Чтец для Василиска

Облава

Где-то над головой ласково ворковали друг с другом горлицы. Я собралась было сладко потянуться, но тут же свернулась калачиком и прикусила губу, пережидая спазм. Живот привычно прилип к позвоночнику и громко урчал. Самое голодное время ― утро. То, что удалось раздобыть и съесть накануне, давно переварилось, а запасов у уличных бродяг не бывает.

Мои друзья еще спали, сгрудившись кучкой на пыльной соломенной подстилке и согревая друг друга худыми бледными телами. Я слезла с единственной на чердаке заброшенного особняка лежанки, которую занимала по праву старшинства, и укрыла мальчишек протертым до дыр шерстяным пледом.

― Лин, ты куда? ― сонно заморгал Стерх, обладавший самым чутким сном.

― Пойду, пробегусь по знакомым, вдруг кому помощь нужна? Глядишь, пару медяшек заработаю. Ты спи пока.

― Ладно. ― Стерх натянул на острое плечо краешек пледа и смежил веки. Поспать, как и прочие парни, он был не дурак. Да и голод во сне не так сильно мучает!

Зайдя за бок торчащей посреди чердака каминной трубы, я сбросила с себя чистый, но побитый молью латанный-перелатанный свитер и свободные шерстяные штаны, которые мне приходилось закатывать почти до колена, чтобы не мести пол.

Вместо них нарядилась в отвисевшийся за ночь нарядный брючный костюм, приличный, но уже порядком поношенный: единственное, что осталось у меня от прежней счастливой и сытой жизни. Провела вдоль тела ладонями, прогоняя из отсыревшей за ночь ткани влагу заклятием «утюжок» ― одним из немногих бытовых, которыми сумела овладеть в совершенстве.

Так-то мне куда лучше давались несложные иллюзии, легкие внушения и разнообразные отводы глаз, за счет этого и выживала. Заодно и банду свою подкармливала. Если б не эти шустрые «огольцы», как звали беспризорников в народе, ― я бы не выжила три зимы назад, когда оказалась внезапно на улицах Ахнатоса без родителей и без наследства.

На носу была четвертая зима, и я уже заранее готовилась к ней, пытаясь раздобыть теплые вещи на всю банду и присмотреть жилье понадежнее, чем открытый всем ветрам чердак под дырявой крышей.

Выбила о колено кепку от пыли, спрятала под нее снова отросшие волосы ― еще по весне сдала косу на парик, за что получила целых пять серебрушек! ― и вприпрыжку сбежала вниз по шаткой и скрипучей деревянной лестнице.

Первым делом побежала к сьерре Клотильде: почтенная дама не любила держать в доме прислугу, вместо этого пару раз в неделю приглашала к себе наемных работников. В дом меня, учитывая отсутствие рекомендаций, не пускала, но разрешала подмести двор, постричь кусты и собрать с газона облетевшие листья.

Правда, чтобы получить работу, приходить следовало до того, как часы на городской башне отобьют семь часов: к семи являлись слуги из работного дома и задание перехватывали. Подзаработать каждый был рад.

― Сьерра Клотильда, это Лин! Вам двор подмести не надо? ― подергала я веревочку, активируя артефакт и проговорила в его латунную воронку.

― Третьего дня заходи! ― проскрипел артефакт старческим голосом. ― Не грязно еще! Никаких денег каждый день тебе платить не хватит!

― Приду, сьерра Клотильда, простите за беспокойство! ― рассыпалась я в извинениях и, не слушая новой порции ворчания, помчалась дальше.

Через два проулка жила еще одна немолодая женщина, сьерра Мирайя, которая любила писать доносы и жалобы, но так примелькалась в приемных судов и городской стражи, что больше ее туда не пускали, так что теперь она отправляла свои кляузы исключительно с посыльным.

Я бы примелькалась тоже, но спасали иллюзии, меняющие внешность. Сьерра Мирайя не задавалась вопросом, как мне каждый раз удается доставить ее послание, но платила исправно и довольно щедро: денег у нее хватало.

― Сьерра Мирайя, это Лин! Почта есть? ― Вредная старушка тоже любила вставать пораньше и начинать день с «добрых» дел, каковыми она считала слежку за ближними и сбор свежих сплетен.

― Сегодня нету, Лин, я еще раздумываю, как получше изложить дело, чтоб за него уж точно взялись! Думаю, послезавтра будет готова, тогда и приходи!

― Понял, сьерра! До послезавтрева тогда! ― прокричала я, говоря о себе, как всегда, в мужском роде.

Пойми кто, что под внешностью мальчишки-подростка скрывается девица, да еще относительно благородных кровей ― мигом отловили бы и отдали бы в загребущие лапы отцовских родичей, точивших зуб на мое небольшое, но весьма любопытное наследство.

