты кто такой, чтобы мне указывать? — девчонка повернулась к нему.


Я уже не мог смотреть. Вскинул автомат.


— Стоять! — рявкнул Бьорн, дёрнул меня вниз. — Ты что творишь?!


— Ты их сейчас положишь троих, если повезёт. — Он зажал своей лапой мою руку. — А если не повезёт — они тебя поджарят, и Аня останется без отца. Думай, брат!


Я дёрнулся, но он держал крепко. Пальцы его впились мне в руку, оставляя синяки.


— Смотри! — он кивнул на площадку. — Смотри и запоминай.


Я посмотрел.


Девчонка играла с женщиной. Подбросила высоко-высоко — метров на десять. Женщина закричала, забилась. Потом девчонка разжала хватку.


Женщина упала.


Звук удара был страшный. Мокрый, тяжёлый, с хрустом. Она лежала неподвижно, раскинув руки, и из-под головы растекалась тёмная лужа.


Мальчик закричал. Рванул к матери, упал рядом, затряс её за плечо.


— Мама! Мама!


Девчонка смотрела на это с лёгкой улыбкой.


Парень-пирокинетик подошёл к пожилому мужику с бородой.


— А ты старый, — сказал он. — С тобой неинтересно. Ты быстро сдохнешь.


— Пошёл ты, щенок, — спокойно ответил мужик. Голос у него был твёрдый, не дрожал. — Я на войне был. Я таких, как ты, в плен не брал.


Парень удивился. Потом разозлился.


— Щенок?! — заорал он. — Ты — пыль! Ты — ничто!


Он вскинул руку, готовясь поджечь мужика.


И в этот момент я увидел, как пожилой мужик выхватил из-за пазухи что-то блестящее и метнул в парня.


Нож. Обычный кухонный нож.


Парень дёрнулся, но увернуться не успел. Лезвие вонзилось ему в плечо. Он заорал, схватился за рану. Огонь погас, не успев родиться.


— Ах ты тварь! — закричала девчонка-телекинетик и подняла мужика в воздух.


— Не убивай! — заорал парень, зажимая плечо. — Я сам хочу!


— Поздно, — девчонка сжала кулак, и мужика в воздухе скрутило. Кости затрещали, хрустнули. Он дёрнулся и затих.


Мальчик всё ещё сидел над матерью и плакал. Его никто не трогал. Игрушка на потом.


— Бьорн, — сказал я тихо. Голос у меня был спокойный. Слишком спокойный. — Я сейчас пойду туда и убью их. Ты со мной?


Гном посмотрел на меня долгим взглядом.


— А ты уверен, брат?


— Уверен.


— Тогда пошли. — Он передёрнул затвор «Клыка». — Только давай с умом. Я по огненному и той, что с силой. Ты по рыжей. И по охране.


— Тут охрана есть?


— А ты думаешь, они одни? — он кивнул в сторону. Я присмотрелся и увидел двоих с автоматами, стоящих у входа в цех. Обычные наёмники, не маги. Смотрят на развлечения, ухмыляются. Один даже сигарету прикурил, наблюдая за представлением.


— Вижу.


— Значит, так. — Бьорн зашептал, быстро и чётко. — Я с «Клыком» по магам. Сначала по огненному — он раненый, легче будет. Потом по телекинетику. Рыжую не трону — может, ментат, может, ещё что. Ты по ней смотри. И по охране.


— А мальчик?


— Мальчик... — Бьорн вздохнул. — Если успеем, вытащим. Если нет — он хотя бы умрёт свободным, а не в лаборатории Кречета.


Я кивнул.


— Погнали.


---


Мы спустились с цеха и двинулись в обход, прячась за ржавыми конструкциями. Бьорн шёл первым, ступая удивительно тихо для его веса. Я следом, стараясь не дышать, не шуметь. Под ногами хрустел щебень, но мы двигались медленно, осторожно.


Они нас не ждали. Кому придёт в голову, что какая-то «пыль» сунется на охотничью поляну?


Мы вышли на позицию метрах в тридцати от площадки. Отсюда было видно всё.


Парень сидел на обломке бетона, зажимая плечо. Кровь текла между пальцев, он морщился, но не кричал — гордость не позволяла. Девчонка-телекинетик стояла рядом, смотрела на мальчика, который всё ещё сидел над трупом матери.


— Эй, мелкий, — позвала она. — Иди сюда.


Мальчик не ответил. Просто сидел и смотрел в одну точку.


— Глухой, что ли? — она шагнула к нему.


— Лена, оставь его, — лениво сказала рыжая. — Скучный он.


— Не скучный. — Девчонка наклонилась, схватила мальчика за волосы, подняла голову. — Смотри на меня, мелочь.


Мальчик посмотрел. В глазах его была пустота. Такая пустота, которая бывает только у тех, кто всё потерял.


— Страшно? — спросила девчонка. — Хочешь к маме?


Мальчик молчал.


— А пойдёшь?


Она засмеялась и отшвырнула его в сторону. Мальчик упал, ударился головой о камень и затих.


— Бьорн, — прошептал я. — Пора.


— Пора.


Гном поднял «Клык», прицелился.


— Эй, мелюзга! — крикнул он вдруг во весь голос. — А вы пробовали закуску покрупнее?


Все трое обернулись.


Бьорн нажал на спуск.


Грохот «Клыка» в промзоне прозвучал как удар грома. Снаряд, начинённый гвоздями и гайками, ударил в парня-пирокинетика. Тот даже не успел вскрикнуть — его просто разорвало. Торс исчез в облаке красных ошмётков, ноги отбросило в сторону.


— Один! — заорал Бьорн, перезаряжая.


Девчонка-телекинетик взвизгнула и вскинула руки, пытаясь поймать нас в силовое поле. Но она была слабая, неопытная. Я уже бежал, стреляя на ходу.


Первая пуля ушла в молоко. Вторая попала ей в ногу. Она упала, заорала, попыталась ползти.


Третья пуля вошла в спину.


Четвёртая — в голову.


Она дёрнулась и затихла.


Охрана наконец очухалась и открыла огонь. Пули засвистели над головой, выбивая искры из ржавых конструкций. Я нырнул за бетонный блок, перезарядился.


— Бьорн! — крикнул я. — Охрана!


— Вижу! — рявкнул гном.


Он достал «Гром». Пять патронов. Ценный запас.


Первый выстрел разнёс ближайшего охранника — пуля калибра .500 Магнум попала ему в грудь и просто разорвала тело пополам. Кровь, кишки, ошмётки — всё смешалось в кровавую кашу.


Второй охранник побежал. Бьорн выстрелил ему в спину. Попал. От человека осталась только нижняя половина, верхняя разлетелась по стене.


— Чисто! — крикнул гном, пряча револьвер.


Осталась рыжая.


Она стояла и смотрела на нас. Не двигалась, не пыталась бежать или колдовать. Просто смотрела. Лицо её было спокойным, даже любопытным.


— Ты кто? — спросил я, выходя из-за укрытия.


— Я? — она усмехнулась. — Я никто. Я просто смотрела.


— Видел, как ты смотрела. — Я подошёл ближе. — Ты не колдовала.


— Не умею. — Она пожала плечами. — Я просто с ними хожу. За компанию.


— Зачем?


— А куда мне ещё? — в её голосе не было страха. Только усталость. — Дома нет. Родителей нет. А эти кормят.


Я смотрел на неё. Лет пятнадцать, не больше. Глаза взрослые, пустые. Одежда дорогая, но грязная — видимо, давно не меняла.


— Ты видела, что они делали? — спросил я.


— Видела.


— И тебе нормально?


— А что мне делать? — она вдруг разозлилась. — Убить их? Я не умею. Сбежать? Куда? К таким же, как вы? Чтобы вы меня убили за компанию?


Я молчал.


— Ты меня убьёшь? — спросила она прямо.


— Не знаю, — честно ответил я.


— Тогда я пойду. — Она развернулась и пошла в сторону цехов.


Бьорн вскинул «Клык», но я покачал головой.


— Пусть идёт.


— Она же расскажет!


— Пусть расскажет. — Я посмотрел на трупы магов. — Кречет и так узнает, что мы здесь. А эта... она просто ребёнок.


— Дети, которые смотрят, как убивают, — Бьорн сплюнул. — Тоже мне, невинные.


— Она не убивала.


— Молчала — значит, соглашалась.


— Может быть. — Я пошёл к мальчику. — Но стрелять в неё я не буду.


Мальчик был жив. Только ударился головой и отключился. Я поднял его, отнёс в тень, положил на траву. Он застонал, открыл глаза.


— Мама... — прошептал он.


— Мамы больше нет, — сказал я жёстко. — Но ты жив. Вставай.


Он смотрел на меня мутными глазами, не понимая.


— Ты кто?


— Я тот, кто убил тех, кто убил твою маму. — Я протянул руку. — Вставай. Надо идти.


Он взял меня за руку, поднялся. Рука у него была маленькая, холодная, вся в крови — своей или материнской. Взгляд у него был тусклый и остановившийся.

Я посмотрел на трупы магов, на останки охранников, на кровавое месиво вокруг, а потом на свои руки. Бьорн подошел и молча протянул мне свою флягу с водой. Я вымыл руки мальчика, потом свои. Мальчик зябко спрятал руки под мышками и спросил:


— Вы... вы их убили?


— Убили.


— Всех?


— Всех.


Он опять замолчал и отвернулся


— Тебя как зовут? — спросил я.


— Пашка.


— Слушай, Пашка. — Я присел перед ним. — Ты сейчас пойдёшь с нами. Мы выведем тебя к хорошим людям. Они отведут тебя туда, где безопасно. А когда все закончится — сам решишь, что тебе дальше делать. Но сначала надо выжить. Понял?


Он кивнул.


— А мама?


Я обернулся на труп женщины, лежащий в луже крови.


— Маму мы похороним. Потом. Когда вернёмся.


— Вы вернётесь?


— Если не сдохнем.


Бьорн подошёл, положил руку Пашке на плечо.


— Слушай, парень. У меня тоже детей убили. Или забрали — не знаю. Но я их ищу. И когда найду — убью всех, кто их тронул. А ты пока с нами. Научишься всякому. А потом решишь.


Пашка посмотрел на гнома, на меня, на трупы.


— Хорошо, — сказал он. — Я пойду.


Мы собрали трофеи. С магов почти ничего не взяли — одежда дорогая, но не по размеру, оружия у них не было, только амулеты какие-то. Бьорн забрал несколько штук — пригодятся. С охранников сняли автоматы, патроны, ножи.


— Тридцать семь патронов к «калашу», — доложил я, пересчитав. — Неплохо.


— У меня два выстрела в «Клыке» и три в «Громе», — Бьорн покачал головой. — Маловато.


— Добудем ещё.


Пашка стоял в стороне и смотрел, как мы обыскиваем трупы. Лицо у него было каменное. Только глаза бегали по телам, запоминая.


— Пашка, — позвал я. — Иди сюда.


Он подошёл.


— Держи. — Я протянул ему небольшой нож в ножнах, снятый с охранника. — На первое время. Резать хлеб, строгать палки. И если что — себя защитить. Но просто так не вынимай.


Он взял нож, покрутил в руках, и протянул мне обратно.


— Спасибо, мне не надо. Я не хочу никого убивать. Я просто хочу, что бы мама была жива.


— Пошли. — Бьорн махнул рукой. — Тут недалеко убежище наших. Там Пашку оставим, а сами дальше.


— А мама? — снова спросил мальчик.


— Вернёмся, — пообещал я. — Честно.


Он кивнул и пошёл за нами.


Промзона осталась позади. Впереди были холмы, где гномы устроили тайное убежище и где мы могли провести ночь.

