Читать нельзя действовать.

Глава 1. "Читать нельзя действовать"

Кухня Алёны. Пятница, 21:03.

За окном ноябрьская хмарь — низкое серое небо давит на крыши, мелкий дождь стекает по стеклу мутными дорожками. Где-то во дворе лает собака, и слышно, как хлопает подъездная дверь.

Кухня маленькая, хрущевская, но уютная. На подоконнике три горшка с геранью — Алёна считает, что живые цветы обязательны, даже если денег на обои не хватает. Обои и правда старые, в мелкий огурчик, кое-где отклеились по углам.

На столе — остывший чай в заварочном чайнике с отбитым носиком, початая бутылка вина за 399 рублей (взяли по акции в "Пятёрочке") и три чашки. Одна в цветочек, доставшаяся от свекрови, одна с трещиной, которую всё никак не выбросят (Лерина любимая, "она тёплая"), одна просто белая, из набора, где остальные давно побились.

Вика уже курит в форточку, хотя Алёна каждый раз просит этого не делать. Пепел сыплется на подоконник, смешиваясь с дождевой водой. У Вики нервный тик на левом глазу — дергается веко, когда она злится. На ней дорогое пальто, песочного цвета, которое она носит третий сезон — на локтях уже заметно вытерлось, но Вика закрашивает потертости маркером для ткани. Она мечтает купить новое, но деньги уходят на кредиты, которые Макс оформил на неё, "временно", пять лет назад.

Лера сидит, поджав ноги, на табуретке, обитой старым дерматином. На ней вязаный свитер большого размера — Мишин, ей в нём тепло и можно спрятаться. Она теребит салфетку, скручивая её в жгут, потом расправляет, потом снова скручивает. У неё красивые глаза — серо-голубые, с длинными ресницами, — но смотрят они куда-то сквозь стену, мимо герани, мимо запотевшего окна. Она улыбается, но улыбка не доходит до глаз, застревая где-то в уголках губ.

Алёна разливает остатки вина — последние капли приходится вытряхивать, потому что бутылка почти пуста. На Алёне старый спортивный костюм, вытянутые колени, и волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются пряди. Она единственная, кто сохраняет видимость спокойствия, но по тому, как она стучит ногтем по чашке — тук-тук-тук, как дятел, — понятно: внутри всё кипит, перемешиваясь с обидой и усталостью.

В холодильнике гудит мотор — ритмично, надсадно, будто тоже жалуется на жизнь. Где-то капает вода из крана. Кап. Кап. Кап.

— Девочки, — говорит Алёна таким тоном, каким обычно говорят «У меня рак» или «Я беременна». — Я прочитала сто пятьдесят седьмой роман за этот год.

Она ставит локти на стол и утыкается подбородком в сложенные руки. На запястье — дешёвенькие часики с поцарапанным стеклом, муж подарил на восьмое марта пять лет назад.

Вика выдыхает дым в форточку, не оборачиваясь. Дым стелется по подоконнику, обволакивает герань и уползает в дождь.

— Сочувствую, — голос у Вики хриплый, прокуренный. — Ты бы лучше посудомойку купила. Пользы больше.

— У меня нет денег на посудомойку, — Алёна смотрит в чашку. — У меня Саша.

— Саша — это не диагноз, — Вика давит окурок в консервную банку, приспособленную под пепельницу. — Саша — это приговор.

Лера хихикает, но быстро зажимает рот салфеткой.

— В этих романах, — продолжает Алёна, игнорируя выпад, — всё одинаково. Богатый, красивый, с проблемами в голове, но с деньгами в кармане. Он видит обычную девушку и... она щелкает пальцами, и звук получается сухой, как треск сучка — бац! Любовь до гроба.

— Ага, — Лера встрепенулась, глаза на миг стали живыми, как будто кто-то включил лампочку внутри. — И он её на руках носит, и Париж, и завтраки в постель. А мой...

Она закусывает губу, сильно, так что остаётся белый след от зубов. Смотрит в стол, водит пальцем по трещине на столешнице.

— Мой вчера спросил, какую сковородку я хочу на Новый год. Антипригарную. Сказал: «Старая уже совсем никуда, яйца пригорают». Яйца, девочки. Ему важно, чтобы яйца не пригорали.

Она поднимает глаза — в них влажный блеск, но Лера быстро моргает, прогоняя слезы.

Вика резко закрывает форточку — створка хлопает с такой силой, что герань вздрагивает. Разворачивается, опирается спиной о подоконник, скрещивает руки на груди. Пальто распахивается, видно, что под ним дешёвая блузка, на которой не хватает одной пуговицы.

