Что сказала Луна

Бледный свет, пробившись сквозь мутные клубящиеся облака, тонким лучом озарил покрытый трещинами, осыпавшийся старый утёс. А на его краю, словно в поклоне луне, застыло скрюченное старое дерево. Поодаль, позади него, посреди давным-давно исчезнувшего двора, ветер игрался с остатками скрипучего ветхого домика.

Время не пощадило заброшенную и всеми забытую постройку. Сквозь дыры в крыше и щели в стенах луна могла видеть, как утварь покрылась слоями пыли и паутины. Утолщённые снизу за множество лет стёкла едва-едва пропускали вовнутрь серебристый небесный свет. В истлевших приоткрытых шкафах моль уже истерзала последние остатки одежды, а половицы давно прогрызли мыши.

Всё, что теперь осталось от дома, слегка покачивалась под порывами холодного горного ветра, что с озорством игрался со старыми деревяшками. Встревоженные скребущиеся жучки, поджимали лапки и усики, разбегаясь по тёмным полостям брусьев и досок. Из подвала едва-едва доносился встревоженный писк. А в тенях прятались причудливые обитатели потустороннего мира. Столь безобразные и уродливые, что боялись показать свои очертания в лунном свете.

Тучи медленно расходились, подобно театральному занавесу. Лик луны будто бы пришёл сюда попрощаться, глядя, как старость забирает своё. Порывы усиливались. Ветер катал с утёса вниз камни, срывал последние пожухлые листья, опадавшие шелестящим ковром среди песчинок некогда величественного выступа.

- Обречённость… - проскрипел напоследок старый дом, прежде, чем упасть и разрушится окончательно.

Его пустые глазницы окон давным-давно были окутаны пылью. Щелей было столько, что ветер мог бы посилиться внутри, разметав во все стороны столь же истлевшие и иссохшиеся табуретки, как сами стены. Время пришло, и, покачиваясь на ветру, дом рухнул, обратившись в груду потрескивающего хлама, всем этим скрипом и перестукиванием свалившихся досок зачитывая себе собственную эпитафию.

Сквозь клубы осевшей пыли разбегались перепуганные насекомые, мыши, ящерицы и потерявшие покой домовые духи, одичавшие, искажённые и изуродованные отсутствием людей, ведущих хозяйство. Они растаяли в лунном свете, не найдя себе никакого нового пристанища даже посреди хмурой ночи.

Тени рассеялись, обломки дома застыли навечно бесформенной гниющей глыбой, всё ещё способной для маленьких личинок и сороконожек стать последним пристанищем. И только циклопический лик луны безмолвно взирал на нелицеприятные останки, словно прожорливый гигант на обглоданные кости.

- Недостижимость… - простонало согнувшееся дерево.

Вечно тянувшееся к небесам, теперь оно за последние годы скрючилось своим чёрным стволом под тяжестью кроны и недостатком живительной влаги. Подземные реки, увы, пересохли. Под образовавшимися полостями утёс крошился и разрушался изнутри. И корни перестали получать пищу из и без того бедной почвы.

Отчаяние от несбыточной мечты достичь неба, гибель надежд и разочарование в собственных силах сковали столь крепко, что оставалось лишь сокрушаться, согнувшись в бессилии. Стать могильным крестом этого места, где уже никто не живёт. Последние дни лишь дуновения ветра да свет выходящей на небосвод бледной луны утешали мрачное умирающее дерево.

И теперь оно окончательно засохло, обратившись памятником всему тому, о чём даже некому теперь было вспомнить: двору и саду, обитателям того самого, ныне обратившегося в прах небольшого дома. Ничто не вечно под луной - так когда-то здесь говорили. Но голоса жильцов и животных со скотного двора стихли вместе с последним скрипом уходящей из зачахшего ствола жизни. Не осталось уже ни следов, ни могил, ни какой-либо памяти о прошлом этого места.

- Одиночество… - просвистел взвывший ветер, которому отныне стало не с кем играть.

Он с таким озорством колыхал прежде старые ветви, так веселился, раскачивая прогнивший дом из стороны в сторону, что не заметил, как тот просто не выдержал и рассыпался в щепки. Больше никаких чердачных дыр, ни свиста в щелях, ни плавного колыхания с излюбленным скрипом… Осела даже пыль, которую было столь интересно сдувать с места на место.

Ветер ещё немного погонял по утёсу кусочки досок, но это было уже не то. Обломки не доставляли того самого удовольствия. И он упал своим буйным потоком с высоты на утёс, распластавшись и утихомирившись навечно. Растёкся по рельефу крошащейся старой скалы средь истрескавшихся глыб, валунов и маленьких камешков.

- Крах… - прокряхтел утёс, распадаясь в лунном сиянии.

Там, где ещё совсем недавно высились горы, теперь образовывалась новая равнина. Валуны и плиты расходились в разные стороны, словно зрители по окончании театрального представления. И больше ни ветхого домика, ни старого дерева, ни игривого ветра и даже ни величественного утёса в серебристом свете ночи не осталось.

А что сказала луна, никто уже не услышал. Ей было неведомо время. Оно существовало лишь где-то там, внизу. Меняло ландшафт и возводило цивилизации, преображало облик земной поверхности, но абсолютно никак не трогала её – ту, что взирала свысока в своём тёмном небе.

И недостижимость была ей также чужда. Луна всегда взирала со своего расстояния, не стремясь быть ни ближе, ни дальше. Казалось, её всё устраивало, а потому не было ни малейшего стремления к каким-либо переменам. Цикл за циклом, всё просто шло так, как и всегда: неизменно, вечно. Ни краха, ни надежд, ни мечтаний. Только бледное спокойствие и безразличие ко всему. Если и была она на что-либо обречена, так это на своё привычное вращение и созерцание земли, если облака позволяли.

Луна не знала и одиночества. Она всегда обнимала своим движением Землю, с любопытством разглядывая всё на ней происходящее. Принимала на себя тёплые лучи общительного щедрого солнца и перемигивалась с далёкими звёздами, считая тех своими близкими подругами.

Всегда преисполненное любопытства ночное серебристое светило дальше покатилось по небосводу, посещая дома гостеприимных созвездий. Теперь луна сама стала памятью тому, что некогда высилось и жило под её лучами. Столь постоянная и верная себе, она для многих становилась при этом символом перемен.

Исчезая и вновь возрождаясь, взирая свысока на всю копошащуюся суматоху, луна могла грустить и улыбаться острым серпом своего тонкого месяца. Но оставалась всегда лишь безмолвным и безучастным зрителем, жаждущим с нетерпением каждого нового спектакля лучших артистов: переплетающихся в своём безумии жизни и смерти.