Что может рассказать оружие.

Ефимов Антон Дарибор

Что может рассказать оружие.

Это было давно, я тогда был молод и глуп, как и любой мальчишка. Мне, как и остальным моим сверстникам, хотелось быть мушкетёрами, потом гардемаринами, молчу про вечную классику того времени, как хотел быть героями гражданской войны, то, по рассказам своих родственников, порой грезил войной. Той, которая Великая Отечественная. Как иду раненый или ползу, сжимая в руке связку гранат, чтобы бросить их в немецкий танк, обязательно увидеть, как происходит взрыв. А потом, а потом уже неважно. Главное было подбить танк.

Сейчас то время вспоминаю с грустью и стыдом. А стыд образовался потом. Когда стал читать умные книги. А казалось, что наши деды были дураками и садистами. Теперь этих Резуновых и Сванидзе, а особенно Солженицына без отборного мата даже вспоминать не хочу.

Но мой рассказ не об этом. А о том, что оружие хранит память тех, кто их использовал. Хотя неправильно сказать использовал про оружие, думаю, будет правильно жило вместе с ними. Эта история для меня особенная. Пожалуй, начну с того, кто для меня мой дед, но тут не будет чеканных формул, нет, здесь только мои воспитания и переживания.

Мой дед был только на одной войне, но с самого начала и до самого конца. Его награды были настоящие, это все «Славы», орден «Красной звезды», три медали «За отвагу», одна ещё старой формы, которую утвердили в 1938, и две новые, которые появились в 1943. Ещё у него была медаль «За боевые заслуги», та, которая отливала золотистым оттенком.

Но самым ценным был пистолет именной. На нем слова «Товарищу капитану Пажитникову В. Е. За успешное выполнение ответственной боевой задачи. От РККА».

Простой воронёный металл, а на нем простые слова, выбитые, хотя, наверное, всё-таки выгравированные.

Сам пистолет уже, когда он попал мне в руки, был потёрт, бархат, на котором он лежал, потерял нарядный вид. Но от этого красавца так и тянуло силой. Это обыкновенный ТТ. Щечки на рукояти были потёрты, но были целы, даже без сколов. А вот механизм был смазан и ухожен, как и положено настоящему боевому товарищу.

Дед, когда волновался, всегда брался его разбирать и чистить.

Первый раз тайна предо мной приоткрылась в возрасте 25 лет. В то время был простым геологом, так что жизнь меня уже немного пообтёрла.

Поэтому отношение деда ко мне изменилось, теперь я был уже не простым мальчиком, а уже мужчиной, а значит, разговоры со мной уже можно вести мужские.

Была зима, и Новый год только позавчера отмечали всей семьёй. Остальные ушли гулять, а на меня напала хандра. Поэтому остался в доме моего отца, у которого и жил мой дед.

Дед тогда уже был на восьмидесятом году жизни.

Вот мы сидим за столом, на столе, застеленном скатертью с миленькими голубыми цветочками. На ней стоит самовар. Рядом с ним пузатый заварник из простого, как мне тогда казалось, фарфора. Это потом уже узнал, что он трофейный, то ли его в Чехии сделали, то ли в Словакии. Но не это важно.

На улице светит солнышко, его свет проникает сквозь окно, падает яркими пятнами на белоснежное полотно, на котором ярко выделяются голубые цветочки.

Главное то, что мы сидим с дедом и говорим о том, как сейчас там, на крайнем севере. Байки за байкой, вот и дед стал рассказывать истории из своего прошлого.

История была проста со слов моего деда.

Шёл 1944 год, он после ранения, третьего по счету, возвратился в свою часть. А она как раз стояла на рубеже в Пинских болотах. Задача простая: занять высоту под каким-то номером, к сожалению, уже не помню каким.

Дед взял самых опытных солдат и ночью, используя болотоступы, подошли почти вплотную к высоте.

Немцы не ждали наших бойцов так рано, поэтому им удалось взять высоту. Так рассказал мой дед в тот день. Коротко, вот только в глазах его стояли такие эмоции во время этого короткого рассказа о своей боевой работе.