— Сковородку? Серьёзно? — голос у Вики звенит, как натянутая струна. — Мой вчера спросил, почему я так долго в ванной. Я вышла через семь минут, Лера! СЕМЬ! Он засекал!

Она затягивается, щёки втягиваются, становятся ещё острее.

— Сказал, что я специально его бешу. Что я знаю, как он нервничает, когда опаздывает на работу, и всё равно копаюсь. А я просто... я просто хотела лицо помыть, Лера. Лицо! Семь минут в день на себя — это много?

Она сбрасывает пепел прямо на пол, не глядя. Алёна смотрит на пепел, но молчит.

Пауза. Тишина такая, что слышно, как за стеной сосед сверлит — то ли полку вешает, то ли жену хоронит. В холодильнике всё так же гудит мотор. Где-то все также капает вода. Кап. Кап. Кап.

Алёна смотрит на подруг и вдруг начинает смеяться. Сначала тихо, будто пробует звук на вкус, потом громче, потом почти истерично — плечи трясутся, она закрывает рот ладонью, но смех прорывается сквозь пальцы.

— Чего ты? — Вика подозрительно щурится, веко дёргается сильнее.

— Я представила, — Алёна вытирает слезы тыльной стороной ладони, размазывая остатки туши, — как этот герой из романа, ну который миллиардер с яхтой, в итальянском костюме и с чашкой эспрессо, заходит к нам на кухню. Садится вот сюда, она хлопает по табуретке, и та жалобно скрипит, и мы ему жалуемся. На сковородки. На засекание времени. На диван, с которого муж встаёт только до холодильника и обратно.

Лера прыскает, зажимая рот салфеткой. Салфетка уже вся измятая, мокрая от пота ладоней.

Вика криво усмехается, уголок рта ползёт вверх, но глаза остаются холодными:

— Ну да. Он бы в штаны наложил от скуки. Или вызвал бы охрану.

— Или сбежал бы к первой попавшейся секретарше, — добавляет Лера, и в голосе её проскальзывает что-то горькое, слишком личное.

Они смеются. Но смех выходит нервный, надрывный, с хрипотцой. Так смеются люди, которым очень хочется плакать, но нельзя — размажется тушь, а завтра на работу. И вообще, плакать — значит признать поражение.

Алёна вдруг резко встаёт. Табуретка скрипит и чуть не падает, но она ловит её на лету, даже не глядя. Подходит к окну, забирает у Вики сигарету — та даже не сопротивляется, только бровь поднимает. Алёна затягивается глубоко, до кашля (хотя бросила три года назад, в тот самый день, когда Саша пообещал, что они накопят на квартиру), и говорит, выпуская дым в форточку:

— А давайте их переделаем?

Тишина. Теперь уже настоящая, звенящая, как та чашка с трещиной, если по ней стукнуть.

— Кого? — Лера округляет глаза, и в них впервые за вечер появляется не тоска, а любопытство.

— Наших. Сашу, Макса, Мишу. Сделаем из них... ну, не миллиардеров, конечно, но... - она ищет слово, вертит сигарету в пальцах, смотрит на тлеющий кончик - ...людей. С которыми не хочется сбежать на необитаемый остров без обратного билета.

Вика смотрит на неё как на сумасшедшую. Смотрит долго, изучающе, будто видит впервые.

— Ты - дура? — спрашивает она спокойно, без злости. — Или вино прокисло? Их не переделать. Я пыталась десять лет.

Она забирает у Алёны сигарету назад, затягивается, выпускает дым колечком — умеет только когда нервничает.

— Десять лет, Алёна. Я пробовала и лаской, и скандалами, и уходить пробовала — на три дня к маме ездила. Он приехал, забрал, пообещал, что всё будет хорошо. Две недели продержался. Потом снова началось: контроль, претензии, где была, с кем говорила, почему улыбалась. Они не меняются.

— А ты пробовала не пилить, а лепить? — Алёна входит в раж, глаза горят, она даже перестаёт стучать ногтем. — Как скульптор. Убрать лишнее, добавить нужное. Без скандалов, без претензий. По науке.

— По какой науке? — Лера подаётся вперёд, кладёт локти на стол, подпирает подбородок. Свитер сползает с плеча, открывая ключицу.

— По романам! — Алёна победно поднимает палец, на котором давно облупился лак. — Мы с вами профи, девочки. Мы прочитали их сотни. Мы знаем, какими они должны быть. Что они говорят, как смотрят, что дарят. Давайте просто...

Она оглядывается, хотя на кухне никого, кроме них, и понижает голос до шёпота, такого тихого, что Лере приходится вытянуть шею:

— ...перенесём это в жизнь.

Вика застывает с сигаретой в руке. Пепел вырастает в длинный серый столбик, вот-вот упадёт. Лера приоткрывает рот и замирает так, будто её сфотографировали.