---


Часть вторая: Путь через ад


Глава 6. Братский разговор


Убежище гномов оказалось старым бункером, врытым в склон холма за промзоной. Снаружи — груда камней и ржавая арматура, внутри — железная дверь, два поста с пулемётами и запах жареного мяса, от которого у меня желудок свело судорогой. Нас встретили трое. Коренастые, бородатые, с такими же, как у Бьорна, тяжёлыми взглядами. Один — седой, с нашивками на кожанке — вышел вперёд, оглядел нас с ног до головы.


— Бьорн, — сказал он басом, в котором чувствовалась вековая усталость. — Живой, значит.


— А ты думал, я так просто сдохну, Торин? — Бьорн шагнул к нему, они обнялись, стукнувшись лбами. Я слышал, как глухо столкнулись кости черепов — у гномов это, видимо, вместо рукопожатия. — Где все?


— Кто в разведке, кто на охоте. — Торин перевёл взгляд на меня, потом на Пашку. — Это кто?


— Люди. — Бьорн кивнул на мальчика. — Пашку надо пристроить. Его маму маги убили. На промзоне.


Торин помрачнел. Он провёл ладонью по лицу — я заметил, что пальцы у него скрючены, несколько фаланг отсутствуют. Старое увечье.


— Опять эти щенки резвятся? — Он злобно скривился. — Сколько их было?


— Трое. Двое магов, одна просто смотрела. И охрана двое.


— И вы их?


— А то. — Бьорн похлопал по «Клыку». Ладонь легла на ствол с какой-то особенной, почти интимной нежностью. — Больше не будут развлекаться.


Торин хмыкнул, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. Он кивнул на проход:


— Заходите. Поедите, отдохнёте. А парня мы пристроим.


---


Внутри бункер оказался больше, чем казался снаружи. Несколько комнат, вырубленных в скале, нары, печка, даже что-то вроде кухни. Пахло едой, табаком и гномами — специфический запах, смесь пота, металла и чего-то пряного, похожего на тмин. Стены были увешаны оружием, инструментами, какими-то амулетами. В углу тихо гудел генератор, от которого тянулись провода к тусклым лампочкам под потолком.


Нас накормили. Настоящей едой — мясо, хлеб, даже какие-то соленья. Я ел тушенку с железистым привкусом ржавчины от банки, не чувствуя голода, просто заталкивал в себя, чтобы не думать. Мясо было старым, с прожилками, и каждый кусок приходилось долго жевать. Я поймал себя на том, что считаю жевательные движения — двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять... Потом понял, что это от усталости, что мозг просто цепляется за любую ерунду, лишь бы не думать о главном.


Пашка сидел рядом, молча жевал, глядя в одну точку. Он держал ложку неправильно — сжимал в кулаке, как нож, и горбился над миской, словно защищал еду. Детдомовская привычка. Или та, что появляется, когда выживаешь на улице.


— Паш, — я тронул его за плечо. Пашка дёрнулся, едва не опрокинув миску. — Тихо. Тут останешься. Ненадолго. Потом мы вернёмся и заберём.


Он поднял на меня глаза. В них была не благодарность и не надежда — только холодное, взрослое понимание.


— А если не вернётесь?


— Вернёмся.


— Все так говорят. — Он снова уткнулся в тарелку. Ложка заскребла по дну, выуживая остатки. — Мама тоже говорила, что всё будет хорошо. А где она?


Я промолчал. Что тут скажешь? Я машинально потёр большим пальцем указательный — там, где от спускового крючка за ночь намяло мозоль. Кожа была сухая, чуть шелушилась. Надо будет смазать чем-нибудь, если найдём.


Бьорн сидел рядом, хлебал из миски парящую похлёбку и косился на нас. Он делал это не специально — просто гномы всегда наблюдают краем глаза, даже когда заняты делом. Привычка старого разведчика.


— Торин, — позвал он, не оборачиваясь. — Присмотришь за парнем?


— Присмотрим, я же сказал, — кивнул седой. Он сидел в углу и точил нож — длинный, с широким лезвием. Камень скользил по металлу с мерным шипящим звуком. — Не впервой.


Пашку увели в другую комнату. Он обернулся на пороге, посмотрел на меня долгим взглядом, но промолчал.


— Тяжёлый пацан, — заметил Торин, когда дверь закрылась. — С таким грузом долго не живут.


— Поживёт, — отрезал я. — Я ему обещал. И у него есть зачем.


— Ну-ну. — Торин пожал плечами и снова заскреб ножом по камню. — Ладно, отдыхайте. Утром проводим.


---


Мы вышли наружу, когда уже стемнело. Бьорн закурил, протянул мне пачку. Я взял сигарету, повертел в пальцах. Фильтр был влажным — гном, видимо, держал пачку у груди, и та отпотела от тепла тела. Я сунул сигарету в рот, прикурил от его трофейной зажигалки. Щелчок колёсика, запах бензина, огонь.


Ночь была холодная, звёздная. Где-то далеко полыхали зарницы — то ли грозы, то ли магия, то ли просто пожары. Ветер тянул с востока, принося запах гари и ещё чего-то химического, отчего першило в горле.


Мы сидели на камнях у входа, курили и молчали. Бьорн снял правую перчатку и машинально поглаживал ствол «Клыка», лежащего на коленях. Большим пальцем он водил по вмятинам на прикладе — следам давних боёв. Каждую вмятину, казалось, он помнил лично.


Я смотрел на звёзды и думал об Ане. Где она сейчас? Что с ней? Я представил её лицо, и внутри всё сжалось. Я затянулся поглубже, чтобы перебить это чувство табаком. Не помогло. Тогда я сосредоточился на сигарете — как тлеет бумага, как пепел удлиняется и вот-вот упадёт. Я стряхнул его, и ветер унёс серые хлопья в темноту.


— Брат, — сказал Бьорн после долгого молчания. — Мы её выручим. Не грузись, выдохни, подумай о хорошем.


Я усмехнулся. Уголком рта, криво. Пепел упал на куртку, я стряхнул его — уже раздражённо.


— О чём, например?


— Ну, мы живы. Пацан спасён. Трофеи взяли. — Он выпустил дым в небо, и тот смешался с паром от дыхания. — По гномьим меркам, день удался.


— По человечьим — нет.


— Это почему?


— Потому что мы убили детей, Бьорн.


Гном поперхнулся дымом, закашлялся. Сигарета выпала из пальцев, он подхватил её, обжёгся, выругался.


— Чего?


— Те маги. Им лет по шестнадцать было. Дети.


Бьорн посмотрел на меня. В темноте его глаза блеснули — отсветом звёзд или собственным огнём. Он глубоко затянулся, помолчал, собираясь с мыслями. Пальцы его, всё ещё державшие сигарету, чуть подрагивали — мелкая, едва заметная дрожь.


— Дети, которые жгли людей живьём, — сказал он наконец. Голос звучал глухо, без обычной хрипотцы. — Дети, которые швыряли женщину об стену, пока она не разбилась. Дети, которые смотрели, как мужик горит, и смеялись. Ты это называешь детьми?


Я молчал. Сигарета догорела до фильтра, я бросил её на землю и придавил каблуком. Земля под ногой была холодной и немного влажной. Я надавил сильнее, чувствуя, как край подошвы вминается в грунт.


— Знаешь, Макс, — Бьорн заговорил снова, и в голосе его появилась та особенная, тягучая интонация, с какой старики рассказывают притчи. — У моего народа есть поговорка: «Если змея кусает — не важно, сколько ей лет. Важно, что у неё есть зубы».


— Они не змеи. Они люди.


— Были. — Он сплюнул, и плевок тяжело шлёпнулся о камень. — Пока не получили магию. А теперь они твари. Такие же, как эльфы в лесу. Или хуже.


Я достал новую сигарету, прикурил. На этот раз зажигалка чиркнула не сразу — пришлось провернуть колёсико дважды. Бьорн молча протянул мне флягу. Я сделал глоток. Вода была холодной, почти ледяной — видимо, держал снаружи, на ветру. Обожгло горло, но помогло.


— Бьорн, — спросил я, глядя на звёзды. — А ты своих детей вспоминаешь?


Он замер. Я видел краем глаза, как его рука, тянувшаяся к сигарете, остановилась на полпути. Застыла в воздухе. Потом медленно опустилась на колено.


Долгое молчание. Такое долгое, что я уже решил — не ответит.


— Каждый день, — сказал он наконец. Голос сел, стал хриплым, как старая дверная петля.


— Расскажи.


Он повернулся ко мне. В темноте его глаза блестели — то ли от звёзд, то ли от того, чего гномы никогда не позволяют себе показывать.


— Зачем?


— Затем, что я хочу знать, с кем иду в центр ада.


Он помолчал, потом вздохнул тяжело, со свистом. Достал новую сигарету, прикурил. Руки дрожали — теперь это было видно отчётливо. Он спрятал зажигалку в карман, и я слышал, как металл звякнул о металл — там, видимо, лежало ещё что-то.


— Ладно, брат. Слушай.


---


— Звали их... — Он затянулся, выпустил дым. Пауза. — Старшую — Ильза. Двенадцать лет было. Вся в меня — упрямая, борзая, вечно лезла куда не надо. Я ей как-то сказал: «Не лазь на ту скалу, упадёшь». Так она подождала, пока я усну, и полезла. Упала, руку сломала. Врать не умела — сразу раскололась. Хельга, жена, меня потом пилила неделю: «Ты ей пример подаёшь, ты такой же упрямый».


Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Он провёл ладонью по лицу, будто смахивая что-то. Потом достал из-за пазухи флягу — уже не с водой — открутил крышку, сделал глоток. Протянул мне. Я покачал головой.


— Средняя — Грета, десять. Тихая, книжки любила читать. У нас в посёлке библиотека была — ну, пара полок с книгами, которые люди притащили. Она все перечитала, некоторые по два раза. Я ей говорил: «Дочка, ты бы лучше на воздух вышла, вон Ильза бегает». А она: «Папа, в книгах целый мир, зачем мне ещё один?»


Он снова замолчал. Сигарета догорела, обожгла пальцы. Он не сразу это заметил, потом выругался, бросил окурок, растёр подошвой.


— А младший — Тор, семь лет. Меч деревянный постоянно таскал, который я ему вырезал. Воевать учился. — Бьорн полез за пазуху, долго шарил там, потом достал что-то. Протянул мне.


Деревянный меч. Маленький, грубой работы, с обгоревшим краем. Но на рукояти были вырезаны буквы — детским, неровным почерком: «Тор».


Я взял его в руки. Дерево было тёплым — от тела Бьорна, от его тепла. Я провёл пальцем по буквам, чувствуя неровности детских порезов. Лёгкий. Почти невесомый. И такой тяжёлый одновременно.


— Он сам вырезал, — сказал Бьорн. Голос у него сел совсем, превратился в хриплый шёпот. — Учился буквы писать. Хотел мне подарок сделать. А я тогда с охоты пришёл, уставший, злой... отмахнулся: «Потом, сынок, дай отдохнуть». Он расстроился, ушёл. А потом...


Он не договорил. Закурил новую сигарету — пальцы уже не дрожали, но двигались как-то замедленно, будто через силу.


Я вертел меч в руках. Вспомнил, как сам учил Аню писать. Она выводила буквы в тетрадке, и у неё не получалась «А». Она злилась, плакала, потом сказала: «Папа, а можно я просто нарисую яблоко? Там тоже буква "А"». Я засмеялся, и она засмеялась.


— И что ты думаешь? — спросил я, возвращая меч.


— Думаю, что их забрали. — Он спрятал меч обратно за пазуху, застегнул куртку. Движения были медленными, почти ритуальными. — Маги. Или те, кто с ними. Следов борьбы не было — значит, либо магия, либо договорились. А гномы с магами не договариваются.


