Чосонский вор

Я намерен украсть все, что у меня украли. До последней капли.

Впервые Кан Хё Ну увидел Ямадзаки Минори в марте 1941 года на крыльце резиденции комиссара Ямадзаки в Кёнсоне¹. Минори было четырнадцать, она пила чай вместе с подругами, которые были одеты в форму частной школы, где учились только японские девочки. Одна Минори была в розовом кимоно с цветочным узором, которое очень шло ее белой, по-детски нежной коже и гладким черным волосам, собранным назад блестящей заколкой. Потом Минори расскажет, что заколку подарила ей мама, умершая незадолго до отъезда семьи Ямадзаки в Чосон². Но это случится летом, когда сакура опадет и придет сезон дождей.

Хё Ну шел шестнадцатый год. Уже тогда он был чуть выше, чем сверстники, но терялся на общем фоне из-за костлявых плеч. Лицо Хё Ну было загорелым и издали напоминало бронзовую маску. Оживляли его только темные, блестящие глаза, которые Хё Ну был вынужден прятать из-за своего положения.

Весной 1941 года Хё Ну бросил школу и устроился в дом, где с зимы работала его мать — Кан Джи Сон. Хё Ну должен был помогать в саду, убирать двор, конюшню и выполнять любые другие поручения управляющего имением. Это была лучшая работа, на которую он мог рассчитывать. Юноши, подобные Хё Ну, шли в рикши³ и надрывали себе спины непосильным трудом.

— Вот здесь хранятся садовые инструменты. А здесь возьмешь… — господин Пак Юн Су, управляющий, медленно обернулся, и в его маленьких, бегающих глазках загорелось что-то нехорошее. — Ты меня слушаешь или тебя прямо сейчас вышвырнуть, а вместе с тобой и твою мать?

— Что вы, господин! — Хё Ну мгновенно согнулся в поклоне и подобострастно прокричал: — Я вас внимательно слушаю! Если этого не было заметно по моему лицу, прошу прощения! Впредь я буду внимательнее к его выражению! Простите и не выгоняйте меня или мою мать!

— То-то же, сопляк. Ладно, тебе повезло, я сегодня добрый. Но смотри, не глазей по сторонам.

— Больше не буду, господин! Не буду, честно!

— И не кричи. Давай, выпрямись уже.

Хё Ну выпрямился. Его лицо стало еще больше похоже на бронзовую маску. Пак Юн Су это понравилось, и он даже потрепал Хё Ну по плечу.

— Вот тут мы храним удобрения…

Хё Ну бегло взглянул на террасу. Минори и ее подруги не обратили на него ни малейшего внимания, несмотря на устроенную сцену. Ну, конечно: девушки такого положения никогда бы не посмотрели на «грязного собакоеда», как Хё Ну называли с завидным постоянством. Он тоже решил, как сказал управляющий, не глазеть, чтобы не выгнали, едва перешагнул порог хозяйского дома.

Правда, до главного дома Хё Ну так и не допустили: он видел лишь террасу, на которой разливала чай Минори. На тот момент Хё Ну не знал, что дочку комиссара Ямадзаки зовут Минори, но точно знал, что из всех собравшихся на террасе девушек именно она его дочка. Только такая красавица могла быть дочерью самого комиссара!

— Ну что, осмотрелся? Тогда приступай. Ты заступаешь под ответственность старика Ли. Но если что вдруг случится, то пострадает и твоя мать. Надеюсь, ты это понимаешь?

Хё Ну кивнул, спрятав руки за спиной. Почему-то при виде его рук, грязных и мозолистых, люди всегда решали, что перед ними воришка, хотя Хё Ну в жизни не брал чужого. Мать повторяла, что так часто думают о людях их положения, поэтому расстраиваться, а тем более обижаться и пускаться доказывать обратное не стоит: «Пусть считают тебя вором. Будь выше этого, и тогда тебя никто не сможет унизить. Но не смотри на людей свысока, даже если знаешь, что ты лучше. Иначе правда станешь вором».

— И помни свое место. Не заглядывай хозяевами в глаза и не говори с ними. Ты можешь только отвечать, если кто-то из хозяев обратится к тебе. Но и в таком случае не трепи языком почем зря. Хозяева не должны выслушивать речи грязного чосонца. Если понял — кивни.

Хё Ну склонил голову.

— Все-таки ты не дурак, — судя по тону, Пак Юн Су улыбнулся. — Господин Ли, этот оборванец поступает к тебе. Будь с ним построже. Молодые люди его возраста думают о работе в самую последнюю очередь. По себе помню!

Господин Ли был стариком лет шестидесяти — маленьким, сморщенным, но на удивление живым и подвижным. Многословностью он не отличался, зато хорошо работал руками: стиг кусты, ровнял газоны, выкорчевывал сорняки. Должно быть, поэтому взгляд у господина Ли оставался ясным, несмотря на лета, а язык в те редкие минуты, когда рот открывался, — острым.

