Что если Смерть-Существо?

Пролог: Шепот из Бездны

Человечек живёт, суетится, смерть непреклонна, но...

Обратясь к геометрии тьмы, мы посмотрим под новым углом...

Ледяное безмолвие арктической станции «Полярис-6» первым нарушил не сигнал тревоги, а его оглушительное, противоестественное отсутствие. Трое суток станция, вгрызшаяся титановыми сваями в вечную мерзлоту на самом краю обитаемого мира, молчала, словно гигантский зверь, затаивший дыхание перед прыжком.

Спасательная группа, пробившаяся сквозь ревущую снежную бурю на тяжелом гусеничном вездеходе «Витязь», обнаружила не руины и не следы катастрофы, а нечто гораздо более тревожное – идеально сохранившийся, застывший во времени быт.

В кают-компании на столе сиротливо остывал кофе в массивных фаянсовых кружках, покрывшихся тонкой, как слюда, корочкой льда; раскрытая на середине книга по квантовой физике лежала рядом, словно ее отложили лишь на мгновение. На магнитной доске застыла шахматная партия – эндшпиль, где белый ферзь угрожал черному королю, так и не дождавшись ответного хода.

Ни единой души из двенадцати членов экипажа. Ни малейших следов борьбы, паники или хотя бы намека на поспешное бегство. Только вещи, расставленные по своим местам, и звенящая, давящая на уши тишина, в которой слышался лишь вой арктического ветра за бронированными стеклами. Но тишина здесь была неправильной, активной. Звук собственного дыхания казался приглушенным и чужим, словно сам воздух стал вязким и жадно поглощал любые колебания.

В медицинском отсеке на стерильно-белом процедурном столике аккуратно, словно для инвентаризации, были разложены хирургические инструменты, но ампула с сильнодействующим успокоительным – единственная – валялась на полу, расколотая на мелкие осколки, ее содержимое темным пятном расплылось по кафелю. Личный коммуникатор начальника станции, Виктора Одинцова, лежал на зарядной панели у его койки, мигая равнодушным зеленым огоньком – «полностью заряжен». Словно люди просто испарились, вышли на минутку и забыли вернуться, оставив после себя лишь фантомы своего недавнего присутствия.

Игнат Ребров, руководитель спасательной группы, бывалый полярник, чье лицо было испещрено шрамами от обморожений и морщинами от бесчисленных полярных ночей, почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок, не имеющий ничего общего с арктической стужей. Он коснулся одной из кружек, стоявшей в центре стола. Несмотря на то, что термометр на стене показывал минус сорок, она была едва теплой. Проходя по коридору, он провел рукой в перчатке по титановой обшивке. На ней виднелась старая, глубокая вмятина от удара льдины, но края металла вокруг нее были странно гладкими, оплывшими, словно металл пытался сам себя «залечить», образовав подобие рубцовой ткани. Ребров списал это на странный эффект коррозии, но неприятное чувство неправильности лишь усилилось.

Но самое странное и пугающее ожидало спасателей на толстых, многослойных иллюминаторах главного модуля. Изнутри, словно кто-то долго и с невероятным, почти безумным упорством водил по заиндевевшему стеклу чем-то острым, были выцарапаны сложные, симметричные узоры. Это не были буквы какого-либо известного алфавита или пиктограммы древних культур. Линии изгибались под неестественными, невозможными углами, пересекались, образуя фигуры, от которых рябило в глазах и к горлу подкатывала тошнота. Они словно пульсировали, втягивая взгляд в свою неправильную, чуждую геометрию.