— Может, они живы?


— Может. — Он посмотрел на звёзды. В его глазах отражался свет далёких миров. — Я ищу. Уже давно ищу. Был у эльфов — нет. Был у людей — нет. Был в других общинах, в лесах, в развалинах. Ни следа.


— А здесь, в городе?


— Здесь, говорят, Кречет детей собирает. — Он сжал кулак. Костяшки побелели, кожа натянулась до треска. — Для своих опытов. Если мои там... я их вытащу. Или умру.


— Мы вытащим, — поправил я.


Он посмотрел на меня долгим взглядом. Хотел что-то сказать, но промолчал. Вместо этого протянул флягу. На этот раз я взял. Сделал глоток — обжигающая жидкость прокатилась по горлу, оставляя след. Водка. Плохая, палёная, но крепкая.


— Ты своих ищешь. Я своих. — Я кивнул в сторону бункера. — А Пашка теперь тоже наш. Так что мы команда.


— Команда... — Бьорн усмехнулся. Усмешка вышла невесёлой, но в глазах затеплилось что-то. — Гном, мужик и пацан-сирота. Бойцы невидимого фронта.


— Ага. — Я тоже усмехнулся, почувствовав, как отпускает напряжение в плечах. — Как в каком-то несмешном анекдоте.


— Несмешном? — Он хмыкнул. — Нормальный анекдот. Заходят как-то гном, человек и сирота в бар. Бармен спрашивает: «Что будете?» Гном говорит: «Пиво и чтобы мои дети нашлись». Человек говорит: «Пиво и чтобы моя дочь спаслась». А сирота говорит: «Пиво и чтобы мне дали поспать спокойно». Бармен наливает им пиво и говорит: «А мне бы клиентов поменьше, а то работать заебало».


Я засмеялся. Коротко, хрипло, неожиданно для себя самого.


— Ты это сейчас придумал?


— Нет, это народный гномий фольклор. — Он довольно осклабился, и впервые за вечер улыбка его была настоящей. — Мы, гномы, вообще весёлые, просто повода не было.


Мы помолчали. Где-то в бункере загудел генератор громче обычного, потом стих. Ветер принёс новый запах — сырой земли и прелой листвы. Ближе к утру, что ли?


— Слушай, Макс. — Бьорн повернулся ко мне, и лицо его стало серьёзным. — А ты веришь, что мы справимся?


— С чем?


— С Кречетом. С его магами. С сотней охранников. — Он развёл руками. — Мы вдвоём, брат. У нас один автомат с неполным магазином, ружьё-самопал и револьвер с двумя патронами. Это не армия.


— Знаю.


— И что?


— А то, — я посмотрел на звёзды, — что у нас нет выбора. Аня у них. Твои дети, может быть, у них. Есть какие-то варианты?


— Это не ответ.


— Это единственный ответ. — Я повернулся к нему. В темноте я видел только силуэт, но знал, что он смотрит на меня. — Мы идём не потому, что можем победить. Мы идём потому, что по-другому не может быть. Понимаешь?


Он смотрел на меня долго. Потом кивнул. Кивок вышел тяжёлым, будто он головой груз поднимал.


— Понимаю, брат. У гномов тоже так: если должен — иди. Даже если умрёшь.


— Вот и идём.


Он снова протянул флягу. Я сделал глоток, вернул. Он допил остатки, заткнул пробкой и убрал.


— Бьорн, — спросил я, помолчав. — А ты не боишься?


— Чего?


— Найти их. И узнать, что они уже...


Я не договорил. Не нужно было.


Он молчал долго. Так долго, что я слышал только ветер и его дыхание — тяжёлое, с присвистом. Он достал новую сигарету, прикурил. Щелчок зажигалки прозвучал оглушительно громко в ночной тишине.


— Боюсь, — сказал он наконец. Голос был тихим, почти неслышным. — Каждую ночь боюсь. Просыпаюсь в холодном поту и думаю: а вдруг они там, а вдруг уже... И не могу уснуть.


— И что делаешь?


— Иду к тебе. — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Или к Ане. Смотрю, как вы спите, и думаю: если я нашёл вас, значит, и их найду. Когда-нибудь.


Я положил руку ему на плечо. Под курткой чувствовались каменные мышцы, но сейчас они были расслаблены — усталость взяла своё.


— Найдём, брат. Обязательно найдём.


— Откуда такая уверенность?


— Потому что мы вместе. — Я сжал плечо, чувствуя под пальцами грубую ткань и тепло его тела. — А вместе мы уже столько дерьма пережили, что ещё немного — и привыкнем.


Он хрипло рассмеялся. Смех перешёл в кашель — прокуренные лёгкие давали о себе знать.


— Оптимист хренов. — Он встал, потянулся. Хрустнули суставы — громко, как сухие ветки. — Ладно, пойдём спать. Завтра тяжёлый день.


— А послезавтра?


— А послезавтра — ещё тяжелее. — Он зевнул, разрывая пасть так, что челюсть хрустнула. — Так что отдыхай, брат. Набирайся сил.


Я остался сидеть на камне. Смотрел на звёзды, на далёкие зарницы, на чёрные силуэты развалин на горизонте.


Где-то там, в центре этого ада, была моя дочь. Или её уже нет.


Нет. Она жива. Я знаю. Чувствую. Как тот яблочный запах, который не исчезает даже в этой вони. Как тепло маленькой ладошки в моей руке. Как смех, который я слышу даже во сне.


Я посмотрел на свои руки. В темноте не было видно, но я знал каждую мозоль, каждую царапину, каждую въевшуюся в кожу частичку грязи. Этими руками я убивал. Этими руками я обнимал дочь. Этими руками я буду её спасать.


Я встал и пошёл в бункер. Внутри было тепло и пахло хвоей — гномы топили печку какими-то ароматными дровами. Бьорн уже храпел на нарах, уронив голову на сложенные руки. Рядом с ним лежал «Клык» — гном даже во сне не выпускал оружие из рук.


Я лёг на своё место, прикрыл глаза. Мысли всё ещё крутились, цеплялись друг за друга, не давая уснуть. Тогда я сосредоточился на дыхании Бьорна. Вдох-выдох, вдох-выдох. Ритмично, как работа механизма.


Где-то на грани сна я услышал голос Ани: «Папа, ты придёшь?»


«Приду, дочка. Обязательно приду».


И провалился в темноту.


Часть вторая: Путь через ад


Глава 7. Стена


Мы вышли когда рассвело. На прощание Торин протянул небольшой мешочек.

— Тебе пригодится, немного патронов для твоего оружия. — Бьорн взял и молча кивнул.

От гномьего убежища до Садового кольца мы добирались почти полдня. Бьорн вёл уверенно, то и дело сверяясь с какими-то своими метками — царапинами на стенах, кусками арматуры, воткнутыми в землю под особым углом. Иногда он останавливался, проводил пальцем по ржавчине, принюхивался — и кивал сам себе, удовлетворённый.


— Гномья навигация, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Мы так в горах метим тропы. Здесь те же горы, только бетонные.


— И воняет хуже.


— Ага. — Он сплюнул. — В горах хоть воздух чистый. А здесь... сам знаешь.


Город вокруг нас менялся. Если спальные районы были просто мёртвыми, то здесь чувствовалось присутствие жизни. Плохой жизни. Странные символы на стенах — какие-то круги с лучами, похожие на мишени. Свежие следы на земле — отпечатки армейских ботинок, не наших стоптанных развалюх. Запах дыма — не пожарищ, а костров, причём недавних. Кто-то здесь жил. Или охотился.


— Ближе к центру маги патрулируют, — сказал Бьорн. Он говорил тихо, почти шёпотом, хотя вокруг на сотню метров не было ни души. — У них посты на всех основных проходах. Нам туда нельзя.


— А куда можно?


— Вниз. — Он ткнул пальцем в сторону ржавого люка посреди улицы. Люк был массивный, чугунный, с надписью «Мосводоканал», почти стёршейся ржавчиной. — Там старый коллектор. Ведёт прямо под кольцо. Если повезёт, вылезем с другой стороны.


— А если не повезёт?


— Тогда познакомимся с местными обитателями. — Он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Говорят, там живут такие твари, что маги их боятся.


— Маги боятся?


— Ага. — Он подошёл к люку, пнул его ногой. Крышка даже не шелохнулась. — Помоги.


Мы встали с двух сторон, ухватились за края люка. Металл был холодным, шершавым от ржавчины. Я сосчитал до трёх, и мы рванули. Крышка поддалась с протяжным скрежетом, от которого заныли зубы. Из чёрной дыры пахнуло сыростью, гнилью и ещё чем-то кислым, въедливым.


— Туалет у них там, что ли? — поморщился я.


— Хуже. — Бьорн достал фонарик — трофейный, ещё с тех ловцов. Луч света ударил в темноту, выхватив ржавые скобы лестницы, уходящей вниз. — Там смердит смертью. Пошли.


Мы спустились.


---


Коллектор оказался огромным. Трубы диаметром метра три, по бокам узкие проходы, внизу жижа, в которой что-то плескалось. Своды терялись в темноте, эхо шагов уносилось куда-то вдаль, многократно отражаясь от стен. Воздух был тяжёлым, влажным, с привкусом химии и гниения.


— Красота, — прокомментировал Бьорн, светя фонариком по сторонам. Луч выхватывал ржавые трубы, облупившуюся краску, какие-то непонятные наросты на стенах. — Прямо как у нас в Штормовых пещерах. Только там драконы, а здесь... чёрт знает что.


— Ты был в пещерах?


— А то. — Он шёл первым, держа «Клык» наизготовку. — Молодые гномы проходят обряд посвящения — спускаются в пещеры и убивают дракона. Ну, не дракона, конечно, ящера большого. Но для виду — дракон.


— Убил?


— Убил. — Он хмыкнул. — Маленький был, с собаку. Но летал, гад. Крыльями махал, сволочь.


— И как?


— Я ему хвост отрубил. Он без хвоста летать не мог, упал и разбился. — Бьорн довольно осклабился. — С тех пор у меня трофей — зуб драконий. Дома висит. Если дом ещё стоит.


Я промолчал. Про его дом мы уже говорили.


Мы шли минут двадцать. Трубы разветвлялись, но Бьорн ориентировался уверенно — то и дело находил какие-то метки на стенах, оставленные то ли гномами, то ли сталкерами. Иногда он проводил пальцем по царапинам, что-то шептал — то ли молитвы, то ли проклятия.


— Тут люди ходили, — сказал он, показывая на свежую царапину. — Недавно. Следы не затёрлись.


— Ловцы?


— Может, быть. — Он принюхался. — Или такие же, как мы. Дураки, которые лезут в центр.


Внезапно он замер. Поднял руку. Я застыл, прислушиваясь. В тишине было слышно только наше дыхание и редкие капли, падающие где-то вдали.


— Слышишь? — шепнул он.


Я прислушался. Где-то впереди, в темноте, слышался странный звук — то ли скрежет, то ли чавканье, то ли дыхание. Множественное, нечеловеческое.


— Кто-то есть, — шепнул я.


— Не кто-то, а что-то. — Бьорн медленно двинулся вперёд, светя фонариком. — И оно большое.


Звук усилился. А потом из темноты вылетело ОНО.


Тварь была похожа на человека, но только отдалённо. Длинные руки, скрюченные пальцы с когтями, кожа серая, в каких-то наростах. Глаз не было — только провалы. Но она нас чувствовала. Услышала. Унюхала. Пасть открылась в беззвучном крике, обнажив ряды острых зубов.


— Твою мать! — заорал Бьорн и выстрелил из «Клыка» почти в упор.