— Зовет нас грязными чосонцами, а сам-то давно перестал быть таким? — заметил господин Ли, вырвав очередной сорняк.

Хё Ну удивился и сперва не понял, к чему это было сказано. Только спустя несколько минут размышлений он вспомнил напутственную речь Пак Юн Су, с момента которой, к слову, прошли часы. Господин Ли всегда высказывал свои мысли запоздало. Наверное, долго вынашивал их в голове. Злопамятным он не выглядел, но, вне всяких сомнений, был именно таким и ненавидел хозяев, а также всех в поместье. Только к себе Хё Ну чувствовал некоторое подобие благоволения, но время от времени сомневался, особенно когда вырывал из земли не тот цветок, который должен был.

Работа в саду начиналась с раннего утра. К обеду Хё Ну был уже свободен от этих обязанностей и приступал к другим, обыкновенно или таская тяжести, или бегая по поручениям управляющего. Очень скоро Хё Ну как самый молодой и длинноногий из слуг стал для Пак Юн Су незаменимым.

Второй раз Хё Ну увидел Ямадзаки Минори, когда тащил ведра с водой в кухню. Минори сидела на крыльце резиденции, подставив расслабленное лицо яркому, но еще не жаркому весеннему солнцу. Хё Ну думал, что Минори не заметит его, как и тогда, поэтому не стал кланяться. Но Минори посмотрела так выразительно, словно впервые увидела чосонца, и пришлось с запозданием поклониться. Что-то в лице Минори поменялось, но из-за лучей, плясавших вокруг него, Хё Ну не разглядел, что именно (да и было под запретом разглядывать). Крепче обхватив ручки ведер, Хё Ну бросился по дорожке, стараясь не пролить ни капли.

В кухне его наругали за спешку. Хё Ну молча принял все увещевания и подзатыльники, не продемонстрировав ни намека на то, что люди зовут гордостью. Впрочем, гордость стала недоступным понятием для чосонцев с тех пор, как всем вокруг начали заправлять иноземные захватчики. Какая может быть гордость, когда мужчин насильно отправляют в армию, а женщин — на бесчисленные станции утешения⁴? Иметь в таких условиях чувство собственного достоинства — не только непозволительная роскошь, но и чистое самоубийство.

Так в далеком 1941 году мыслили все слабые люди. Так же думал и Хё Ну. Все будет хорошо, если беспрекословно подчиняться, сносить плевки и пенки. Мать учила, что тихая и спокойная жизнь того стоит. Видя, как тяжело приходится тем, кто считает иначе, Хё Ну не мог не согласиться. Правда, иногда то ли в силу юности, то ли по какой-то еще причине душа Хё Ну протестовала против того, в чем был убежден разум. Но Хё Ну душил эти порывы на корню так же умело, как господин Ли избавлял сад от вездесущих сорняков.

— Больше сегодня ты мне не нужен. Иди.

Хё Ну вытащил изо рта травинку, которую посасывал во время работы, и, поклонившись старику, повернулся к главному дому. Терраса находилась с другой стороны, да и так далеко было не разглядеть, однако Хё Ну точно знал, что если пойдет той дорогой, то встретит комиссарскую дочку, так что выбрал другой путь.

Ямадзаки Минори не выходила у Хё Ну из головы с первой встречи, однако именно после второй эфемерные мысли о ней стали обретать очертания. Не давал покоя тот выразительный взгляд, который Минори ниспослала Хё Ну, всего-то проходившему мимо с ведрами. О чем же она думала, когда так смотрела? О том, что у чосонских юношей кожа смуглая и грязная, а спины худые из-за недоедания? А может, Минори решила, что новый слуга выглядит смешно в своей старой одежде и глупой кепке на голове? Но ее глаза не смеялись, а были чем-то взволнованы. Что же послужило причиной?

Хё Ну оторвал новую травинку и, положив в рот, закусил. По языку разлилась приятная горечь. Тихая и спокойная жизнь была на вкус именно такой — как только что сорванная нэнъи⁵. Может, в ней нет богатства и удовольствий, но, по крайней мере, нет и горя с отчаянием. День сменяется днем, труды — трудами, чашка риса утром — чашкой риса на закате. О чем еще мечтать простому человеку? Мать, например, не раз говорила, что просить у небес можно лишь столько, сколько тебе нужно для выживания, а все сверх этого — излишне: «Не позволяй жадности завладеть собой. Если хоть раз дашь слабину, она поглотит тебя — и ты никогда не сможешь вернуться». Вот Хё Ну и наслаждался вкусом травы, незамысловатым трудом, ослепительным предобеденным солнцем и редкими минутами прогулки по хозяйскому саду, совершенно не завидуя тем, кто мог позволить себе сидеть у пруда в праздности и часами любоваться на то, как плещутся карпы. Даже презрительные взгляды он принимал за должное.