А потом он из шкафа достал свой пистолет. И сказал, что именно за эту высоту он его и получил.

И всё, больше ни слова об этой истории из его уст не было произнесено.

И вот с тех пор прошло больше десяти лет. И после смерти деда мне достался его пистолет, так как именно его он решил оставить мне. В кобуре был сложен листок простой тетрадный в клеточку.

«Моему внуку Константину. Только тебе я могу доверить своего боевого товарища, позаботься о нем».

Так что его оружие осталось у меня. Сначала у нас отношения не сложились. Но постепенно то ли моя ласка, то ли качественный уход растопили железное сердце пистолета.

Случилось это в канун Нового года, до перестройки остался всего один год.

Я был на заимке совершенно один. Только лампа керосиновая да печка, и тусклый свет луны из оконца. Вот и весь свет, что тогда меня окружал. Перед тем как отойти ко сну, достал свой пистолет, разобрал, смазал, собрал. Ты гляди, а вот и Новый год уже на носу.

Налил в кружку водки, так как никого кроме меня из живых здесь не было, поэтому поздравил с Новым годом себя и мой пистолет.

Перекусил чем бог послал. А именно, круглой картошкой и салом, а на сладкое была банка сгущёнки, терпкий чёрный чай индийский, да самоиспечённый ржаной хлеб.

Затушил лампу, лёг спать, а пистолет положил себе под подушку. Что обычно не делаю.

Слышу тихий плеск или, точнее, слабое переливание воды при движении ног по не самому простому дну. Мы стараемся не шуметь. В руке сжимаю автомат, впереди меня идут двое братьев Василёвых, Алексей и Михаил, они уральцы, отличные охотники-промысловики до войны. А сейчас они со мной идут брать высоту, до которой всего-то четыреста метров. За мной идут ещё трое умельцев: украинец Максим Володарь, силач, на спор разогнул две подковы, сложенные вместе. За ним чернявый худощавый парнишка из Казани Ибрагим Тутарханов, верткий, словно вьюн. А замыкает дальневосточник из Владивостока Николай Синицын, хоть он и высок, но то, как он стреляет из любого оружия, так сразу завидно становится, словно оружие любит его и поэтому подчиняется ему сразу и бесповоротно, раз и навсегда.

Время до утреннего тумана ещё есть, так что наша задача подготовить подходы нашей роте, что осталась ждать нас там, на том берегу.

Мы тихо незамеченными выбрались на берег и, согласно плану, разошлись в разные стороны. Я вместе с Николаем Синицыным должны пробраться к доту и постараться его вывести из строя прям перед атакой. Используя только ножи, мы сняли двух часовых, когда проникли в траншею. Потом вижу, как мой дед неуловимым движением простым камушком попал в щель в двери, и там человек, матерясь на немецком, выскочил за дверь, причем тут же был проткнут ножом. Это сделал Николай. Самое главное это было то, что он даже хрипнуть не успел.

В доте было трое человек: один в фуражке и двое в касках.

Офицер, оборачиваясь, говорит что-то, но тут же с рук моего деда один за одним срываются ножи, расстояние до врагов не больше семи метров. Каждый нож находит горло немца, а ножи не простые, а как будто широкие древесные листья, чуть вытянутые. Через секунду слышен только хрип.

Потом вижу, как мой дед со своим товарищем стаскивают тела куда-то и там их бросают.

От реки потянуло туманом, значит, сейчас начнется движение наших товарищей. Но тут сбоку раздался резкий винтовочный выстрел, так стреляет «маузер» 98к. Тут же на лице Николая появилась тревога, в той стороне были братья Василевы. Лицо деда не видел, так как был в это время как бы им. Я вместе с ними скользнул к двери, а там уже двое немцев спускаются, а на выходе стоят ещё трое.

Ну, думаю, всё, сейчас начнётся потеха. Но тут сзади тех немцев, что стояли за теми, что спускались в дот, раздались два резких хруста, и два немца опустились на землю с головами, развернутыми на 180 градусов. Третий только оборачивался, когда из его груди вышло лезвие штык-ножа от винтовки СВТ-40.