Грохот в трубе был адский. У меня заложило уши, из глаз посыпались искры, в носу защипало от пороховых газов. Тварь разорвало на куски — ошмётки полетели в жижу, в стены, в потолок. Кровь у неё была чёрная, густая, пахла так, что меня едва не вывернуло.


Но на звук прибежали другие.


Они лезли отовсюду — из боковых проходов, из жижи, с потолка. Слепые, быстрые, злые. Их было много — десятки, сотни. Глаза горели в темноте, как угли.


— Бежим! — рявкнул Бьорн, и мы рванули вперёд, прямо в темноту.


Мы стреляли на бегу, не целясь. Я попал в одну тварь — она упала, её тут же начали жрать свои же. Это их немного задержало, но ненадолго. Я слышал их дыхание за спиной — хриплое, свистящее, нечеловеческое.


Бьорн бежал тяжело, но быстро. «Клык» он держал наперевес, как копьё, и встречных тварей просто протыкал насквозь. Одна налетела на ствол с разбегу и повисла, дёргаясь. Он стряхнул её ударом о стену, даже не сбавляя темпа.


— Сюда! — крикнул он и нырнул в боковой проход, узкий, едва не по пояс в воде.


Я за ним.


Вода была холодная, вонючая, что-то скользкое касалось ног. Я плыл почти, отталкиваясь от стен. Сзади слышался визг и плеск — твари лезли следом.


— Давай, брат! — орал Бьорн. — Сейчас будет поворот!


Поворот. Ещё один. Мы вылетели в большой зал — старую насосную станцию. Ржавые агрегаты, трубы, лестницы наверх. В центре зала — огромный резервуар с мутной водой.


— Туда! — Бьорн показал на железную лестницу, ведущую к люку в потолке.


Я рванул первым, перепрыгивая через какие-то ящики. Ноги скользили по мокрому металлу, сердце колотилось где-то в горле. Бьорн прикрывал — выстрелил из «Клыка» в толпу тварей, забившую проход. Ещё один заряд картечи разорвал ближайших в клочья, но остальные лезли по трупам.


Лестница. Ступени. Я карабкался, чувствуя, как дрожат руки от напряжения. Бьорн лез следом, тяжело дыша, матерясь на чём свет стоит.


Люк. Я навалился плечом — заклинило. Ещё раз. Ещё. Металл больно врезался в ключицу, но я не чувствовал боли.


— Давай! — заорал Бьорн снизу.


Я ударил прикладом. Крышка поддалась, поползла вверх. Сверху хлынул серый свет — такой яркий после темноты коллектора, что я зажмурился.


Я вывалился наружу, перекатился, вскинул автомат. Бьорн вылез следом, рухнул рядом, тяжело дыша. Грудь его ходила ходуном, лицо было мокрым от пота и грязи.


— Живы? — выдохнул он.


— Живы, — ответил я, оглядываясь.


Мы были в каком-то подвале. Заброшенном, заваленном хламом, но сухом. Свет пробивался сквозь решётку в потолке. В углу валялись старые ящики, проржавевшие инструменты, какие-то тряпки.


— Выбрались, — сказал Бьорн, поднимаясь. — Твою мать, выбрались.


Он посмотрел на «Клык», выругался. Патронов больше не было — последний он потратил в коллекторе. Остался только «Гром» с двумя выстрелами.


Я проверил автомат. Семь патронов.


— Богато, — усмехнулся я.


— Ага. — Он сплюнул кровью — в суматохе прикусил губу. — На два трупа хватит.


Мы поднялись наверх, к решётке. Я заглянул — и замер.


Мы вышли с другой стороны Стены.


Перед нами был центр города. Небоскрёбы, многие целые, с остеклением, с антеннами на крышах. Дороги расчищены — не так, как в спальных районах, где машины гнили годами. Здесь чувствовалась рука хозяина. Улицы были пусты, но на них не было мусора, не было ржавых остовов — только ровный серый асфальт.


А вдалеке, в самом сердце этого мёртвого величия, торчала башня. Выше всех, с тёмными окнами, с какими-то антеннами или мачтами наверху. Она смотрела на нас, как чёрный палец, указующий в небо.


— База Кречета, — сказал Бьорн, показывая. — Нам туда.


— Как думаешь, долго?


— Если без приключений — часа два. — Он усмехнулся. — А с приключениями — никогда.


— Оптимист.


— Реалист. — Он похлопал по пустому «Клыку». — Надо бы патроны раздобыть. А то голыми руками воевать неудобно.


— Голыми руками магов не берут.


— А мы не совсем голыми. — Он достал нож, длинный, как тесак. Лезвие тускло блеснуло в сером свете. — У меня ещё это есть.


Я посмотрел на башню. Где-то там была Аня. Я представил её лицо, и внутри всё сжалось. Я заставил себя дышать ровно.


— Пошли, — сказал я.


И мы двинулись в самое сердце ада.


---


Глава 8. Врата в ад


Мы стояли на краю центра и смотрели на башню.


Она торчала из каменных джунглей, как чёрный палец, указующий в небо. Сорок этажей, не меньше. Стёкла целые и чистые — значит, там есть кому их мыть. На крыше какие-то антенны, мачты, а может, и посты с пулемётами. Хрен разберёшь с такого расстояния.


— Красивая, — сказал Бьорн. — Прямо как у нас в столице Чёрный Замок. Только там дракон наверху сидел, а здесь — Кречет.


— Какая разница?


— Дракон хотя бы честно жрал. А этот... — Гном сплюнул. — Этот под науку косит.


Я молчал. В голове крутилось одно: Аня там. Где-то среди этих этажей, в одной из этих комнат. Может, спит. Может, плачет. Может, уже... Я отогнал мысль. Если начну думать о плохом — сорвусь. Побегу прямо сейчас, с голыми руками на пулемёты. И тогда точно не помогу.


— Километра три еще? — прикинул я, кивая на башню.


— Три, — согласился Бьорн. Он щурился, прикладывал ладонь козырьком к глазам. — Если по прямой. Но по прямой там патрули, посты, охрана. Видишь?


Он показал рукой. Я присмотрелся и увидел: между развалинами мелькали фигуры. Люди в форме, с автоматами. Ходили парами, не спеша, уверенно. Чувствовали себя хозяевами. Один даже остановился, достал сигарету, прикурил — не таясь, на виду.


— Засранцы, — выдохнул я.


— Ага. — Бьорн достал бинокль — ещё один трофей с ловцов, тяжёлый, армейский. — Дай-ка гляну.


Он долго смотрел, шевелил губами, считал.


— Три поста на подходе. По двое на каждом. Пулемётных гнёзд не вижу, но могут быть на верхотуре. Если сунемся напрямую — перещёлкают как куропаток.


— А если в обход?


— В обход — через развалины. Там можно прокрасться. Но долго.


— Сколько?


— Часа два. Если никого не встретим.


Я посмотрел на башню. Два часа. За два часа с Аней может случиться всё что угодно. Я представил, как её подключают к приборам, как надевают на голову обруч... Руки сжались в кулаки сами собой.


— Пошли в обход, — сказал я.


— Уверен?


— Нет. — Я двинулся вперёд. — Но других вариантов нет.


---


Мы пошли через развалины.


Здесь когда-то были офисы, магазины, рестораны. Теперь — груды битого кирпича, ржавые вывески, обгоревшие остовы машин. И тишина. Мёртвая, ватная, давящая на уши. Только ветер иногда шелестел обрывками бумаг, застрявшими в арматуре.


Я ловил себя на том, что постоянно оглядываюсь. Не на патрули — на башню. Она торчала над развалинами, куда бы я ни повернул. Чёрная, молчаливая, насмешливая.


— Перестань, — сказал Бьорн, заметив мои метания. — Она никуда не денется.


— Я не на неё смотрю.


— Врёшь. — Он хлопнул меня по плечу. Ладонь у него была тяжёлая, тёплая. — Я тоже так делал, когда моих забрали. Всё смотрел в ту сторону, куда они ушли. Думал, если буду смотреть достаточно долго, они вернутся.


— И что?


— Не вернулись. — Он вздохнул. — Пока.


Я промолчал. Что тут скажешь?


Мы шли дальше. Бьорн вёл, то и дело сверяясь с какими-то приметами. Я просто переставлял ноги и пытался не думать.


Не думать об Ане.


Не думать о том, что с ней делают.


Не думать о том, что я могу опоздать.


Получалось хреново.


---


— Стой! — Бьорн вдруг замер, поднял руку.


Я замер, прислушался. Сначала ничего, потом — голоса. Недалеко, за грудой битого кирпича.


— ...смена через два часа. Надоело уже тут торчать.


— А ты хочешь в дозор? Там эти, с окраин, лезут иногда. Пристрелишь парочку — веселее станет.


— Этих уже всех перестреляли. Новые не лезут.


Голоса приближались. Я выглянул из-за укрытия.


Двое. Обычные наёмники, не маги. В камуфляже, с автоматами, на поясах гранаты. Идут не спеша, расслабленно. Курят. Один что-то рассказывал, размахивая руками.


— Охрана, — шепнул Бьорн. — Патруль.


— Вижу.


— Сколько у тебя патронов?


Я проверил. Семь. Не густо.


— Хватит.


— А у меня только «Гром» с двумя выстрелами и нож. — Он помрачнел. — Если пальну — все услышат.


— Значит, без пальбы.


Я достал нож. «Кизляр» — тяжёлый, с добрым сантиметром стали у обуха, с насечкой на рукояти, чтобы не скользила в крови. Хороший нож. Надёжный. Я провёл пальцем по лезвию — острое, как бритва.


— Ты справа, я слева, — шепнул Бьорн. — Тихо.


Мы двинулись.


Они прошли мимо, даже не взглянув в нашу сторону. Курили, травили анекдоты. Чувствовали себя в полной безопасности.


Зря.


Бьорн прыгнул первым. Тяжёлый, как медведь, но тихий, как кошка. Охранник даже пикнуть не успел — гном зажал ему рот рукой и полоснул ножом по горлу. Кровь хлынула фонтаном, тёплая, пахнущая железом. Охранник дёрнулся и обмяк. Бьорн аккуратно опустил тело на землю.


Второй обернулся, вскинул автомат. Я уже был рядом. Ударил ножом под ребра, с разворота, со всей силы. Лезвие вошло мягко, почти без сопротивления. Глаза охранника округлились, он открыл рот, чтобы закричать, но я зажал ему ладонью и провернул нож. Почувствовал, как лезвие скребёт по костям.


Он упал на колени, потом на бок. Дёрнулся пару раз и затих.


— Чисто, — выдохнул Бьорн, оглядываясь. — Трупы спрятать?


— Некогда. — Я уже обыскивал убитых. Карманы, подсумки, разгрузка. — Патроны, гранаты, всё забираем.


Бьорн кивнул и принялся за своё. Я слышал, как он шарит по карманам, как звякают патроны, как шуршит ткань.


И тут я увидел ЕГО.


Пулемёт. Настоящий «Печенег», с сошками, с коробкой на стволе, с ремнём для переноски. Лежал у убитого на спине — видимо, таскал запасной.


— Бьорн, — позвал я. — Смотри.


Гном обернулся, и глаза у него загорелись таким огнём, будто он увидел голую эльфийку.


— Охренеть... — выдохнул он, подходя. — «Печенег»... Свежий, ухоженный... Патроны есть?


Я перевернул второго. Две коробки с лентами.


— Две ленты по сто патронов.


— Твою мать... — Бьорн уже гладил пулемёт, как любимую женщину. Проводил ладонью по стволу, по прикладу, по коробке. — Это ж подарок судьбы. Это ж я теперь...