Сьерра Мирайя еще кудахтала что-то мне вслед о том, какой важный секрет узнала в этот раз, но я слушать не стала: не нужны мне чужие секреты! В своих бы не потонуть!

Третьим домом, к которому я примчалась, был дом торговки молоком, тетки Терлионы. Ей я обычно помогала доставить тележки и корзинки с продуктами на рынок. Но и здесь сегодня меня ждала неудача: тетка Терлиона слегла с поясничным прострелом, а торговать молоком отправила своего среднего сына, мерзкого прыщавого юнца, который страшно гордился тем, что три раза в неделю посещает уроки грамоты при Храме Златоокой.

Я в том храме преподавать могла, если бы сумела выправить себе документы на другое имя и рекомендации раздобыть приличные! Но за три с половиной года мне так и не удалось собрать две золотых монеты на новые документы и десять серебряных ― на подложные рекомендации, которые продавали по две серебрушки за штуку некоторые обнищавшие полуаристократические дома.

Больше искать честного приработка в это утро было негде. Пришлось идти на рынок.

Малый Загряжский рынок, что в нижнем городе, только-только начинал работать, посетителей на нем было по человеку на ряд, и я отправилась бродить между рядов в надежде, что кто-то из торговцев кликнет меня на помощь, а потом отблагодарит коркой хлеба, подгнившим персиком или даже вчерашним пирожком.

Вскоре сюда же, на рынок, подтянулись и Стерх с ребятами ― вся моя банда. Издалека переглянувшись с ними, я выбрала рассеянную и болтливую покупательницу, девицу из заезжих, но состоятельных, и пристроилась к ней в хвост.

Была у нас с друзьями такая хитрая разводка на деньги: малышня, что пошустрее, крала у таких вот девиц то кошелек, то зеркальце из сумочки, то еще какую ценную мелочь, бросала мне под ноги и пряталась, а я окликала незадачливую жертву и спрашивала, не она ли обронила. Благодарная жертва получала обратно свою вещь, а я ― медяк-другой вознаграждения за то, что вернула.

Вот и тут приметливый Стерх встал, притерся к боку девицы, вытащил из ее сумки блестящую заколку, всю в каменьях и радужных перышках, обронил аккуратно, чтоб не помять. А я уж было открыла рот, чтобы окликнуть растеряху, но тут от ворот рынка раздался условный свист: два коротких высоких звука.

Это означало, что на рынок идут стражи с облавой. Что-то зачастили они в последнее время. Никак, в столице заезжие гастролеры объявились! Такие не мелочились: воровали и грабили по-крупному, а следы с помощью мощных магических артефактов скрывали.

Мы с моей бандой старались от таких подальше держаться: на каторгу никому не хотелось. Но и стражам попадаться нам было никак нельзя: молодой король со своей еще более молодой королевой внезапно озаботились числом малолетних попрошаек и бродяжек на улицах столицы, и взялись нас отлавливать да по государственным приютам распихивать. А каждый, кто в таком приюте побывал, знал: там от холода и голода еще скорее, чем на улице окочуришься, потому что вороватые патроны и воспитатели почти все средства на содержание сирот себе в карман клали.

Что до меня, то мне в приют и вовсе никак нельзя было попасть: там меня отцовские родичи в первую очередь искали. А потому, услышав условный свист, я бросилась бежать к груде ящиков, сваленных за конюшней. По ним можно было взобраться повыше и перемахнуть через каменный забор, а там дворами скрыться и убраться в соседний квартал, пока наш прочесывают.

Только день сегодня, видать, и в самом деле был не мой: спрыгнув с забора, я попала на глаза новому стражу, которому вздумалось не в ворота пойти, как все нормальные стражи делают, а вдоль периметра прогуляться.

― А ну, стой, оголец! ― бросился страж мне наперерез.

Я, не будь дура, рванула в другую сторону. В ту, куда никогда раньше не сворачивала: нечего нам, бродягам, среди богатых особняков ловить!

Страж припустил за мной, да так резво, что я едва в первый попавшийся проулок свернуть успела, чтоб не сверкать пятками перед его носом. Ох! Вроде оторвалась немного!

Но вот беда: проулок оказался несквозным. Оглядевшись и не обнаружив ни одного прохода среди высоких оград, я бросилась к ближайшим воротам, на которых висело какое-то объявление. Читать его мне было некогда: я отчаянно забарабанила в боковую калитку, затрезвонила в переговорный артефакт: скорее! Ну, скорее же! Лишь бы впустили! Потом сбегу как-нибудь: заговаривать зубы за три с хвостом года я научилась филигранно!

Калитка еле слышно скрипнула, отворяясь. Из нее высунулась костлявая мужская рука, схватила меня за ворот и втащила внутрь. Калитка захлопнулась, и тут издалека послышался топот подкованных железом сапог стражника.

Вовремя я успела! Неужто спасена?!