Красный зонт промелькнул меж ветвей вишни. Хё Ну в задумчивости остановился, приглядываясь к внезапно возникшей фигуре. Стоило зонтику чуть отодвинуться, а девичьей шее — обнажиться, Хё Ну спрятался за стволом дерева. Выплюнув нэнъи, он закрыл рот ладонью и, стараясь дышать как можно тише, прислушался.

В этот раз комиссарская дочка не пила чай на террасе, а вышла прогуляться в сад. Хё Ну не думал, что может застать ее в саду, ведь цветение пока не началось. Тем не менее, единственная, а потому любимая дочь комиссара Ямадзаки прогуливалась по саду, рассматривая еще не распустившиеся бутоны и напевая под нос какую-то песенку на родном языке. Теперь на Минори было небесно-голубое кимоно, которое Хё Ну разглядел совсем мельком. Но даже так он мог сказать, что кимоно сшито из очень дорогой ткани, на отрез которой ему не заработать и за целую жизнь. Однако Хё Ну занимала не столько стоимость ткани, сколько то, что она очень шла комиссарской дочке. Так же, как и нежно-розовое кимоно, которое было на ней в прошлые разы. Хё Ну был уверен, что такой красавице к лицу что угодно.

Пение внезапно прекратилось, как и шелест листвы. Хё Ну аккуратно выглянул из-за дерева. Дочка комиссара стояла на том же месте, но опустила зонтик и, зажмурившись, смотрела в небо. Хё Ну поневоле тоже задрал голову, а когда вернул ее в исходное положение, то вновь поймал на себе взгляд. Теперь в нем не было волнения или тревоги, но чувствовалось легкое, игривое любопытство, от которого Хё Ну стало не по себе. Запоздало поклонившись, он уже хотел уйти, как вдруг дочка комиссара улыбнулась — широко, с непринужденностью, какая бывает только у детей. Затем она подняла зонтик и шагнула к своей служанке, которая ждала у соседнего дерева. Хё Ну не заметил, что в саду был еще один человек, но, похоже, служанка его тоже не заметила.

Обменявшись несколькими фразами на японском, девушки удалились, а Хё Ну так и остался стоять, пока женские голоса совсем не стихли. Позже он присел на землю, снял кепку, оторвал новую травинку, но так и не решился положить ее в рот. Вкус нэнъи означал, что Хё Ну снова грязный чосонец, а ему до боли хотелось продлить невнятное ощущение, которое нахлынуло на него из-за внезапной и странной встречи в саду. Что же это было за ощущение? Хё Ну и сам не знал. Впервые кто-то из хозяев улыбнулся ему без снисхождения, просто так, искренне, потому что оба смотрели в одно и то же небо. Возможно, комиссарская дочка улыбнулась вовсе не ему, но Хё Ну нравилось думать, что та улыбка была для него. Глупо, но этот факт как будто делал его выше, чем он был тогда — в свои пятнадцать с небольшим.

И все-таки это было очень глупо. Хё Ну вспомнил о работе, которая его ждала, и спешно поднялся с колен.

Дочка комиссара возникла из ниоткуда. Хё Ну не слышал шагов, поэтому от неожиданности замер, непозволительно уставившись девушке прямо в лицо.

— Это тебе, возьми. Мне показалось, что ты голоден, — тихо сказала дочь комиссара по-чосонски и, на секунду подняв глаза, добавила: — Ну же, возьми.

Хё Ну ничего не оставалось, кроме как принять сверток. Он был горячим и пах чем-то сладким.

Хё Ну хотел поклониться, но дочка комиссара сорвалась с места. Она убежала так быстро, что Хё Ну не успел опомниться. В смешанных чувствах он снова сел под дерево и трясущимися пальцами развязал сверток. Там лежали две только что приготовленные рисовые булочки — с капустой и мясом.

Под этой сакурой все и началось — с булочек, которые показались Хё Ну настолько вкусными, что он съел все до единой крошки и облизал пальцы. С этого странного побега. С улыбки, которую Ямадзаки Минори, чистокровная японка, внезапно послала грязному чосонцу. С невнятного ощущения, которое преследовало Хё Ну весь день. Словом, с совершенных пустяков.

Примечания к главе:

1. Название Сеула во время японской оккупации.

2. Название Кореи во время японской оккупации.

3. Так называют повозку, которую тянет за собой, взявшись за оглобли, человек. Такое же название и у профессии.

4. Эвфемизм, вошедший в употребление в годы Второй мировой войны для обозначения публичных домов.

5. Другое название — Пастушья сумка. Травянистое растение, распространенное по всему земному шару.