— Ты предлагаешь... — Вика медленно, растягивая слова, — ...дрессировать их?

— Воспитывать, — поправляет Алёна. — Тонко. Незаметно. Чтобы они думали, что это они сами такие крутые стали.

— А мы? — Лера почти шепотом. Она снова теребит салфетку, но теперь не нервно, а задумчиво.

— А мы будем теми самыми женщинами из романов. Которые вдохновляют, а не пилят. Которые загадка, а не открытая книга. Которые...

Она смотрит на подруг по очереди: сначала на Вику — в её прокуренное пальто и дёргающийся глаз, потом на Леру — в её бездонные глаза и Мишин свитер.

— ...наконец-то получают то, что хотят.

Вика долго смотрит на неё. Потом на Леру. Потом в окно, где моросит дождь и капли стекают по стеклу, как слёзы.

— А если не получится? — спрашивает она жёстко, но в голосе проскальзывает что-то детское, испуганное.

— А если получится? — парирует Алёна, и улыбается — хитро, как кот, который видит сметану.

— А если они станут другими и уйдут? — Лера кусает губу, сильно, до боли. — Если мы сделаем их идеальными, а они поймут, что мы им больше не нужны? Что они достойны лучшего?

Тишина. Сосед за стеной наконец перестал сверлить. Мотор холодильника вздрогнул и замолчал. Только дождь шуршит по стеклу.

Алёна медленно допивает вино прямо из бутылки — запрокидывает голову, кадык ходит, последние капли падают на язык. Потом ставит бутылку на стол, вытирает губы тыльной стороной ладони.

— Значит, мы хотя бы попробуем. А не будем сидеть и ждать, пока жизнь сама наладится. Пока они сами догадаются. Они не догадаются, девочки. Им в голову не приходит, что мы несчастны. Им хорошо. Саше хорошо на диване. Максу хорошо тебя контролировать. Мише хорошо со сковородками. А мы...

Она обводит руками кухню — старые обои, герань, треснувшую чашку, остывший чайник с отбитым носиком.

— ...мы тут с вами, с чашками и сковородками, обсуждаем, как дожить до зарплаты и не убить мужа подушкой.

Лера сглатывает. У неё дёргается горло, она отводит глаза к окну.

Вика отворачивается к подоконнику, смотрит на герань, проводит пальцем по мокрому стеклу. Но Алёна видит — у неё дрогнули губы. Совсем чуть-чуть, на миллиметр. Если бы не знала Вику двадцать лет, не заметила бы.

— Месяц, — говорит Алёна. Голос у неё теперь твёрдый, как тот самый сухарик, который Саша любит грызть перед телевизором. — Давайте месяц попробуем. Каждая работает со своим. По плану, который я завтра напишу. Встречаемся здесь через две недели и докладываем. Идёт?

Лера смотрит на Вику. Вика смотрит на Леру.

Между ними летают слова, которые не сказаны. «А если страшно?» — «А если ещё страшнее ничего не менять?» — «А вдруг это наш шанс?» — «А вдруг это конец?»

Потом Вика медленно достаёт новую сигарету из мятой пачки «Винстон», прикуривает, затягивается и говорит, выпуская дым в потолок:

— А пошли они... Чай, не бояре, не развалятся. Я в деле.

Она смотрит на Алёну, и в глазах у неё загорается что-то, похожее на азарт. Опасный огонёк, тот самый, из-за которого она в двадцать лет сбежала с Максом в другой город, а потом пожалела, но никогда никому не признавалась.

Лера мнёт салфетку, мнёт, мнёт, превращая её в мокрый комок. Смотрит на этот комок, потом на подруг.

И вдруг выдыхает — так выдыхают перед прыжком в воду:

— Я тоже. Читать я уже начиталась. Пора, наверное, жить.

Алёна улыбается. Впервые за вечер — по-настоящему, так что глаза тоже улыбаются, и вокруг них собираются лучики морщин.

Она поднимает пустую бутылку:

— За эксперимент, девочки. За нас. И за то, чтобы через месяц мы пили другое вино и совсем по другому поводу.

— А какой повод? — Лера улыбается сквозь сомнение, и в улыбке этой уже больше света, чем в начале вечера.

— Например, что мы наконец-то перестали быть жёнами, которые терпят. И стали женщинами, которые живут.

Они чокаются — пустой бутылкой, чашками, кулаками. Звук получается глухой, но какой-то правильный.

За окном всё так же моросит дождь. Но на кухне Алёны вдруг становится светлее.

Может, оттого, что Вика закрыла форточку. Может, оттого, что Лера перестала жевать салфетку. А может, оттого, что впервые за долгое время им есть, чего ждать.