Он подхватил «Печенег», взвесил в руках, довольно хмыкнул. Пулемёт был тяжёлый, но гном держал его легко, будто всю жизнь с ним ходил.


— Слушай, брат. У меня теперь есть ответ на все вопросы.


— Какие вопросы?


— Любые. — Он оскалился. — Потому что на все вопросы мы дадим ответ: у нас есть пулемёт, а у вас его нет.


Я не выдержал, усмехнулся. Впервые за последние часы.


— Философ хренов.


— Я не философ. — Он проверил затвор, передёрнул. Металл лязгнул маслянисто, сыто. — Я гном с пулемётом. Это звучит гордо.


— Патроны не рассыпь.


— Не учи учёного. — Он закинул пулемёт на плечо, пристроил коробки. — Теперь мы сила, брат. Теперь мы можем поговорить с Кречетом по-взрослому.


Я посмотрел на башню. Она всё так же торчала над развалинами, чёрная и насмешливая.


— Поговорим, — сказал я. — Обязательно поговорим.


---


Дальше пошли быстрее. Бьорн с «Печенегом» напоминал ребёнка с новой игрушкой — то и дело поглаживал ствол, бормотал что-то на своём языке, довольно крякал.


— Ты бы хоть смотрел по сторонам, — заметил я.


— А я смотрю. — Он кивнул вперёд. — Там ещё один пост. Видишь?


Я присмотрелся. Метрах в двухстах, у входа в подземный переход, маячили двое. Тоже с автоматами, тоже расслабленные. Один сидел на корточках, привалившись к стене, второй стоял, опираясь на парапет.


— Берём?


— Берём. — Я достал нож. — Тихо.


— Можно и не тихо. — Бьорн похлопал по пулемёту. — Я ж теперь...


— Нет. — Я покачал головой. — Если пальнём — сбегутся все. Надо тихо.


— Ладно, — вздохнул он. — По-старинке.


Мы подкрались с двух сторон. Эти двое оказались ещё беспечнее первых — сидели, резались в карты, автоматы валялись рядом. Я слышал их разговор — обсуждали какую-то бабу, которая «дала» вчера на базе.


Бьорн подошёл сзади и просто сломал одному шею. Хруст был такой, что второй подпрыгнул, выронил карты, потянулся за автоматом. Я ударил его ножом в шею, перебив позвоночник у основания черепа. Он выгнулся и завалился на бок, забрызгав карты кровью.


— Чисто, — сказал я.


— Ага. — Бьорн уже шарил по карманам. — Патроны к «калашам», гранаты, сухпай... О, сигареты! Мои любимые.


— Бери всё.


Я снова посмотрел на башню. Теперь она была ближе. Метрах в пятистах, не больше. Видны были даже окна — тёмные, пустые, как глазницы черепа.


Где-то там была Аня.


— Пошли, — сказал я. — Торопимся.


---


Мы вышли к последнему рубежу через час.


Дальше начиналась открытая территория — площадь перед башней, чистая, залитая бетоном. По периметру — колючая проволока, пулемётные гнёзда, прожектора. И охрана. Много охраны. Человек двадцать, не меньше. Они ходили по периметру, курили, переговаривались. На вышках торчали пулемёты.


— Твою мать, — выдохнул Бьорн, глядя на это великолепие. — Да тут рота, не меньше.


— Вижу.


— И пулемёты на вышках.


— Вижу.


— И прожектора шастают.


— Вижу.


— И как мы туда сунемся?


Я молчал. Смотрел на башню и думал об Ане.


Она там. Одна. Без меня. Без защиты. Среди этих тварей в белых халатах.


— Макс, — Бьорн тронул меня за плечо. — Брат. Ты меня слышишь?


— Слышу.


— Ты сейчас встанешь и пойдёшь туда с голыми руками, да?


— Если надо — пойду.


— Надо. — Он развернул меня к себе. Пальцы его впились в плечи. — Но не с голыми. И не сейчас. Надо подождать ночи, в темноте есть шанс...


— Я не могу ждать.


— Можешь. — Он сжал мои плечи так, что кости хрустнули. — Потому что если ты сунешься сейчас — тебя убьют. И Аня останется одна. Навсегда.


Я смотрел в его глаза. В них была такая тоска, такое понимание, что я вдруг выдохнул. Весь воздух вышел из лёгких разом.


— Ладно, — сказал я. — Ждём.


— Умница. — Он отпустил меня. — А пока ждём — поедим. Трофейный сухпай, между прочим. Говорят, у магов жратва отличная.


Я сел на обломок бетона, взял в руки банку. Есть не хотелось совсем. Но Бьорн прав — надо. Надо силы беречь.


— Брат, — сказал он, жуя. — А ты знаешь, что самое смешное?


— Что?


— Они нас не ждут. — Он усмехнулся. — Они думают, мы там, на окраинах, дрожим и плачем. А мы уже здесь. С пулемётом. И с большим желанием поговорить.


— Поговорить, — повторил я.


— Ага. — Он похлопал по «Печенегу». — Обстоятельно и со вкусом.


Я посмотрел на башню.


Ночь приближалась.


---


Часть третья: Башня


Глава 9. Этажи боли


У нас получилось. Медленно, ползком, прячась и замирая, когда над нами проходил луч прожектора, мы добрались до заграждений. Дождались, когда патруль прошёл, вырезали дыру в сплошной стене колючей проволоки. И, нам повезло, нашли аварийный выход. Для нас вход.

Бьорн крякнул и нажал плечом на дверь. В замке что-то звонко треснуло и дверь открылась. Небольшой тамбур и лестница вверх.

Мы добрались до двадцатого этажа, и первое, что я увидел, открыв дверь, — коридор, уходящий в бесконечность. Двери, двери, двери. Тусклый свет аварийных ламп выхватывал из темноты таблички с номерами, кнопки вызова, глазки.


— Стой! — Бьорн вскинул руку, прижимаясь к стене. — Слева двое.


Я выглянул. Охранники. Стоят у лифта, расслабленно переговариваются. Автоматы на плечах висят, стволами вниз. Даже не ждут. Один что-то рассказывал, второй смеялся.


— Мои, — сказал я и двинулся.


Они заметили меня, когда я был уже в десяти метрах. Один дёрнулся, попытался скинуть автомат с плеча, но я уже всадил ему очередь в грудь. Пули вошли в мясо с влажным чавканьем, отбросили его назад. Он рухнул, даже не вскрикнув. Кровь брызнула на стену, на потолок.


Второй успел вскинуть ствол, но Бьорн снял его одиночным из «Печенега». Пуля калибра 7.62 вошла в плечо и вышла через шею, разворотив полгорла. Кровь хлынула фонтаном, забрызгав стены и потолок. Он ещё стоял секунду, глядя на нас пустыми глазами, потом осел на пол, заливая всё вокруг.


— Чисто, — сказал Бьорн, перешагивая через лужу. Сарказм, наше все.


Я уже рвал первую дверь.


Внутри была комната. Чистая, светлая, с кроватью, шкафом, телевизором на стене. На кровати сидела женщина. Лет тридцати, голая, с синяками на теле. Увидев меня, она завизжала, вжалась в стену, закрываясь руками.


— Тихо, — я поднял руки. — Свои.


Она смотрела безумными глазами, не веря. Губы её тряслись, из глаз текли слёзы.


— Сколько их? — спросил Бьорн из-за спины.


— Я не знаю... — прошептала она. — Они приводят... когда хотят... я здесь уже месяц...


— Охрана есть?


— Двое в конце коридора... и маг... он в угловой комнате, большой...


— Сиди тихо, — я кивнул ей. — Мы вернёмся.


Мы вышли. Я чувствовал, как внутри закипает. Не злость — ярость. Холодная, расчётливая, убийственная. Руки дрожали, но я заставил их успокоиться.


— Бьорн, — сказал я. — Мага беру я.


— Добро. — Он передёрнул затвор. — Я по охране.


---


Коридор был длинным, метров пятьдесят. Охранники стояли у дальней двери, у той самой, где маг. Двое. С автоматами наизготовку — слышали выстрелы, готовятся встретить нас.


Мы не стали ждать. Бьорн просто вышел из-за угла и дал очередь.


«Печенег» зарычал, выплёвывая свинец. Первому охраннику пуля попала в голову — череп разлетелся, как арбуз, мозги брызнули на стену, на потолок, на второго. Тот ещё не понял, что случилось, когда вторая очередь вспорола ему грудь. Я видел, как пули рвут ткань, мясо, кости. Он упал на колени, попытался что-то сказать, но изо рта хлынула только кровь с кусками лёгких.


— Чисто, — выдохнул Бьорн.


Я уже был у двери. Рванул ручку — заперто. Выстрелил в замок в упор, выбил дверь ногой.


Внутри было полутемно. Горел только торшер в углу, отбрасывая тени на стены. И в центре комнаты, на огромной кровати, были двое.


Маг — здоровенный мужик, лысый, с татуировками на руках. И девчонка. Маленькая совсем, лет двенадцати. Она лежала в углу, не двигалась, смотрела в потолок пустыми глазами. Кукла. Сломанная кукла.


— Тварь, — выдохнул я.


Маг двигался как-то заторможено – как будто был под наркотиком. Он поднял голову, сфокусировал взгляд на мне, и его глаза расширились. В них мелькнуло узнавание — и страх. Он вскинул руку, готовя заклинание, но я был быстрее.


Я прыгнул на него, как зверь. Ударил прикладом в лицо — треснула челюсть, брызнула кровь. Он заорал, попытался отползти, но я навалился сверху, прижал коленом грудь. Чувствовал, как подо мной бьётся его сердце — часто, испуганно.


— Пожалуйста... — прохрипел он, захлёбываясь кровью. — Я всё отдам... деньги... силу...


— Силу? — Я занёс приклад. — Держи.


Первый удар — разнесло нос, осколки костей впились в мозг. Он дёрнулся, забился.


Второй — выбило зубы, губы превратились в мясо.


Третий — глаз лопнул, потекло по щеке.


Четвёртый — череп проломился, и я уже бил прямо в мозг, в кашу, в месиво.


— Макс! — Бьорн схватил меня за плечо. — Макс, хватит! Он уже мёртв!


Я остановился. Тяжело дышал. Смотрел на то, что осталось от головы мага. Кровавое пятно на кровати, осколки костей, куски серого вещества. Руки мои были в крови, горячей, липкой.


— Пошли, — сказал я и встал.


Девчонка смотрела на меня. Глаза живые, но пустые. Она даже не шевелилась.


— Ты как? — спросил я.


Она молчала.


— Помоги ей, — бросил я Бьорну. — Я дальше.


Я вышел в коридор и меня неожиданно вырвало. Чертовы ублюдки. Следующая дверь. Следующая комната. Следующая боль.


---


Мы зачищали этаж за этажом, комната за комнатой. Я перестал считать, сколько их было. Маги, охранники, прислужники. Каждое убийство было быстрым, жестоким, безжалостным. Я превратился в машину. Входил — видел врага — убивал. Без мыслей, без эмоций. Только рефлексы.


На двадцать пятом этаже мы вышли к массивной металлической двери. Из-за неё доносились голоса — много голосов, смех, звон посуды. Казарма или столовая для охраны.


Бьорн приложил ухо к двери, послушал.


— Человек десять, — сказал он. — Может, больше. Гражданских не слышно.


— Точно?


— Точно. Там только свои. Бухают.


Я достал из разгрузки две гранаты — Ф-1, «лимонки», трофейные, с убитых охранников на предыдущем посту. Тяжёлые, надёжные. Проверил пальцем кольцо.


— Заходим с двух сторон? — спросил Бьорн.


— Нет. — Я показал на дверь. — Сначала гранаты, потом зачистка. Ты справа, я слева. Как рванёт — врываемся и косим всех.