Но мы, к сожалению, не смогли сохранить тишину, потому что один из немцев успел обернуться и от бедра стал стрелять из своего автомата. Тут уж пришлось плевать на уже порванную выстрелами тишину. Мой дед вскинул к плечу ППШ и двумя короткими очередями упокоил немцев.

На шум фрицы выскочили из своих щелей, где они спали, и, увидев тот непорядок, что мы устроили, стали нас стараться убить. Тут же из-за реки поднялись в небо две красные ракеты. Значит, сейчас будет короткий налёт, в воздухе засвистели мины. Надеюсь, наши товарищи успели укрыться, тут же земля покрылась кустами вздыбленной земли.

Так как у нас была договорённость с полковником Бармицевым, чтобы он до того, как поведёт в атаку своих бойцов, дал три залпа минами по высоте, между залпами должны быть промежутки в три минуты. Это в том случае, если не удастся бесшумно сделать все дела.

Фрицы, зная, что одним залпом это не кончится, забились в норы, а мои товарищи переместились к доту. Как только они в него забрались, благо было без потерь, тут же прилетел ещё один залп.

Отсекая нас от только что вылезших немцев. Немцы не были рады такому привету. Снова забились по норам.

Дождавшись третьего налёта, мы пробежались по очищенным траншеям, добивая скрывшихся фритцев. Их было не так много.

Но это ненадолго, так как скоро к ним прибудет подкрепление.

Но и наше подкрепление тоже должно подойти.

Из амбразуры дота видно наше подкрепление. Но тут шелест стал тем нежеланным гостем, который точно не хочется видеть. Но он пришёл, и наши парни были перемешаны с землёй взрывах от артиллерийских снарядов гаубиц.

К сожалению, такой вариант полковник предполагал. На этот шаг врага мы должны были создать видимость, что нас здесь много.

Мой дед говорит, это так странно, когда из твоих уст срываются слова, тобою непроизносимые.

- Товарищи, нам придётся сделать так, чтобы немцы поверили, что нас здесь много. Все вы знаете, кто где должен быть, поэтому разбегаемся. Желаю вам удачи, ни пуха ни пера.

У всех суровые лица, но голоса тверды. И их твердые спокойные голоса прозвучали словно гимн доблести, а внутри меня почему-то начала звучать песня, та самая песня, которая поднимает на бой любого русского. Они говорят:

- К чёрту.

А я слышу, как шурша скатывается камешки по склону, но в их шуршании слышу слова.

- Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой,
С фашистской силой темною,
С проклятою ордой!

Со стороны кромки леса выехали БТРы, там немцы, готовые вновь занять опорный пункт. Три, четыре, пять, шесть, много. Немцы подъехали ближе, стали высаживаться. До них метров пятьдесят.

Нас шестеро, но для врага это почти приговор, так почему-то подумалось, а песня всё звучит.

- Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна!
Идет война народная,
Священная война!

Немецкие солдаты высадились, бтр развернулись, но нам уже ждать нельзя, до врага осталось метров двадцать, все они настороженные. Но нечего, сейчас мы вам сделаем приятное.

Мой дед и Николай одновременно стали выдергивать чеку на гранатах и с небольшой задержкой кидать гранаты в сторону врага.

Там, где были фрицы, жахнули шесть взрывов, а спустя секунду мой дед и его напарник поднялись и экономными очередями стали убивать немцев.

Как описать то, что сейчас видел, страшно осознать то, как на мгновение появляется в прицеле перекошенное лицо человека, осознающего, что сейчас он умрёт, что там такого видели они, если честно, даже знать не хочу. Но зато время, пока дед стрелял, я невольно считал, скольких он убил, нет, не убил, упокоил, потому что те немцы — это не немцы, а фашисты, твари, которых не должна носить наша земля. Восемь фритцев легли от его пуль. А песня всё звучит.

- Как два различных полюса,
Во всем враждебны мы:
За свет и мир мы боремся,
Они – за царство тьмы.

Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна!
Идет война народная,
Священная война!

Выстрелы стихли, и немцы тоже кончились. Значит, скоро враг полезет уже с танками.

Но сначала на высоту прилетели снаряды от вражеской артиллерии.

Мы снова переждали удар в доте. Благо оттуда был хороший обзор как на реку, так и подступы к высоте со стороны леса.

К нам со стороны наших движется отряд численностью не больше взвода, но среди подкрепления виден радист. А вот это уже хорошо. Значит, мы сможем вызвать свою артиллерийскую поддержку.

Наши не успели переправиться через реку, а фрицы вновь полезли из леса, два танка «четверки» и пехоты много. Танки сразу же открыли огонь по доту, но дед был не дурак, поэтому только при появлении техники врага вывел бойцов из ловушки.

Песня вновь звучит, словно наковальня отвечает на удар молота.

- Дадим отпор душителям
Всех пламенных идей,
Насильникам, губителям,
Мучителям людей.

Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна!
Идет война народная,
Священная война!

Танки бойцы деда познакомили с противотанковыми гранатами, а пехота не захотела лезть перед брони, за что и поплатилась, но уже своими родными «Толкушками» их жизнь оборвали.

Николай Синицын получил ранение, пуля пробила плечо, хорошо то, что она прошла навылет.

Подкрепление подошло, помогло закрепиться.

Песня всё звучит, и её голос всё громче, словно лавина приближается.

- Не смеют крылья черные
Над родиной летать,
Поля ее просторные
Не смеет враг топтать!

Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна!
Идет война народная,
Священная война!

А это, оказывается, не лавина в прямом смысле, а это гул моторов, который накатывает из-за леса, воздух дрожит от ярости. Свист пуль и снарядов слышится повсюду, кажется, взрывы перепахивают высоту. Но опять опыт и смекалка моего деда позволила выжить большей части бойцов. На речном склоне были две полузасыпанные воронки, вот в них и переждали огневой налёт бойцы. Легкие ранения, гул в ушах — это, пожалуй, неплохой исход для огненного ада. Как только стихли взрывы.

Дед вскочил на ноги, махнул рукой, указывая направление пистолетом, зажатым в руке, видать, автомат уже всё, отвоевался.

Бойцы встали, потом побежали, без криков «ура». Они ворвались в ещё пустые траншеи. А немцы тут как тут, и вот выстрелы, словно песня звучит, яростью наполнены её слова.

- Гнилой фашистской нечисти
Загоним пулю в лоб,
Отродью человечества
Сколотим крепкий гроб!

Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна!
Идет война народная,
Священная война!



Танкам тяжело подняться на эту высоту. Поэтому они стараются своими выстрелами нас выбить снизу. От дота остались одни лишь воспоминания. Пехота врага вновь лезет. Но на сей раз радист, которого с трудом удалось сохранить, отправил запрос на удар.

Лесной склон покрылся разрывами, и это явно не полковые орудия, а скорей всего корпусные.

Песня стала затихать. Но её всё ещё отчётливо слышно.

-
Пойдем ломить всей силою,
Всем сердцем, всей душой,
За землю нашу милую,
За наш союз большой!

Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна!
Идет война народная,
Священная война!

Оставшиеся пехотинцы врага, что сумели просочиться в траншею, мой дед добивал из пистолета.

А потом пистолет потерял деда, он чувствовал, как его доделывают, но не понимал зачем. А спустя какое-то время крышка открылась, и свет дня осветил то, что происходит: вот дед стоит в чистой форме. Ему жмут руку и передают из рук в руки его, он рад вновь соединиться со своим человеком.

А я проснулся, и рука сама потянулась за пистолетом. Держу его в руке, нас освещает только лунный свет, что пробивается сквозь стекло окна. В его свете он, черный, с серебреной надписью на ствольной коробке, кажется, светится мягким светло-жёлтым светом.

А может, просто ещё мозг не отошёл от сна. Но буду верить, что сейчас мне приоткрылся миг того, каким был мой дед.