Его взгляд упал на оброненный кем-то у выхода из модуля блокнот в твердой синей обложке. Почти все страницы были заполнены обычными техническими записями, метеорологическими сводками и расчетами. Но последние несколько листов… Ребров открыл их, и его седые брови поползли вверх. Те же самые невозможные символы, что и на иллюминаторах, только выполненные неровным, дрожащим почерком, перемежались с отчаянными, обрывающимися на полуслове фразами: «Оно смотрит… не глазами… оно чувствует…», «…углы комнаты неправильные… они живут…», «…мы не умираем, мы просто… затягиваемся… как раны…», «…геометрия тьмы реальна… это не метафора…»

Ребров с шумом захлопнул блокнот. Он вспоминал глаза товарища, сошедшего с ума от полярной ночи — в них был страх, паранойя, животная ярость. Но это было человеческое безумие. А то, что сквозило в этих символах и строках, было холодным, расчетливым и совершенно чуждым, как логика сломанного компьютера или сон насекомого. Внезапно ему стало трудно дышать. Он попытался найти рациональное объяснение – массовая галлюцинация, отравление неизвестным газом, просочившимся из буровой скважины, редкая форма коллективного психоза. Но ни одна из этих версий не объясняла ни идеального порядка на станции, ни этих жутких, математически выверенных и одновременно абсолютно безумных символов.

Несмотря на все попытки властей сохранить инцидент на «Полярис-6» в тайне, информация, как это часто бывает, нашла свои лазейки. Спустя неделю несколько размытых, сделанных наспех фотографий тех самых узоров с иллюминаторов, переснятых с экрана служебного планшета одним из членов спасательной группы, всплыли на закрытых интернет-форумах, посвященных аномальным явлениям, и в блогах особо дотошных искателей правды. Официальная версия – «трагический несчастный случай, вызванный экстремальными погодными условиями» – никого не убедила. Слишком много было в ней белых пятен, слишком настойчиво замалчивались детали.

В своей небольшой, заваленной папками с расследованиями квартире-студии в центре Москвы, Лена Сомова, журналистка интернет-издания «Грань Непознанного», до поздней ночи изучала эти фотографии. Ее специализацией были именно такие истории – необъяснимые исчезновения, странные культы, феномены, от которых отмахивалась официальная наука. Символы с «Поляриса» показались ей смутно знакомыми. Где-то она уже видела нечто подобное – не то в материалах по делу о пропавшей без вести этнографической экспедиции на Урале несколько лет назад, не то в дневниках одного странного художника, покончившего с собой после серии картин с изображением «невозможных городов». Она вспомнила то старое, зашедшее в тупик дело о туристах, и подумала: «Это шанс. Шанс не просто написать сенсацию, а закрыть старый гештальт, понять, что же я тогда упустила».

Пролистывая комментарии под фотографиями, она наткнулась на один неприметный, от анонимного пользователя с IP-адресом из Южной Америки: «Похожие узоры видел в Перуанских Андах. Местные шаманы называют их "слезами умирающего бога" и близко к ним не подходят».

Эта новая загадка будоражила ее профессиональный азарт, но одновременно вызывала и глухую, застарелую тревогу, которую она научилась скрывать за маской цинизма. История «Полярис-6» пахла не просто сенсацией. Она пахла чем-то гораздо более древним и опасным.

Лена открыла свою базу данных по экспертам, способным пролить свет на подобные аномалии. В списке, среди контактов уфологов, историков и психологов, особняком стояло одно имя, обведенное красным маркером: Арсений Воронов. Бывший профессор, гений и, по слухам, безумец, чьи эксцентричные теории о природе реальности и смерти когда-то наделали много шума в академических кругах, а потом он внезапно исчез со всех радаров после личной трагедии.

«Воронов…» – Лена задумчиво постучала ручкой по столу. – «Пора навестить старого отшельника. Если кто и сможет разгадать эти каракули, так это он. Или окончательно сойдет с ума вместе с ними». Она решительно закрыла файл с фотографией. В ее глазах блеснул огонек – смесь предвкушения опасной, но невероятно захватывающей работы и тени того самого первобытного страха, который испытал Игнат Ребров посреди ледяного безмолвия «Полярис-6».