"План Алёны"

Суббота, 11:00. Кухня Алёны. Та же, но при дневном свете видны все недостатки: обои в огурчик совсем облезли, на подоконнике крошки от вчерашних сигарет Вики, в раковине гора посуды.

Саша ещё спит. Слышно, как он похрапывает за стеной — ритмично, мерзко, как дрель соседа.

Алёна сидит за столом с потрепанным блокнотом. На обложке наклейка "С днём учителя!" — Лера подарила лет пять назад, когда ещё работала в школе. Ручка дешёвая, синяя, с погрызенным колпачком.

Она смотрит в стену, потом на потолок, потом начинает писать. Медленно, с остановками, иногда зачеркивая.

Первая страница блокнота:

ПЛАН "ЧИТАТЬ НЕЛЬЗЯ ДЕЙСТВОВАТЬ"

Цель: сделать из мужей людей (человеков?). Ладно, звучит пафосно. Цель: перестать бесить друг друга и может даже вспомнить, зачем мы за них выходили.

Срок: 1 месяц (до Нового года. Если не получится — будем решать под ёлкой).

Метод: не пилить, не скандалить, не ныть. Действовать хитростью. Как в романах, только без яхт. Хотя яхту тоже неплохо бы.

Правила:

Алёна задумывается, грызет колпачок. Слышно, как Саша перестал храпеть — наверное, перевернулся на другой бок. Скоро проснется и поплетется на кухню в этих дурацких трениках с пузырями на коленях.

Она листает блокнот дальше. Там уже есть наброски — она начала писать вчера ночью, когда не могла уснуть.

Алёна. Саша (ленивый диванный тюлень)

Проблема: лежит, ничего не хочет, амбиции на нуле. Но добрый, не гад, детей любит.

Цель: разбудить мужика. Чтобы сам захотел двигаться, зарабатывать, жить.

План действий:

Важно: не хвалить других при нем. Не сравнивать. Просто показать, что есть другая реальность.

Алёна перечитывает, хмыкает. Потом дописывает внизу:

P.S. Если он похудеет, выучится и начнет зарабатывать — будет ли он ещё меня любить? Или скажет: "Я стал крутой, а ты всё та же"? Страшно. Но сидеть и ждать, пока он сам соизволит проснуться — ещё страшнее.

Вика. Макс (абьюзер/тиран)

Тут сложно. Вика не признается, но я вижу — у неё синяки на запястьях. Говорит, "кошка поцарапала". Какая кошка, если у неё аллергия?

Цель: не переделать Макса (таких не переделать), а дать Вике силу уйти или поставить его на место так, чтобы боялся.

План для Вики (она же сама выберет, я только предложу):

Важно: Вика должна знать — я рядом. Если что — приеду в два часа ночи. Даже с детьми, даже без денег. Мы справимся.

Алёна вытирает глаза рукавом. Потом злится на себя за слезы и пишет дальше.

Лера. Миша (скучный правильный тюфяк)

Лера его любит, но умирает от скуки. Миша не плохой — он просто... пресный. Как овсянка на воде.

Цель: добавить перца, но не сжечь всё.

План действий:

Важно: Лера не должна играть вечно. Если Миша не оживет — значит, она заслуживает большего. Но пока будем верить.

Алёна закрывает блокнот. Слышно, как скрипнула кровать — Саша встает.

Через минуту он появляется на кухне. В трениках. В тех самых, с пузырями на коленях. Чешет живот, щурится на свет, лезет в холодильник.

— Завтракать будешь? — мычит с набитым ртом.

Алёна смотрит на него. Потом на блокнот. Потом снова на него.

— Буду, — говорит она. И улыбается. — Но сначала скажи: ты помнишь, как я выглядела на нашей свадьбе?

Саша замирает с бутербродом в руке.

— В смысле? В белом платье. Красивая.

— А ещё?

— Ну... — он морщит лоб, пытаясь вспомнить хоть что-то, кроме футбола и графика работы. — Ты смеялась всё время. И у тебя цветы были. Какие-то... розы, кажется.

Алёна кивает.

— А сейчас?

Саша подходит, целует её в макушку (даже не в лоб, сразу в макушку — как собачку).

— Сейчас тоже красивая. Давай есть, я голодный.

Он садится за стол, включает телефон, листает ленту.

Алёна смотрит на него. Потом на блокнот. Прячет блокнот под салфетку.

— Саш, — говорит она. — А хочешь, вместе в зал начнём ходить? Для здоровья.

— Угу, — не отрываясь от телефона. — Подумаю.

Она знает: не подумает. Но это ничего. Потому что теперь у неё есть план.