— Добро.


Я выдернул чеку из первой гранаты, приоткрыл дверь на палец, закинул внутрь. Сразу вторую — следом. Услышал, как они покатились по полу, звякая.


— Гранаты! — заорал кто-то за дверью.


Поздно.


Два взрыва грохнули почти одновременно. Ударная волна выбила дверь с петель, в коридор рванул дым, пыль, и запах — железный, сладковатый, смертный. Меня ударило в грудь, прижало к стене.


Мы ворвались внутрь.


То, что я увидел, можно было назвать мясокомбинатом. Тела, разорванные осколками, валялись везде. Кто-то ещё шевелился, пытался ползти, но ног уже не было. Кровь заливала пол, стены, потолок. От одного охранника осталась только нижняя половина — верхняя разлетелась по углам. Кишки свисали с люстры, мозги натёкли на стол с едой. Судя по всему, здесь взорвалось еще что-то, кроме наших гранат – помощнее.


Бьорн открыл огонь по тем, кто ещё подавал признаки жизни. Короткие очереди, экономя патроны. Я добивал раненых выстрелами в голову. Выстрел — и тело затихало.


— Чисто! — крикнул он через минуту.


Я огляделся. Десять трупов, не меньше. Ни одного живого.


— Пошли, — сказал я.


---


На двадцать седьмом этаже мы наткнулись на засаду.


Они нас ждали. Четверо охранников за мешками с песком, два пулемёта, перекрывающие коридор. Как только мы показались, они открыли огонь.


— Назад! — рявкнул я, вжимаясь в стену.


Пули крошили бетон, высекали искры, визжали рикошетом. Бетонная крошка секла лицо. Бьорн пристроил «Печенег» на сошки и дал ответную очередь, заставляя их пригнуться. Пулемёт зарычал, выплёвывая свинец.


— Сколько у тебя гранат? — крикнул он.


— Две осталось.


— Давай одну.


Я протянул. Бьорн рванул чеку, выждал секунду и швырнул гранату прямо в пулемётное гнездо.


Взрыв — и пулемёт замолчал. Крики, маты, стоны.


— Погнали! — заорал Бьорн, и мы рванули вперёд.


Я бежал, стреляя на ходу. Один охранник высунулся из-за мешков — я снёс ему полчерепа. Второй попытался перезарядить пулемёт — Бьорн срезал его очередью, пули разворотили грудь, вынесли куски лёгких наружу.


Третий и четвёртый пытались бежать. Я догнал первого, ударил прикладом в затылок. Глухой удар — и он рухнул лицом в пол, из разбитой головы потекла тёмная жижа.


Второго Бьорн просто разорвал из «Печенега» в упор. Очередь вошла в спину, вышла через грудь, унося с собой куски мяса, костей и внутренностей. Он упал, даже не вскрикнув.


— Чисто! — выдохнул я.


---


Следующий этаж был лабораторным.


Здесь пахло лекарствами, антисептиком и чем-то сладковато-тошнотворным. Мы шли по коридору, и за каждой дверью видели одно и то же.


Дети. Подключённые к приборам, лежащие на столах, с проводами в венах. Живые, но неживые. Куклы с открытыми глазами, смотрящими в никуда. Мониторы пищали, фиксируя показатели.


— Твою мать... — выдохнул Бьорн.


Я заглянул в одну комнату. Мальчик лет семи. К нему тянулись трубки, мониторы пищали, фиксируя показатели. На лбу — обруч, пульсирующий тусклым светом. Глаза открыты, но не видят.


— Как их отключить? — спросил я.


— Не знаю, — Бьорн покачал головой. — Это не наше. Нам надо выше.


— А они?


— Они... — он запнулся. — Если выживем — вернёмся.


Я сжал автомат так, что пальцы побелели. В голове билась одна мысль: Аня. Где-то там, выше. Такая же. С обручем, с проводами.


— Идём, — сказал я.


---


На тридцатом этаже мы встретили мага. Он был один, стоял посреди холла, окружённый светящимися шарами. Увидел нас — и шары рванули вперёд.


— Воздух! — заорал Бьорн, ныряя за колонну.


Я не стал прятаться. Выстрелил по шарам — один взорвался, ослепив вспышкой. Второй ударил в меня, отбросил к стене. Я ударился спиной, выронил автомат, но удержался на ногах. В глазах потемнело, в ушах зазвенело.


Маг двинулся ко мне, подняв руку для нового заклинания. Лицо его было спокойным, даже скучающим.


— Сука, — прохрипел я и рванул к нему.


Он не успел. Я врезался в него, как таран, повалил на пол. Схватил за горло и начал душить. Он бился, пытался колдовать, но я сжимал пальцы, чувствуя, как мнется кадык под руками.


— Где Кречет? — прошипел я ему в лицо. — Где?!


Он хрипел, пучил глаза, пытался что-то сказать. Я ослабил хватку.


— Наверху... — выдохнул он. — Последний этаж... там ловушка...


— Спасибо.


Я сломал ему шею одним движением. Хруст — и тело обмякло. Я встал, подобрал автомат.


— Жив? — Бьорн подбежал, тяжело дыша.


— Жив. — Я поднял автомат. — Он сказал — последний этаж. Ловушка.


— Конечно, ловушка. — Гном сплюнул. — А что, были сомнения?


---


Последний этаж встретил нас тишиной.


Пентхаус. Огромный, с панорамными окнами, с дорогой мебелью, с коврами. Тишина, нарушаемая только гулом кондиционеров. Пахло дорогим табаком и ещё чем-то — то ли духами, то ли магией.


Мы вошли, держа оружие наготове. Осмотрели каждый угол, каждую дверь. Пусто.


— Где он? — спросил Бьорн.


В этот момент зажглись экраны. Десятки экранов на стенах, показывающих одно и то же — Аню. Она сидела в кресле в какой-то комнате, с обручем на голове, и смотрела в одну точку. Лицо её было бледным, глаза закрыты.


— Аня... — выдохнул я.


— Приветствую, гости, — раздался голос из динамиков. Кречет. Спокойный, бархатный, уверенный. — Вы прошли долгий путь. Убили много моих людей. Я впечатлён.


— Где она?! — заорал я.


— Здесь. В этом здании. Но найти её не так просто. — Он усмехнулся. — У вас час. Потом система отключит поддержку, и ваша девочка умрёт.


— Где ты, трус?!


— Я рядом. Ищите.


Экраны погасли.


Я рванул к двери, но Бьорн схватил меня за плечо.


— Стой! — рявкнул он. — Думай! Он специально нас дёргает. Надо искать системно.


— У нас нет времени!


— Есть. — Он развернул меня к себе. — Час. Мы найдём. Но не бегом сломя голову.


Я смотрел в его глаза. В них была уверенность. И ярость. Такая же, как у меня.


— Ладно, — выдохнул я. — Ищем.


Мы вышли из пентхауса и начали прочёсывать этаж за этажом, комнату за комнатой. Где-то там, в этом каменном мешке, была моя дочь.


И я найду её.


Что бы мне это ни стоило.


---


Глава 10. Выбор и битва


Мы прочесали три этажа, прежде чем нашли его.


Кречет сидел в комнате без окон, окружённый мониторами, пультами, мерцающими огнями. На одном из экранов — Аня, всё так же неподвижная, с обручем на голове. На других — десятки детей, подключённых к системе. Сердце пропустило удар, когда я увидел её.


— Заходите, — сказал он, не оборачиваясь. — Я ждал.


Мы вошли. Бьорн держал «Печенег» наизготовку, я сжимал автомат. Патронов оставалось — кот наплакал, но на один бой хватит.


Кречет наконец повернулся. В кресле. Седой, интеллигентный, в дорогом костюме. И с таким спокойствием на лице, будто мы пришли чай пить, а не убивать его. Только глаза — холодные, пустые, как у рыбы.


— Ты хорошо держался, Макс, — сказал он. — Я следил. Сильный боец, хороший тактик. Жаль, что твой потенциал тратится на защиту одного детёныша.


— Она не детёныш. — Я шагнул вперёд. — Она моя дочь.


— Биология. — Он отмахнулся. — Всего лишь биология. Инстинкт, заложенный для продолжения рода. Ты думаешь, это любовь? Это химия.


— А ты думаешь, твоя магия — не химия?


Он усмехнулся. Усмешка была снисходительной, как у взрослого, слушающего глупого ребёнка.


— Магия — это эволюция. Следующий шаг. А вы, люди... вы — прошлый этап. Вы должны уступить место новым.


— Новым? — Бьорн сплюнул на пол. — Ты про своих уродов, которые детей пытают? Это новое?


— Это необходимое. — Кречет встал. Встал легко, без усилий, будто невесомый. — Энергия детей с даром — чистейший источник. Мы используем её, чтобы открыть портал. В мир без хаоса, без Сдвига. В мир, где будет порядок.


— А эти? — я ткнул стволом в экран с детьми. — Они тоже пойдут в твой рай?


— Они — топливо. — Он сказал это так спокойно, будто речь шла о бензине для машины. — Их жертва будет оправдана.


Я больше не слушал. Я просто пошёл на него.


Кречет поднял руку, и комната взорвалась болью.


---


Я не понял, что случилось. Просто вдруг всё вокруг поехало. Пол ушёл из-под ног, стены закрутились, и я полетел куда-то в бездну. Ударился спиной — и оказался на арене.


Настоящей арене, с песком, с трибунами, полными людей. Люди кричали, требовали крови. А напротив меня стоял монстр — огромный, с когтями, с пастью, полной зубов. Глаза его горели красным.


— Убей его, Макс! — орали с трибун. — Убей!


Я обернулся. Рядом со мной, на песке, лежала Аня. Мёртвая. С открытыми глазами, с синими губами, с обручем на голове.


— Нет... — выдохнул я.


Монстр двинулся ко мне.


Иллюзия. Я знал, что это иллюзия. Знал, но сердце разрывалось на части. Я чувствовал запах её волос — яблочный, родной. Я чувствовал холод её кожи.


— Это не по-настоящему, — сказал я вслух. — Это не она.


Но боль была настоящей. Горе, которое Кречет вливал в меня, было настоящим.


Монстр занёс лапу.


Я закрыл глаза и вспомнил яблоки.


Не запах — нет. Я запретил себе думать о запахе. Я вспомнил другое: как Аня смеялась, когда я подбрасывал её в воздух. Как она училась читать, водила пальцем по буквам и шевелила губами. Как сказала: «Папа, я знаю, ты меня спасёшь».


— Ты спасёшь.


Это был не её голос. Это был мой голос. Во мне.


Я открыл глаза.


Монстр стоял в метре, но не двигался. Трибуны замерли. Мир вокруг подёрнулся рябью, как вода в луже.


— Ты сильнее, чем я думал, — раздался голос Кречета. — Но это не поможет.


Реальность схлопнулась.


Я снова был в комнате. Бьорн стоял на коленях, зажимая голову руками, и выл. Кречет сжимал кулак, и я видел, как вокруг гнома закручивается воздух, сдавливая его, ломая. Бьорн хрипел, лицо его наливалось кровью.


— Отпусти его! — рванулся я.


Кречет повернулся ко мне, и меня ударило новой волной. На этот раз — страхом. Диким, животным страхом за Аню.


Я увидел, как она умирает. Десять раз. Сто раз. Тысячу. Каждый раз по-новому — её жгли, топили, душили, резали. Каждый раз я чувствовал её боль, её ужас, её последний вздох.


— Нет! — заорал я.


— Твоя любовь — твоя слабость, — сказал Кречет. — Я могу мучить тебя вечно. Пока ты не сдохнешь от разрыва сердца.


Я задыхался. Сердце колотилось так, что грудь разрывало. Перед глазами плыли картины одна страшнее другой.


Но где-то внутри, в самой глубине, билась мысль.


Это не по-настоящему.


Это не она.


Она жива.


Я её спасу.


Я встал.


— Что? — Кречет удивился. — Как ты...


— Моя любовь, — прохрипел я, делая шаг, — не слабость. Она — сила.


Ещё шаг.


— Ты не понимаешь, псих, потому что у тебя никогда никого не было.


Ещё шаг.


— Ты один. А я — нет.


Я выдернул чеку последней гранаты и швырнул её в пульты.


Взрыв разметал мониторы, искры брызнули во все стороны. Магия Кречета дрогнула — он отвлёкся на долю секунды, и этого хватило.


Хватка, которой он держал Бьорна, разжалась и тот рухнул на пол. Тут же вскочил и вскинул руку с «Громом».


— Эй, бог! — заорал он, целясь. — Хватит болтать!


Кречет обернулся, вскинул щит. Воздух перед ним замерцал, став плотным, как стекло.


Бьорн выстрелил.


Грохот «Грома» в закрытом помещении был адским. У меня заложило уши, из глаз посыпались искры.


Щит лопнул. Он мог защитить от чего угодно. Но ни один маг не мог себе представить мощь пули калибра .500 Магнум, выпущенной из револьвера «Гром» с дистанции в три метра.


Пуля вошла Кречету в плечо.


Он закричал. Не как бог — как обычный человек, которому только что разворотило половину грудной клетки. Кровь хлынула на белый костюм, заливая дорогую ткань. Он упал на колени, хватаясь за рану.


— Бьорн! — крикнул я.


— Всё, брат! — Он опустил пустой револьвер. — Пусто! Добивай!


Кречет пытался отползти, зажимая рану. Глаза его, холодные и надменные, теперь были полны ужаса. Он полз по полу, оставляя кровавый след.


— Не убивай... — прохрипел он. — Я дам тебе всё... власть... силу... воскрешу твою жену...


— Врёшь.


— Правда! Я могу! У меня есть записи, исследования...


Я подошёл ближе. Достал нож. «Кизляр» — тяжёлый, с добрым сантиметром стали у обуха, с насечкой на рукояти, чтобы не скользила в крови. Подарок Бьорна.


— Знаешь, что это? — спросил я, показывая нож.


— Нож... — прошептал Кречет.


— Гномий. — Я присел перед ним на корточки. — Бьорн сказал, таким можно даже дракона завалить. Если подойти близко.


— Не надо... — он попытался отползти, но силы оставили его.


— Надо. — Я занёс нож. — Это тебе за Аню. За детей в лабораториях. За Матвея. За Пашкину маму. За всех, кого ты сжёг, сломал, превратил в батарейки.


— Я учёный! Я искал истину!


— Истина где-то рядом, — я коротко взмахнул и воткнул нож ему в плечо, просто чтобы он перестал говорить. Он заорал, дёрнулся. — Истина в том, что ты просто трус, который боялся смерти и решил стать богом. А боги не умирают так жалко.


Я наступил коленом ему на голову и ударил еще раз. Нож вошёл точно в сердце — я знал, где оно, видел в книгах, когда-то давно, в другой жизни. Кречет дёрнулся, выгнулся, захрипел. Кровь хлынула изо рта, заливая подбородок, грудь, пол.


— Встретишь там своих, — сказал я, проворачивая лезвие. — Передавай привет.


Он затих. Глаза остекленели, уставившись в потолок.


Я выдернул нож, вытер о его пиджак, убрал в ножны. Руки дрожали мелкой дрожью.


— Сдох, — сказал Бьорн, подходя. — Наконец-то.


Я посмотрел на Бьорна. Он посмотрел на меня. И мы вдруг синхронно истерически заржали.


— Истина где-то рядом, — С трудом проговорил он сквозь смех.

Потом мы резко замолчали.

Я смотрел на экраны. Они погасли, когда умер Кречет. Все, кроме одного.


Там, в маленькой комнате, сидела Аня. Обруч на её голове погас, свет в глазах погас. Она не двигалась.


— Нет... — выдохнул я и рванул к двери.


---


Глава 11. Рассвет над руинами


Дверь была закрыта. Бьорн просто вынес её плечом вместе с косяком, и мы влетели в комнату.


Аня сидела в кресле. Маленькая, бледная, с обручем на голове, который уже не светился. Глаза закрыты, руки безвольно лежат на коленях.


— Аня! — Я упал на колени перед ней, схватил за плечи. Плечи были худыми, острыми, почти невесомыми. — Аня, дочка!


Она не отвечала.


— Дышит? — Бьорн навис сзади.


Я приложил пальцы к шее. Кожа была холодной, липкой. Пульс был. Слабый, нитевидный, но был. Я чувствовал его — тоненькую ниточку жизни под пальцами.


— Жива, — выдохнул я.


Обруч на голове Ани щёлкнул и разжался. Я стащил его, отбросил в сторону. Под ним на лбу осталась красная полоса — след от долгого давления. Кожа была воспалена, горячая.


— Аня, — я погладил её по щеке. — Аня, очнись. Это я, папа.


Она не открывала глаза. Но губы чуть шевельнулись.


— Па... па...


— Я здесь, дочка. Я здесь.


Я подхватил её на руки. Лёгкая, как пёрышко. Слишком лёгкая. За те дни, что она была у Кречета, она потеряла вес — это чувствовалось даже сквозь одежду. Я прижал её к груди и замер, слушая её дыхание и чувствуя ее слабое тепло.


— Надо уходить, — Бьорн выглянул в коридор. — Там уже непонятно что творится. Система рухнула, маги бесятся, охрана палит во всё, что движется.


— Идём.


Мы вышли в коридор. Башня гудела, как растревоженный улей. Где-то стреляли, где-то кричали, где-то выли — то ли сирены, то ли люди. Где-то внизу рвануло — взрыв, и здание содрогнулось.


— Лестница! — Бьорн показал в конец коридора. — Там!


Я побежал, прижимая Аню к груди. Бьорн прикрывал сзади, периодически вскидывая «Печенег», но не стрелял — берёг патроны.


Лестница оказалась завалена трупами. Наши? Их? Уже не разобрать. Я перешагивал через тела, стараясь не смотреть на лица. Аня лежала на руках тихо, только иногда вздрагивала во сне.


— Стой! — Бьорн вдруг схватил меня за плечо. — Слышишь?


Я прислушался. Из-за двери на лестничной клетке доносились крики и плач. Детские.


— Там дети, — сказал я.


— Знаю.


Мы ворвались в коридор. Это был тот самый этаж, где мы видели лаборатории. Дверь в одну из них была распахнута, и оттуда выбегали дети. Маленькие, перепуганные, в одних пижамах, босиком. Глаза их были полны ужаса.


— Бегом! — заорал Бьорн. — К лестнице, вниз! Быстро!


Дети шарахнулись, но старший мальчик, лет двенадцати, сориентировался.


— За мной! — крикнул он и повёл их к выходу.


Я заглянул в комнату. Там, на столах, всё ещё лежали подключённые к приборам. Те, кто не мог идти. Они смотрели в потолок пустыми глазами, и мониторы пищали, фиксируя их медленное угасание.


— Бьорн...


— Вижу. — Он подошёл к пульту, посмотрел на мешанину проводов и кнопок. — Я не знаю, как это отключить.


— Просто выруби питание.


— А если они умрут?


— А если оставить — точно умрут, когда всё рухнет.


Он выругался и со всей силы врезал прикладом по пульту. Искры, дым, треск. Мониторы погасли.


— Сработало? — спросил я.


Из-за столов донёсся слабый стон. Один из мальчиков пошевелился, открыл глаза. Он посмотрел на нас мутным взглядом и снова закрыл глаза.


— Живые, — выдохнул Бьорн. — Тащи!


Я передал ему Аню, а сам бросился отключать остальных. Отсоединять провода, снимать обручи, поднимать детей на руки. Они были лёгкие, как пушинки, и холодные, как лёд. Некоторые даже не открывали глаза.


— Сколько их? — крикнул я.


— Восемь, — Бьорн пересчитал. — Девять. Десять! Твою мать, тут десять!


— Выводи!


Мы тащили их к лестнице по очереди. Бьорн бегал как угорелый, несмотря на вес и усталость. Я нёс Аню и ещё одного мальчика, прижимая обоих к себе. Дети цеплялись за нас, плакали, звали мам.


Снизу уже доносились взрывы.


— Башня рушится! — заорал кто-то из детей. — Бежим!


— Бежим!


---


Лестница кончилась на первом этаже. Выход был завален — обрушилась часть перекрытия, перегородив проход.


— Туда! — Бьорн показал на боковой коридор. — Там запасной!


Мы побежали. За нами — толпа детей, человек двадцать, включая тех, кого мы вытащили. Кто-то плакал, кто-то бежал молча, сжав зубы. Я слышал их дыхание, их всхлипывания.


Коридор вывел нас к разбитому окну. За ним была улица. Свобода.


— Вылезайте! — я помогал детям выбираться. Бьорн подсаживал, я принимал снаружи. Стекла хрустели под ногами, холодный воздух ударил в лицо.


Аня по-прежнему была без сознания. Я передал её Бьорну, выбрался сам, забрал обратно.


Мы отошли метров на пятьдесят и только тогда обернулись.


Башня горела. Из верхних этажей валил чёрный дым, внизу полыхали какие-то цистерны, стёкла лопались и сыпались дождём. Вокруг суетились люди — кто-то убегал, кто-то пытался тушить, кто-то просто стоял и смотрел.


— Красиво горит, — сказал Бьорн, тяжело дыша. — Жаль, мы не захватили попкорн.


Я посмотрел на него. Гном был весь в саже, в крови, в пыли. Борода обгорела с одного боку, куртка висела клочьями. Но глаза горели.


— Живой, — выдохнул я.


— А то. — Он сплюнул. — Гномы просто так не дохнут. Нас даже драконы не брали, а тут какие-то маги...


Аня на моих руках шевельнулась.


— Папа... — прошептала она.


Я глянул вниз. Глаза её были открыты. Зелёные, такие родные. Пока еще замутненные, но живые.


— Я здесь, дочка. Я рядом.


— Ты пришёл... — Она слабо улыбнулась. — Я знала... ты придёшь...


— Пришёл. — Я прижал её к себе. — Прости, что долго.


— Ничего... — Она закрыла глаза, но дыхание стало ровнее, спокойнее.


Бьорн подошёл, положил тяжёлую ладонь ей на голову.


— Молодец, маленькая. Выдержала.


Из-за угла донеслись голоса. Я вскинул автомат, но Бьорн покачал головой.


— Свои.


Из-за развалин вышли люди. Серёга-инженер, хромой, перевязанный, но живой. За ним — ещё несколько мужиков из общины. И женщины. И дети.


— Макс! — Серёга подбежал, тяжело дыша. — Твою мать, живой! А мы уж думали...


— Откуда вы?


— Ушли в лес, как ты сказал. А потом гномы сказали — башня горит, там наши могут быть. Ну мы и вернулись. — Он оглядел нас, детей, выбравшихся из башни. — Сколько вытащили?


— Двадцать примерно, — я кивнул на детей. — Там ещё могут быть. Но мы не могли...


— Сами не могли, — перебил Бьорн. — Если бы остались — все бы сдохли. И эти тоже.


Серёга кивнул. Потом обернулся и долгим взглядом смерил горящую башню.

— Я в той жизни такие башни проектировал, гордился… А теперь там только крысы. — Он встряхнулся

— Ладно. Давайте к нашим. Там и еда, и тепло, и лекари. Гномы помогут.


---


Мы шли к окраине, когда начало светать.


Солнце поднималось над руинами города, окрашивая небо в розовый и золотой. Странно, но после всей этой ночи, после всей крови и смерти, оно казалось не насмешкой, а обещанием.


Аня спала у меня на руках. Дышала ровно, иногда вздрагивала во сне, но уже не металась, не кричала. Бьорн шёл рядом, положив руки на «Печенег», который висел у него на груди, и ворчал, что спина болит и вообще он стар для таких подвигов.


— Брат, — сказал он вдруг. — А ты заметил?


— Что?


— Олень.


Я посмотрел на карман, где лежала статуэтка. Я достал её — она светилась. Слабо, едва заметно, но светилась. Ровным зелёным светом.


— Жива, значит, — сказал Бьорн. — И она, и Аня. Связь работает.


Я кивнул.


Мы вышли на окраину. Впереди виднелись костры — лагерь выживших. Люди суетились, ставили палатки, грели еду. Кто-то заметил нас и закричал.


— Идут! Наши идут!


Нас окружили. Женщины ахали, глядя на детей, тащили их греться, кормить. Мужики хлопали по плечам, предлагали выпить, закурить. Бьорн матерился, отбиваясь от особо ретивых, но видно было — доволен.


Я присел на бревно у костра, всё ещё держа Аню на руках. Она открыла глаза, посмотрела на меня.


— Папа, — сказала она тихо. — А мы победили?


— Победили, дочка.


— А тот плохой дядя?


— Мёртв.


— Хорошо. — Она зевнула, прижалась ко мне. — Я посплю ещё немного. Ладно?


— Спи, дочка. Я рядом.


Она закрыла глаза и тут же уснула — по-настоящему, спокойно, без снов.


Бьорн плюхнулся рядом, протянул мне флягу.


— Вода, — сказал он. — Пиво кончилось. Но ничего, теперь разживёмся.


Я сделал глоток, вернул. Вода была холодной, чистой, вкусной.


— Бьорн, — спросил я. — А твои? Ты спрашивал?


Он помрачнел, но ответил твёрдо:


— Спрашивал. Поговорил с ребятишками, кого вытащили. Никто не знает. Но... — он посмотрел на меня. — Я теперь знаю, что они могут быть живы. И знаю, где искать.


— Где?


— Везде. — Он усмехнулся. — Мир большой, брат. И мы теперь не одни.


Я посмотрел на лагерь. Люди, которых мы спасли, которые спаслись сами. Дети, женщины, старики. Они смотрели на нас, и в их глазах была надежда.


— Мы найдём их, — сказал я. — Всех.


— Знаю. — Бьорн хлопнул меня по плечу. — Потому что мы — семья. А семья не сдаётся.


Аня пошевелилась во сне, что-то пробормотала. Я поправил одеяло, укрыл её плотнее.


Солнце поднималось над руинами. Где-то далеко ещё дымилась башня Кречета, но здесь, у костра, было тепло и спокойно.


Жизнь продолжалась.


А значит, была надежда.


Эпилог


Они поселились в старом лесничестве, в трёх днях пути от города. Бьорн сказал, что место хорошее: рядом ручей, лес не тронут магией, и до ближайшего гномьего клана всего полдня верхом. Максу было всё равно, лишь бы подальше от башни и её чёрного дыма, который ещё долго снился по ночам.


Посёлок разросся за полгода. Сначала были только землянки да шалаши, а теперь — добротные бревенчатые дома, крытые дранкой. Серёга-инженер раздобыл где-то старый трактор и теперь гонял на нём по окрестностям, таская брёвна. Говорил, что в следующем году запустят пилораму.


Аня бегала босиком по молодой траве. Волосы её отросли, и в них запутались сухие травинки. Пашка носился следом с деревянным мечом — Бьорн вырезал ему новый, получше прежнего. Меч был лёгкий, удобный, и Пашка уже научился делать выпады, как заправский воин. Только глаза у него оставались взрослыми, слишком взрослыми для десяти лет.


— Пап, смотри! — Аня подбежала к крыльцу, запыхавшаяся, с красными щеками. — Мы с Пашкой дом построили! Из веток!


— Молодцы, — Макс отложил топор, которым чинил забор. — Покажете после обеда.


— А что на обед?


— Тушёнка с перловкой. — Он усмехнулся. — Но скоро, говорят, свои овощи будут. Серёга парник поставил.


— Тушёнка надоела, — надулась Аня, но тут же переключилась на Пашку и умчалась обратно.


Бьорн сидел на завалинке и точил нож. Тот самый, длинный, с широким лезвием. Камень скользил по металлу с мерным шипящим звуком. Гном за полгода осунулся, борода поседела ещё сильнее, но глаза горели по-прежнему. Только теперь в них добавилось что-то новое — не то надежда, не то ожидание.


Макс присел рядом, достал кисет. Табак теперь был свой, с огорода. Сушили, резали, смешивали с какой-то травой — курить можно.


— Торин приходил, — сказал Бьорн, не отрываясь от ножа.


— И что?


— Вести принёс. — Он помолчал, провёл пальцем по лезвию. — Говорят, за Уральскими горами гномы новый клан основали. Наши, с севера. Много народу спаслось.


Макс кивнул, затянулся. Дым поплыл в чистое вечернее небо.


— И ещё, — Бьорн отложил нож, повернулся. — Следы Ильзы нашли.


Макс замер.


— Где?


— У тех гномов. Торин говорит, похожая примета — шрам на руке, помнишь, я рассказывал? Она в детстве упала с качелей. — Бьорн сглотнул. — Жива, значит. Или была жива недавно.


— Когда ты пойдёшь?


— Завтра. — Гном встал, потянулся — хрустнули суставы. — Завтра с утра. Торин проводника даст.


Макс тоже встал. Они стояли рядом, смотрели, как солнце садится за верхушки сосен.


— Вернёшься? — спросил Макс.


— Не знаю. — Бьорн усмехнулся. — Но если найду их… приведу сюда. Место хорошее, всем хватит.


— Договорились.


Они обнялись, стукнувшись лбами по гномьему обычаю. Бьорн хлопнул Макса по плечу так, что тот чуть не сложился.


— Ты смотри, брат. Без меня не скучай. И Аню береги.


— Сам знаю.


Вечером устроили прощальный костёр. Серёга притащил самогон, женщины наварили похлёбки с грибами. Пашка сидел рядом с Бьорном и слушал его истории про драконов — в сотый раз, но всё равно заворожённо. Аня уснула у Макса на руках, свернувшись калачиком.


Бьорн развязал мешок и достал деревянный меч — тот самый, с буквами «Тор». Покрутил в руках, погладил пальцем неровную резьбу. Вздохнул.


Макс положил руку ему на плечо.


— Ты их найдёшь. Обязательно найдёшь.


Гном спрятал меч обратно, затянул мешок. Помолчал, глядя в огонь.


— Знаешь, Макс… я ведь боялся не столько не найти, сколько найти. Думал: а вдруг они уже не те, вдруг сломаны, вдруг не захотят меня знать. — Он усмехнулся. — А теперь понял: плевать. Хоть какими, лишь бы живые.


— Они будут рады.


— Ты думаешь?


— Знаю. — Макс посмотрел на спящую Аню. — Потому что семья — она всегда семья. Даже после всего.


Утром Бьорн ушёл. Он шагал по росе, тощий мешок за плечами, «Печенег» на ремне, а в руке — посох, вырезанный Пашкой. Мальчик стоял на крыльце и махал, пока гном не скрылся за поворотом.


— Вернётся? — спросил Пашка.


— Вернётся, — ответил Макс. — Он обещал.


---


Осень в том году выдалась тёплая, солнечная. Лес стоял золотой, и воздух пах прелыми листьями и дымом. Серёга наконец запустил пилораму, и теперь в посёлке строили сразу три новых дома. Приходили люди — поодиночке, семьями, иногда целыми группами. Кто-то рассказывал про другие поселения, про магов, которые ещё остались в городах, но уже не такие сильные. Про то, что мир понемногу приходит в себя.


Макс работал от зари до зари — рубил лес, чинил крыши, учил мужиков стрелять. Аня ходила в школу, которую организовала жена Серёги — бывшая учительница. Пашка записался к ней, но чаще всё равно пропадал с Максом, учился обращаться с топором и ножом.


В середине сентября, когда уже начали убирать картошку, в посёлок пришёл обоз. Торговцы с юга везли соль, ткани, инструменты. А ещё — яблоки. Настоящие, красные, наливные, в больших корзинах, прикрытых рогожей.


Аня увидела их первой. Она стояла у прилавка и смотрела, не отрываясь. Торговец, пожилой мужик с хитрыми глазами, усмехнулся:


— Нравится, красавица? Бери, угощайся.


Аня взяла яблоко, повертела в руках. Оно пахло так, как пахнет только лето и солнце — совсем не так, как тушёнка или сухари.


— Папа, — позвала она тихо.


Макс подошёл, встал рядом.


— Купи, — попросила Аня. — Пожалуйста.


Торговец назвал цену — смешную, почти даром. Макс отдал три патрона, взял корзину. Аня прижала яблоко к груди и улыбнулась так, что у него защемило сердце.


Вечером они сидели на крыльце. Солнце садилось, окрашивая небо в розовый и золотой. Аня откусила яблоко, зажмурилась от удовольствия. Пашка сидел рядом, грыз своё, и на щеках у него блестел сок.


— Вкусно? — спросил Макс.


— Очень, — сказала Аня. — Как будто… ну, как будто раньше. Помнишь, пап, мы покупали яблоки в магазине? Такие же?


— Помню, дочка.


— А ты почему не ешь?


Макс посмотрел на яблоко в своей руке. Красное, тяжёлое, пахнущее детством и другой жизнью.


— Ем, — сказал он и откусил.


Вкус был — как укол в сердце. Сладкий, чуть кисловатый, с хрустом. Он жевал медленно, чувствуя, как по подбородку течёт сок.


— Хорошее яблоко, — сказал Пашка. — У нас в саду такие росли. До всего.


— У нас теперь тоже сад будет, — сказала Аня. — Серёга обещал весной яблони посадить. Из косточек вырастим.


— Долго ждать, — хмыкнул Пашка.


— А мы подождём. — Аня посмотрела на Макса. — Правда, пап?


Макс обнял её, притянул к себе. Волосы пахли дымом, травой и чуть-чуть — тем самым яблочным запахом, который не исчезал никогда.


— Правда, дочка. Подождём.


За лесом садилось солнце. Где-то далеко, за горами, шагал по тропе Бьорн — искал своих. Где-то в руинах городов ещё прятались маги и бандиты. Где-то плакали дети, потерявшие родителей. Но здесь, на крыльце деревянного дома, было тепло и спокойно.


Аня доела яблоко, вытерла руки о сарафан и зевнула.


— Пойдём спать, — сказал Макс. — Завтра дел много.


— Пап, — она подняла на него глаза. — А дядя Бьорн вернётся к нам?


— Вернётся, — ответил он. — Обязательно вернётся. И не один.


Аня кивнула, чмокнула его в щёку и убежала в дом. Пашка потоптался, потом спросил:


— Дядь Макс, а меня научите из ружья стрелять? Настоящего?


— Научу. Завтра.


Пашка кивнул и тоже ушёл.


Макс остался один. Докурил, потушил окурок, долго смотрел на звёзды, которые зажигались одна за другой. Потом достал из кармана огрызок — семечко, завернутое в мякоть. Посадить? А почему бы и нет.


Он закопал семечко у крыльца, притоптал землю.


— Расти, — сказал он тихо.


И пошёл в дом, где пахло деревом, сном и детским теплом.


---


Конец

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги