Что-то, кроме ненависти

«Спят зверьки и растения
Небеса и сомнения
Но сиянье обрушится вниз
Станет твоей судьбой.

Но сиянье обрушится вниз
Станет самим тобой…»

Егор Летов «Сияние».

– Аврам, сын Лота, обвиняется в тайном поклонении и соблюдении иудейских обрядов в течении сего года. Святой Официум, принимая во внимание искреннее покаяние маррана во время действия Эдикта о Милосердии, дарует этой заблудшей душе прощение, обязывая выплатить штраф в пользу Церкви в размере двух коров, нажитых во грехе… – громкий и чёткий голос инквизитора раскатами грома разносился над притихшей площадью Сарагосы.

По безмолвной толпе, едва та услышала приговор, пробежал ропот. Немногие сочувствующие тихонько вздыхали, представляя себе последствия штрафа, другие же – злорадно потирали вспотевшие от жары ладони, радуясь закономерному обеднению жида-ростовщика. Вторых, конечно же, было намного больше.

Аутодафе продолжалось.

– Я так и знала, что найду тебя здесь.

Тихий девичий голос вывел Альваро из задумчивого наблюдения. Как бы ни были интересны прилюдные завывания проституток, торгашей и иудеев, раскаивавшихся во грехе, сегодня, кажется, обойдётся без костров. Впрочем, как и в прошлый раз.

– Привет, Исбель, – мрачно буркнул мальчишка.

Девочка подошла ближе к маленькому бродяге, присела с ним рядом, прямо на край черепичной крыши трактира. Её загорелые ножки, кое-как обтянутые новенькими кожаными башмачками, свисали над огромной площадной пропастью и болтались из стороны в сторону, повинуясь воле маленькой хозяйки.

– Ты чего такой смурной? – спросила она у Альваро.

– Помнишь лоточницу, у которой я недавно кочан капусты свистнул?

– Ещё бы, – Исбель улыбнулась. – Вою тогда было на весь рынок. Особенно, когда бригадир Давид тебя поймал, и показательно высек.

И хихикнула.

Мальчишка бросил на неё злобный, по-настоящему волчий взгляд уличного бродяги. Но ничего не сказал. И даже не попробовал стукнуть, или пихнуть в бок, больно, как он умел. Вместо этого, поняв, что над ним всего-навсего шутят, сказал:

– Я хотел, чтобы её сожгли, жабу старую.

– А она что?

– Ничего, – мальчишка, явно подражая какому-то животному, огромному и сердитому, громко выдохнул через ноздри. – Вон она стоит, в толпе, рядом с кузнецом, ну, который у Южных ворот…

– Фернандо.

– Да, вот, рядом с ним, – подтвердил Альваро. – Усатый такой. Видишь её?

– Вижу.

– Даже не покаялась. Одним словом – жаба, – подтвердил свои же собственные наблюдения мальчишка.

– Да ну тебя, – надула губы Исбель, поднимаясь с края крыши и делая пару шагов к небольшому чердачному окну. – Скучно с тобой. У тебя из всех развлечений – по лоткам пирожки красть, да на казни смотреть. Вот лишь бы сожгли кого-нибудь, а там хоть трава не расти.

– Я тебе сейчас в глаз дам, – серьёзно пообещал своей подруге Альваро, обидевшись уже по-настоящему.

Он даже успел привстать, закатав одновременно с этим и рукав того, что когда-то давным-давно было рубахой, однако Исбель отскочила от него ещё на пару шагов, продолжая задираться.

– А я тогда всё отцу Марку расскажу, – и топнула ногой. – Или папе, – ещё один удар каблучка об нагретую черепицу. – И они тебя…

А вот третьего удара девичьей ножки черепица уже не выдержала.

Небольшой глиняный прямоугольник, разогретый под утренним испанским солнцем, громко треснул и мелкой щебёнкой запрыгал по скату крыши прямо на головы площадных зевак. Буквально через мгновение в воздух взмылся и башмачок Исбель, слетевший с ноги.

А затем, на крыше трактира «Лысая голова», излюбленном месте купеческой дочки Исбель, что даже летом обязательно носила обувь, и мальчишки-бродяги Альваро, который никогда не знал ни своего отца, ни свою мать, раздался громкий детский визг.

– Держись, дура, – через силу выдавил из себя Альваро.

Собственно говоря, его красное от натуги лицо было первым, что увидела Исбель, когда решилась-таки распахнуть зажмуренные от ужаса глаза. Распахнула она их, правда, только для того, чтобы осознать, что висит на высоте трёхэтажного дома, а тощие руки Альваро, вцепившиеся ей в предплечье – единственное, что удерживает её от падения прямиком на палатку с вином, полную острых глиняных кувшинов и стёкол в комплекте с недовольным полуденным зноем трактирщиком.

И если прямо сейчас на его палатку упадёт семилетняя девочка, выручка, которую прижимистый хозяин не собирается упускать даже в день всенародного покаяния грешников и еретиков, явно будет упущена, а сам трактирщик очень и очень зол.

Страх придал ей сил. Боялась она не столько упасть и покалечиться, сколько при падении поколотить весь товар господина Хуана. За это ей сперва бы прилетело от самого трактирщика, затем от собственного отца, а после этого, наверное, ещё и мать добавила бы.

Именно страх перед неизбежным знакомством мягких частей тела с крепкими отцовскими розгами заставил её шевелиться. Гибкая и ловкая, как и все дети, выросшие на улицах, она, используя руку Альваро как последнюю соломинку, перекрутилась вокруг своей оси, чуть-чуть подтянулась, заставив при этом мальчика шумно выдохнуть, и ухватилась свободной рукой за канал водостока. Остальное было делом техники. Уже буквально через минуту запыхавшиеся дети лежали на крыше бок о бок, и обессиленно слушали частый стук своих сердец.

– Ты дура! – едва отдышавшись, прикрикнул на подругу Альваро.

И тут же пожалел об этом. Полуденный зной не пощадил его пересохшего рта, заставив мальчишку глотать горькую и тягучую слюну.

– Сам дурак, – тише и спокойнее ответила девочка, но, скорее для проформы, видимо, действительно чувствовала себя виноватой. А возможно, просто берегла горло.

Но буквально через минуту девочка сдалась.

– Пить хочется, – жалобно глядя на своего друга, произнесла Исбель. – Аль, давай до колодца сбегаем. Чего тебе этот инквизитор? Сам же сказал, костров сегодня не будет, а пить очень хочется, ну пошли, А-аль…

Бродяжка, которого подруга называла просто Аль, согласно кивнул на это достаточно рациональное предложение:

– Пошли, Ис, пошли. Только давай быстрее. Ставлю свою рубашку, что то, как ты висела и дрыгала ногами, хоть кто-то да видел. А я не хочу, чтобы господин Хуан поднялся на чердак и принялся опять гонять нас скалкой по всему трактиру. Или даже, – при этих словах мальчик с жутью посмотрел на тёмный провал чердачного окна. – Его жена…

Теперь холод пробрал до костей и Исбель. Дети видели жену трактирщика лишь один-единственный раз в своей жизни, однако и его одного им хватило с головой.

Не прошло и секунды, как две пары ног: одна босая, другая обутая, быстро затопали по чердаку трактира «Лысая голова». Уже через пять минут, с диким гоготом и свистом они разминулись с отцом Марком, от всей души желавшим отодрать негодников за уши («За что, святой отец, ведь ничего плохого не случилось!»). А через полчаса… кто знает, где были эти сорванцы? Возможно, вволю напивались из городского колодца, а возможно, что они, позабыв о недавней жажде, с упоением швыряли в помоечных крыс камнями. Много чего могло произойти с этими прелестными детьми в тот жаркий летний день. Их детские головки наверняка запомнили много чего важного, красивого и монументального. Такого, что их детское сознание благополучно выбрасывает из памяти, едва только щека касается подушки.

Лишь только под вечер, когда июньское солнце уже касалось закатными лучами крыш домов засыпающей Сарагосы, Исбель сказала Альваро:

– Знаешь, а ведь тогда, на крыше, когда я чуть не упала, я знала, что так будет. За мгновение или два за этого, я знала. Едва только успела подумать – и всё…

Альваро на это странное предложение лишь задумчиво кивнул. Попрощавшись со своей подругой, которой дома обязательно предстояло получить нагоняй за разодранные коленки и потерянный башмак, он понуро отправился искать место для ночлега. Однако ноги, так сильно уставшие за время бесконечных забегов по узким улицам города, отказывались нести его, а разум, утомлённый жарой и играми, упрямо отказывался думать.

В конце концов, не найдя другого варианта, юный бродяга из последних сил поплёлся в небольшую церковь, где настоятелем был отец Марк, ещё недавно желавший оттаскать Альваро за уши в целях воспитания. Несмотря на некоторую суровость и глубокую принципиальность, отец Марк не был жестоким человеком. Уже не раз и не два он давал Альваро приют на ночь или впихивал в руки кусок хлеба, когда тот просил милостыню на площади. Мальчик понимал, что добротой священника не стоит злоупотреблять, и что лучше было бы переночевать на очередном чердаке или в более-менее сухом подвале, однако сегодня он слишком устал, чтобы искать подобные места. Ему просто хотелось провести ночь в тепле, а перед сном, желательно, съесть хоть что-нибудь, пусть это будет даже скромная церковная похлёбка.

Жаркий июньский день одна тысяча двести седьмого года от Рождества Христова подходил к концу. Сарагоса, столица испанского королевства Арагон, постепенно засыпала. Захлопывались деревянные ставни в окнах домов, печально звенел церковный колокол, последние поздние прохожие спешили поскорее добраться до своих жилищ. И даже городская стража, безалаберная, как и все пиренейцы, мирно похрапывала в караулках, оставляя ночной народ безнаказанным.

Мальчик Альваро, кстати, забыл последнюю фразу своей подруги ещё до того, как глаза его сомкнулись.

***

Я ненавижу Империю.

Во-первых, из-за раздолбаев-немцев. Даже в теории я не могу себе представить ту силу, которая сможет призвать этот народ к порядку. Ну, или хотя бы прекратить настолько обильное кровосмешение, которым славятся здешние аристократы. Идиотов в этой стране и без порочных связей хватает.

Во-вторых, из-за её границ. Империя, видимо подражая своему античному предку, постоянно с кем-то воюет, расширяя или наоборот обороняя свои рубежи. Из-за такой интересной политической обстановки временами въезд в Империю становится достаточно проблематичным мероприятием, которое мои инквизиторские инсигнии едва ли облегчают. Раубриттеры, да и просто обычные мародёры, обычно на них не смотрят. Куда больше их привлекают хороший конь или добротные сапоги. Одни раз меня пытались ограбить даже за пуговицы на моём кафтане, которые были слегка желтоватого цвета. Наверняка, идиоты, приняли их за позолоченные.

Впрочем, их худое зрение уже явно не моя проблема. Пусть с этим разбирается апостол Пётр, прости Господи.

Третьим пунктом у меня идёт, конечно же, внутреннее состояние самой не-Священной не-Римской не-Империи. В отличие от своего же предшественника, нынешняя Империя представляет собой какой-то хлипкий конгломератец герцогов, баронов и прочих власть имущих, которые постоянно что-то делят между собой, но одновременно объединены идеей, скрепляющей их прочнее всяких союзов и вассальных клятв. Грызня за императорский, почти бесполезный престол, вот что единит всех этих феодалов, вот что не даёт им расползтись в разные стороны, словно тараканы. У большинства из них, к тому же, все владения представляют из себя десяток человеческих душ и ров вокруг небольшого родового замка. Всё это невероятное число бесконечных границ, таможен, лордов и их заскоков, связанных с давними обидами на соседей, очень сильно мешает работе и перемещению. Уже не говоря, как сильно от этого страдает торговля.

Ну, и последним пунктом отдельно стоят вюртембергские болота. Это моя личная Голгофа, на которую я взбираюсь каждый раз, когда пытаюсь заехать в Империю со стороны Французского королевства. Если же моё скоротечное и неприятное пребывание в этой отвратительной местности омрачается ещё и необходимостью здесь работать, я начинаю едва ли не выть на луну от тоски.

Сегодня – как раз такой случай.

Болотная слякоть хлюпала у меня в сапогах, пока я, аккуратно прощупывая длинным шестом дорогу впереди, шёл по всё более редким и редким следам ушедшего вперёд отряда.

Ведьма была сильна.

Впервые её опознали ещё в Париже. Смерть барона де Ритта, стены спальни измазаны в крови, прислуга проснулась ночью от жутких криков ужаса и боли, а когда ворвалась в спальню барона, всё было уже кончено. Одновременно с этим пропала одна из куртизанок де Ритта, не так давно появившаяся подле его персоны и полностью завладевшая разумом и сердцем бедняги. Сопоставить одно с другим даже у дуболомов-лакеев не составило труда, а поэтому очень скоро этим делом занялась Святая Инквизиция. Затем – кровавый след через всю Францию. Какой-то несчастный лавочник, двое наёмников, три брата-тамплиера. Чуть позже к братьям во Христе присоединились и два доминиканца. И везде один и тот же почерк. Брызги крови на десятки метров вокруг и красное месиво из внутренних органов. Бедняг будто бы разрывали изнутри. Выживших, даже раненных, не было.

Лишь в Бургундии нам удалось её достать. Это было настоящее сражение, на которое я, к сожалению, не успел. Дороги в герцогстве развезло по осени, поэтому добрался я до места битвы лишь спустя сутки после того, как всё было кончено. Правда, картина, представшая у меня перед глазами, полностью подтверждала слова моих братьев.

С наскоку колдунью взять не удалось. Трёх рыцарей, закованных в доспехи, очерченные святым словом, по словам одного доминиканца, который и рассказал мне подробности этого боя, буквально смело. Дальше в битву вступили святые братья, отвлекая все силы ведьминского колдовства на себя и давая время для обычных солдат, не владеющих Словом Божьим, подобраться достаточно близко. Правда, и это удалось сделать только ценой больших потерь. Ведьме не составляло совершенно никакого труда одновременно вести поединок со святыми братьями и шутя уничтожать всё новые и новые отряды солдат. В конце концов, какому-то особенно удачливому наёмнику удалось-таки её достать выстрелом из арбалета. Конечно, можно сказать, что клин клином вышибают, и что на этот раз дьявольское оружие, запрещённое самим Папой, спасло нас всех от ещё более дьявольского существа, однако колдовство, вплеснувшееся вместе с первой каплей крови колдуньи, было настолько сильно, что не оставило от удачливого стрелка даже праха. Монахи же, что вели с ведьмой поединок, по словам того же доминиканца, надолго слегли в постель, не в силах с неё подняться и проводя почти все дни в сонном полузабытье.

Но, слава Богу, дальше дело пошло по накатанной. Святой Официум за всё время своего существования провёл уже сотни, если не тысячи подобных акций. Сперва – плотно сесть на хвост чернокнижнику, измотать силы в колдовском поединке, по возможности ранить. А затем – загонять, словно дикое животное, постепенно сужая кольцо блокады и изматывая безбожника постоянными стычками. Конечно, если это молодой колдун, или неопытный, всё может закончится сразу после прибытия первого же монаха, владеющего Словом Божьим. Однако, если кацер поднаторел в своём нечистом искусстве, как, например, в моём случае, Инквизиции придётся гоняться за ним долго и упорно, пока еретик окончательно не выдохнется.

И поэтому теперь мне, тридцатилетнему инквизитору, приходится едва ли не вплавь пробираться по вечернему сентябрьскому болоту, в надежде догнать авангард, ушедший по следу колдуньи ещё засветло.

***

– Значит, завтра? – спросила Исбель.

– Завтра, – кивком подтвердил Альваро. – Сразу после утренней мессы. Отец Марк тоже отправится со мной.

– А как же церковь? – не унималась подружка молодого аколита, едва поспевавшая за быстрым шагом Альваро.

– Пока отец Марк не вернётся из Толедо, за него останется брат Антоний. Ты наверняка видела его, длинноволосый, с небольшой бородкой. Недавно только получил сан дьякона.

Исбель, конечно же, понимала, о ком говорит её друг.

С тех пор, как одинокий семилетний бродяжка из последних сил удерживал её, висящую над главной площадью Сарагосы, прошло уже долгих пять лет. Исбель подросла, и стала всё реже появляться в обществе своего друга детства. Домашние дела с головой захватили девочку, готовящуюся уже войти в подростковый, решающий период её жизни. Отец потихоньку начал подыскивать ей подходящую партию, а строгая мать изматывала правилами поведения и утомительными домашними делами. В общем, юная особа готовилась войти в возраст, в котором девочки обычно перестают быть девочками, и превращаются в девушек, чьи детские вольности постепенно сходят на нет под влиянием брачных договорённостей, забот о хозяйстве и детях.

А Альваро… Альваро тоже изменился за это время. Теперь улицы Сарагосы видели в его лице не обыкновенного босоногого бродягу, коих в христианском мире и без него было предостаточно, но молодого аколита, что с важным видом вышагивал на рыночных площадях, помогал отцу Марку (кстати, далеко не последнему человеку в городе) и бойко торговался за воск, вино и хлеб, так необходимые для церковных нужд.

Если спросить у него, тринадцатилетнего юноши, что именно заставило его встать на путь служения Господу, он, наверняка, и сам бы не смог ответить. Наверное, это было осознание цели куда более важной, чем простая добыча ворованного куска хлеба или рыбалка в городских каналах. Возможно, такой причиной стали разговоры с отцом Марком, в церковь которого Альваро после того дня, когда он не дал своей подружке упасть прямо на винную лавку, стал заглядывать намного чаще и намного регулярнее, чем до этого. А может, ей стала фраза, почти случайно оброненная Исбель в тот день. Та самая, в которой она заявляла, что, дескать, знала о своём падении за секунду до того, как несчастная черепица раскололась под её каблуками. Хотя последнее – это уж вряд ли. За свою короткую жизнь Альваро насмотрелся всякого. И уж он-то точно знал, что пути Господа неисповедимы и знать, что там, за очередным поворотом судьбы, не дано знать ни одному из живущих.

В конце концов, знал ли он сам, тогда, пять лет назад, что завтрашним утром отправится на обучение в кафедральную школу аж в самом Толедо?

Нет, конечно. В то далёкое время, когда Альваро был всего лишь несносным бродяжкой, только отец Марк, всегда с суровой добротой относившийся к мальчику, только один он сумел заметить за маской босых ног и чумазого лица живой и могучий разум. Разум семилетнего мальчишки, что на лету схватывал и арифметику, и грамматику, и даже ненавистные всем детям латынь с основами стихосложения. И чем сильнее углублялись его познания, тем сильнее мальчишка удивлял святого отца. Например, сперва Священное Писание у мальчика не шло. Альваро не успевал, просто-напросто не успевал запоминать огромные и малопонятные для него куски текста. Но зато, едва бродяга в полной мере овладел грамотой, он сам взяв в руки Библию, тут же выучил её от корки до корки. Даже самому священнику, считавшему, что в детских розгах – счастье и ученье, очень быстро надоело подлавливать своего протеже на незнании закона Божьего. Просто потому что это занятие было совершенно непродуктивным, Альваро отвечал быстро, ловко и даже без запинок. В конце концов, церковнику пришлось бросить это дело, признав, что Священным Писанием мальчишка владеет едва ли не лучше него самого, и найти утешительный манёвр для применения розог в стихосложении, которое у Альваро шло намного хуже…

День шёл за днём, год сменялся ещё одним. Наконец, отец Марк, так удачно приютивший одинокого бродягу, понял, что зарывать в землю небольшого арагонского прихода такую яркую Божью искру – есть самое настоящее преступление. И поэтому, тряхнув стариной, немолодой уже священник поднял свои старые связи, сам лично ездил в Толедо разговаривать с нужными людьми, писал письма и, в конце концов, добился того, чтобы мальчика взяли на обучение в кафедральную школу.

И именно туда, навстречу новой жизни и предстояло отправить юному аколиту завтрашним утром.

– Жаль… – немного потупившись, произнесла Исбель.

Всё это время они стояли посреди главной площади города, куда вывели их сами ноги. Возможно, было бы намного логичнее и правильнее забраться сейчас на чердак трактира, провести время в их излюбленном месте для детских шалостей, но они оба понимали, что сейчас, в таком возрасте, прокрасться мимо негостеприимного хозяина и его фурии-жены будет попросту невозможно.

Они, к сожалению, выросли.

– Почему? – удивился Альваро. – Отец Марк очень быстро вернётся. Туда-обратно, дней десять, не больше.

Исбель отрицательно мотнула головой.

– Да не этого мне жаль, дурак. А то, что ты уезжаешь.

– А я-то чего? – он искренне не понимал.

Всей своей чистой, почти ещё детской душой Альваро не понимал, о чём тут можно жалеть. Он отправляется учиться, получать церковный сан, в самую престижную кафедральную школу Кастилии. Даже не в родном захолустном Арагоне, а в самой Кастилии, что была много богаче его Родины. Там, в Толедо, перед Альваро открывалось целых три пути. Если он не отличится познанием Слова Божьего, то дорога ему светит только к сану пресвитера. Получит он, как отец Марк, свой приход, будет служить утренние и вечерние мессы, проводить литургии и тихонько себе зажигать свечки во здравие или за упокой. Тихое, прекрасное занятие, но, к сожалению, совершенно не подходящее для буйного нрава Альваро. Если же его вера окажется по-настоящему крепка, если Господь посчитает его достойным обладать подлинной силой Его Слова, то юноша примерит монашескую рясу. Однако, и этот исход не устраивал Альваро. Его юное и пышущее жаждой жизни тело требовало дела, требовало борьбы и сражений, но никак не самоистязания за стенами монастыря. Даже если такой отказ от всех земных благ лишь укрепит его, лишь приблизит к Господу. Юношу манила друга стезя. Стезя стали и веры. Стезя великой любви и великого гнева. Острый, бритвенно-острый путь вечного бдения, вечной войны не на жизнь, а на смерть с теми, кто угрожает христианской Церкви, с теми, кто жаждет падения рода людского прямо в лапы Антихриста. Тех, кто был слишком умён для того, чтобы руководить одним-единственным приходом, и был слишком яростен, чтобы томиться в монастырском заточении, двери кафедральной школы выпускали прямо в ряды Святого Официума. Великой и ужасной, милосердной и непрощающей Святой Инквизиции.

Кто-то может сказать, что три дороги, доступные Альваро, это достаточно скромное число. Но лично он так не считал. В любом случае, сейчас вариантов выбора у него было намного больше, чем неминуемая пьяная смерть где-нибудь под мостом, что ждала его, продолжи он бродяжничать.

И поэтому он действительно, искренне не понимал, как его можно жалеть.

– А то! – недовольно пискнула девушка. – Ты уедешь, а я как?

– А что ты? – всё ещё не понимал Альваро.

Теперь уже замялась и девушка.

– Ну, если меня опять кто-нибудь поколотить решит, а тебя нет, а ты уехал? – быстро нашлась Исбель.

Её друг лишь досадно махнул рукой.

– Да кто тебя поколотит, Ис? На себя посмотри. Тебе почти тринадцать, девица на выданье уже. Даже Бартоло тебя стороной обходит, едва ли не в ноги кланяется. Знает же, паршивец, что, если у тебя с головы хоть волос упадёт, ему от твоего отца так достанется, на задницу не сядет потом.

Несмотря на то, что её аргумент был нагло отброшен, Исбеле ничего не оставалось, кроме как согласиться с Альваро. Времена, когда Бартоло, задира, бойцовский петух и предводитель ватаги мальчишек из южной части города, терроризировал их с Альваро, давным-давно прошли. Её друга защищало покровительство отца Марка, её саму – высокое положение её отца, который был хоть и не знатного происхождения, но достаточно богатым и уважаемым человеком в городе.

Но просто так сдаваться она не собиралась.

– А вот и не «на выданье», – зацепившись за самые обидные слова своего друга, девочка продолжила словесную перепалку. – Отец Марк говорил папе моему, что брак по любви угоден Господу, а отец сказал, что раз так, он спешить не будет, и меня неволить тоже не хочет, я сама слышала. А если вдруг начнут замуж выдавать, то я убегу!

– Куда? – поразился такой категоричности Альваро.

– К тебе, – не сбавляя в уверенности, ответила девочка.

– Как ко мне?! – испуганно удивился юноша. – Я же церковный сан приму! А жить ты где собираешься?

– Так церковный – не монашеский, – продолжала напирать Исбель. – А жить… Толедо большой город, где-нибудь пристроюсь. И стирать, и шить я умею. Пойду в прачки.

– Вот ещё, – оборвал её Альваро. – Ис, не мели чушь. Какая из тебя, купеческой дочки, прачка? Не дури, всё хорошо будет. Я приму сан, ты – найдёшь хорошего мужа. Ну, или отец твой найдёт. Но мы наверняка сможем иногда видеться, это я обещаю.

Девушка насуплено и молча продолжала смотреть на него.

– Ну Ис, ну чего ты. Вот спорим, я, когда сан приму, сразу же к тебе приеду. В гости.

– Точно приедешь? – недоверчиво спросила Исбель.

– Обещаю, – весело кивнул юноша.

Сумерки спускались на затихающий город. Торговцы и лавочники, обычно задерживающиеся на площади до самого крайнего срока, потихоньку собирали свои палатки. Оба подростка понимали, что пришло время прощаться.

– Ну тогда, – девушка неожиданно приподнялась на цыпочки, положила другу руки на плечи и, на секунду прильнув к нему всем телом, тихо поцеловала его прямо в губы. – Это точно, чтобы вернулся.

И тут же развернулась, быстрым шагом направившись к своему дому.

– И не смей постриг принимать, слышишь! Не смей! – раздался откуда-то из толпы звонкий и такой родной девичий голос.

Весь обратный путь до церкви отца Марка, что служила ему постоянным жильём вот уже как несколько лет, Альваро не смел дотронуться до губ, всё ещё хранящих нежность и тепло её прикосновения.

***

На первый труп я наткнулся, едва только выбрался из вязкой топи.

Это был немолодой, лет тридцати на вид, монах-францисканец. На морщинистом худом лице, окаймлённом густой чёрной бородой, застыла свежая гримаса боли. В тощих руках, едва выглядывавших из-под рясы, монах сжал всей своей мертвецкой силой потёртое распятие, выполненное, на первый взгляд, из чистого серебра.

На небольшой поляне, где мертвец нашёл свой последний приют, тут и там виднелись следы недавнего сражения. Поваленные стволы деревьев, забытый в панике меч, запах страха и крови. Всё слилось воедино, всё рисовало передо мной страшную картину, что недавно развернулась на опушке этого тёмного болотного леса.

Подобрав полы своего невзрачного плаща, я проверил, легко ли выходит мой одноручный меч из ножен. Аккуратно, ища благословения, коснулся распятия, висящего на груди. Прочитал короткую заупокойную молитву над телом монаха. А затем, всё также опираясь на свой длинный шест, пошёл дальше, всё глубже в чащу, туда, куда основательно поредевший авангард загонял ослабевшую, но всё ещё несломленную ведьму.

Хотя что-то мне подсказывало, что я всё равно опоздал…

***

Исбель Антилла уже готовилась отходить ко сну, как вдруг её что-то остановило.

Сперва шестнадцатилетняя девушка подумала, что это всего лишь её тревожность, всего лишь вечернее переживание по поводу недоделанных дел. Ещё раз осмотрев свою комнату на втором этажа дома, полностью принадлежавшего её отцу, она поняла, что на сегодня все её домашние дела полностью закончены.

Рубашка, которую она вязала главе семейства, чёрным квадратом лежала на постели. Нити, ещё недавно огненными струями горевшие в пальцах девушки, теперь отдыхали, впитывая тусклый свечной свет и полный умиротворения взгляд их хозяйки. Бельё, кучи которого она закончила стирать ещё днём, висели, развешенные на тугих верёвках, протянутых между соседними домами, безэмблемными флагами колыхались на вечернем ветру. В этом доме, в доме, который ей, шестнадцатилетней девушке, вскоре предстояло покинуть, больше не было дел, которые требовали бы её непосредственного участия.

Только теперь девушка поняла, что потревожило её в ночной спокойный час. Это был странный, чужеродный звук, доносившийся со стороны окна.

Едва только эта мысль зажглась в сознании девушки, как звук повторился.

На цыпочках подойдя к окну, она рывком распахнула ставни. Ещё с самого детства, почти полностью проведённого на улицах Сарагосы, в ней не было страха ни перед ночью, ни перед чем-то неизвестным, что эта ночь приносила с собой. Она, слава Богу, за всю жизнь ни разу не сталкивалась ни с преступниками, ни с чернокнижниками, которыми так любила пугать Церковь, ни даже с обычными подвыпившими забулдыгами, что покусились бы на её невинную красоту. Невидимый купол удачи и безопасности как будто оберегал её от чего-то страшного. В нём, неощутимом и светлом, Исбель ощущала себя цыплёнком, что защищается от внешнего мира непробиваемой бронёй скорлупы.

Вот только рано или поздно любому цыплёнку нужно вылупляться.

– Исбель… – позвал тихий, резкий, но почему-то очень знакомый голос откуда-то снизу.

Девушка заинтересованно посмотрела вниз. Там, прямо рядом с входной дверью их дома стояла среднего роста фигура, закутанная в коричневый кожаный плащ. Лицо незнакомца было скрыто под острым капюшоном, а в левой руке он держал крупную пригоршню гальки, которой, по всей видимости, и швырял в окно, силясь привлечь внимание девушки.

– Ис… – ещё раз повторила фигура, а затем медленно и аккуратно стянула с головы капюшон.

И улыбнулась.

– Аль! – громко, не боясь лишнего внимания соседей, вскрикнула девушка.

И тут же в доме купца Антиллы раздался громкий топот девичьих ног.

Буквально через минуту входная деревянная дверь распахнулась, а сама девушка повисла на шее своего друга детства, заключив его в свои объятия.

– Аль, Аль, Аль… – тихо, снова и снова, шептала она, не в силах поверить в своё счастье.

Он изменился. За те четыре года, что они не виделись, Альваро повзрослел как внешне, как и внутренне. На его руках играли пусть и небольшие, но мускулы, закалённые в постоянных тренировках и упражнениях. Его разум, выкованный и выпестованный в постоянных дискуссиях с остальными школярами, обрёл рациональность, искренность и, пусть ещё не до конца законченную в виду юного возраста, но всё же глубину. А его голос, сломанный подростковым взрослением, отныне с пламенем и искренней верой произносивший Слова Божьи, мог зажигать праведный огонь даже в самых греховных и пропащих душах.

Перед молодой девушкой стоял уже не тот оборванец-сирота (пусть стараниями отца Марка и выделявшийся в лучшую сторону среди таких же, как он), которого она провожала четыре года назад на учёбу в Толедо. Перед ней стоял настоящий мужчина, закалённый борьбой и знанием.

Альваро Сантес, недавно принявший сан иподьякона, крепко сжимал в своих объятиях купеческую дочь.

– Как ты, как ты, Боже правый!.. Как ты, расскажи мне, расскажи мне всё! – не унимаясь, требовала девушка.

Альваро отвечал на это смехом.

– Успокойся ты, весь дом сейчас перебудишь. Где, кстати, твой отец, я привёз ему…

– Нету, нету никого, – нетерпеливо перебила его Исбель, перешедшая от объятий к частым поцелуям небритых и пыльных щёк. – Все уехали на ярмарку в Барселону, будут только завтра к обеду. Никого нету, я одна тут. Только ты есть, Аль. Только ты…

А потом, всё было очень легко. Поздний ужин, поздние свечи, зажжённые от такой же поздней лучины. Холодная вода, льющаяся прямо на усталую и пыльную голову путника, что провёл долгие дни в дороге. И бесконечные разговоры обо всём на свете: об ученье и Церкви, о чернокнижниках и Инквизиции, о Толедо и Сарагосе, об Альваро и Исбель.

В ту ночь, когда двое, юноша и девушка, задули свечи, они легли спать вместе. Просто потому что Альваро Сантес, иподьякон Святого Официума, что получил положенный месяц отдыха перед вступлением в должность, так и не принял монашеского пострига.

И ещё потому что Исбель Антилла до сих пор помнила тот самый робкий поцелуй в их прощальный вечер.

А если так, то ведь всё можно, правда?..

***

Влюблённые проснулись с первыми лучами летнего солнца.

– А если подумать, – фантазировал Альваро за утренним столом. – Что нам мешает? Неужели твой отец не согласиться отдать дочку за духовное лицо?

– Не знаю, – с улыбкой отвечала ему Исбель, разливая по глиняным кружкам разбавленное вино. – Я слышала недавно, что он уже завёл разговор об этом с Фернандо. Ну, помнишь, кузнец такой усатый, у Южных ворот работал? Говорят, он очень хорошо разбогател в последние годы, а его сын примерно одного со мной возраста.

– Ну и что? – презрительно фыркнул юноша. – Он всего лишь сын кузнеца, пусть и достаточно богатого. А к тебе сватается целый иподьякон, будущий инквизитор. Сама посуди, возможности почти безграничные, хоть на Петровский престол меть.

При этих словах Исбель беззлобно рассмеялась.

– Да тебя к Коллегии кардиналов на милю не подпустят, Аль.

– Это мы ещё посмотрим, – решительно отмахнулся от замечания её друг. – Короче, решено. Едва твой отец будет здесь, я тут же делаю ему предложение, от которого он не сможет отказаться.

– А мне ты предложение сделать не хочешь? – снова залилась смехом девушка

При этих словах Альваро немного потупился.

– Ну… это само собой…

Обойдя широкий деревянный стол, девушка звонко чмокнула его в щёку.

– А на что мы жить будем, будущий инквизитор? Об это ты уже тоже подумал?

Юноша пожал плечами.

– Работы сейчас много. Реконкиста продолжается, королевства отвоёвывают всё больше и больше испанских земель у мавров. Работы на новых территориях полным-полно, а магометане и иудеи, проживающие там, по слухам, имеют очень солидные кошельки. Широко распахнутые, естественно, для милосердной длани Официума. Могут туда послать. А ещё на севере продолжается Крестовый поход против альбигойцев, там сейчас много святых братьев. В стане еретиков полным-полно чернокнижников и колдунов, так что помощь людей, владеющих Словом Божьим, милорду де Монфору сейчас просто необходима. Но я туда, конечно, не хотел бы. Воинская слава и подвиги на поле боя – это для рыцарей и наёмников. Наше же дело – обращать, защищать и направлять заблудших всеми силами души. Особенно, если мы с тобой…

– Капуста кончилась, – неожиданно прервала его рассуждения Исбель.

– Чего?

– Говорю, капуста кончилась, – повторила девушка. – Без неё я не смогу приготовить обед. Аль, будь добр, сбегай на рынок, пожалуйста, купи два кочана.

Юноша улыбнулся. Он резко встал со стула и, спиной пятясь к двери, начал заверять свою подружку:

– Не волнуйся, Ис, сейчас всё будет. Неужели я, почти уже инквизитор, не смогу… Ай!

Его лопатки с силой врезались прямо в массивный деревянный комод. Стеклянный кувшин с красивой росписью, явно стоивший огромных денег, покачнулся, в задумчивости покрутился на одном месте и с грохотом и звоном упал прямо на деревянный пол, разлетевшись множеством осколков.

В доме повисла тишина.

– Это был любимый папин кувшин, – с грустью сказала девушка.

– Я возмещу… – проглотив комок в горле, ответил Альваро.

Исбель на это лишь махнула рукой.

– Иди за капустой. Я придумаю, что можно сделать.

Юноше ничего не оставалось, кроме как отправиться в путь.

Обернулся он быстро. Ещё на половине пути к рынку он вдруг встретил старую торговку овощами, у которой в детстве постоянно таскал провиант. Старуха едва признала в крепком и улыбчивом юноше того мальчонку, что был её извечным торговым кошмаром. Разговорившись, и немного повспоминав былое, Альваро выторговал у неё два кочана за полцены и, с чувством выполненного долга, отправился обратно.

– Исбель, я… – начал было он, едва появившись на пороге, но тут же осёкся.

Его подруга, та, которую он знал с самого детства, сидела на коленях, склонившись над осколками недавно разбитого кувшина, как будто бы прибирая беспорядок. Вот только маленькие стеклянные частицы сами прыгали друг на друга, принимая форму, что недавно неосторожным движением разрушил Альваро.

Из руки девочки лился тёпло-желтый колдовской огонь.

– Ве… ведьма! – только и смог из себя выдавить иподьякон.

Кочаны капусты с чавканьем упали на пол.

Девушка, осознав то, что её действия не остались незамеченными, тут же отпрянула, спрятав руки за спину.

– Ведьма! – уже полностью осознавая происходящее, рявкнул Альваро.

– Аль, миленький, я не… Это не правда, это не то, что ты подумал…

Но юношу уже было не остановить. Резко схватившись за распятие, висевшее у него на шее, он громко, со всем жаром юного служителя Церкви, начал читать:

– In Nomine Patris…

Хрупкую девушку, словно ударом молота, тут же отбросило в другой угол комнаты. С силой ударившись о несущую стену, она громко всхлипнула и немигающими, полными слёз и отчаяния глазами уставилась на Альваро.

Наверное, именно эти глаза и спасли её. Поймав её взгляд, юноша, в глазах которого также сияли слёзы обиды и ярости, вдруг осёкся. Слово Божье, что ещё недавно грозной силой лилось из его уст, вдруг превратилось в обыкновенную молитву. Рука, лежащая на распитии, вяло соскользнула. С надрывом втянув носом воздух, он резко выбежал из дома купца Антиллы, не слушая ни криков, ни просьб, ни мольбы, летевшей ему в след.

Альваро Сантес не рассказывал о произошедшем никому. Он молчал об этом на исповедях, молчал в разговорах с коллегами и друзьями. Не рассказал он о тех утренних событиях и своему наставнику, отцу Марку. Ещё до обеда юноша покинул город, так и не встретившись с ним. Вернувшись в Толедо, он провёл две недели в ночном бдении и постоянных молитвах, заперевшись в своей келье. Только через четырнадцать дней настоятель кафедральной школы услышал от юного иподьякона просьбу отправить его на юг Франции, туда, где сейчас полыхали пожары Альбигойского Крестового похода.

В Сарагосу Альваро так больше никогда и не вернулся.

***

Чем сильнее сгущались сумерки над лесом, тем сильнее замедлялось моё продвижение.

Я всё ещё мог явственно видеть, что происходит впереди, однако кольцо ночного мрака с каждой минутой всё туже и туже сжималось вокруг меня. Мне оставалось уповать лишь на то, что моё тренированное ночными вылазками зрение не подведёт меня в нужный час, или на то, что я догоню отряд, уже понёсший потери, раньше, чем ночь полностью войдёт в свои права.

Впрочем, судя по звукам битвы и диким крикам боли, разносящимся где-то вдали, принять бой ночью мне не грозило.

***

Тулуза пала в августе.

Благодаря усилиям чернокнижников-катаров, главная цитадель восставших смогла держать осаду долгих два года. Тем не менее, подошедшие, в конце концов, подкрепления крестоносцев с Симоном де Монфором во главе не оставили от города камня на камне. Жемчужина Окситании была оставлена на растерзание рыцарям в белых плащах, подбитых красным крестом. Следом за их могучими конями, по руинам города с грохотом прошла стальная рать наёмников и обычных солдат, дограбившая то, что чудесным образом ускользнуло от внимания рыцарей-тамплиеров. Нивы и левады Лангедока, охваченные заревом пожарищ, поникли, обрамлённые саваном из золы и пепла.

Больше здесь радости и счастью не бывать.

Альбигойский Крестовый поход, начавшийся уже больше десятка лет назад, подходил к своему закономерному завершению. Вмешательство французского короля поставило окончательную точку в этом долгом и упорном противостоянии. Основные твердыни восставших захвачены или осаждены, вожди, лидеры и видные ведьмаки – все лежат в могилах. Симон де Монфор, предводитель крестоносцев, рыщет по всему югу Франции словно бешеный пёс, вытаскивая еретиков из-под каждого камня, из-под каждого куста, изо всех, самых тёмных щелей. Лишь одному альбигойцу пока удавалось избегать его гнева. Им был Раймонд VI, стратег, тактик, пламенный оратор, сильнейший чернокнижник и главный вдохновитель восстания. Архиеретик, указом Папы признанный главной опасностью для всего христианского мира, сейчас направлялся в неприступный горный замок Керибюс, последнюю твердыню катаров.

Альваро Сантес, находившийся в то тревожное время в ставке де Монфора, аккуратно вскрыл бутылку вина.

– Разве вам можно? – спросил его предводитель крестоносцев.

Де Монфор был суров. Его враги не зря называли его «волкодавом на службе Папского престола». Если этот человек, обладавший богатырским телосложением и огромной пышной бородой, вцеплялся в жертву, то живьём её уже не отпускал. И неважно, кто это был: соперник ли на турнире, или враг на поле боя. Собственно, именно эта железная хватка и помогла ему в конечном итоге загнать превосходящие силы альбигойцев в самые тёмные норы. Пусть даже и потребовалось на это десять долгих лет.

– Ваша милость либо напеклась на солнце, либо обладает достаточно короткой памятью, – дерзко ответил крестоносцу инквизитор. – Потому как, я уверен, за всю эту долгую кампанию вам не раз и не два доводилось общаться с моими собратьями. Мы не монахи. И не священники. Нам разрешено пить вино. Точно также, как разрешено проливать кровь и заниматься теми делами, что творятся в женских покоях под покровом ночи. Мы – это гончие христианской Церкви, и единственное наше предназначение – ни в коем случае не упустить добычу. Вы ведь не станете наказывать своего пса, если после охоты вдруг обнаружите у него грязные лапы?

Про себя двадцатилетний Альваро отметил, что уж вот в этом они с де Монфором похожи, словно братья-близнецы.

Альваро не любил этого человека. Да, отмечал его храбрость, его заслуги, но за все те четыре долгих года, что он присутствовал при ставке де Монфора, полюбить его, по-настоящему проникнуться к нему уважением, так и не смог. Именно поэтому такие встречи с глазу на глаз были очень редки для всемогущего предводителя крестоносцев и двадцатилетнего инквизитора. К вящему удовольствию обоих.

Но, ничего не попишешь, Тулуза далась Божьим воинам дорогой ценой. И теперь единственным инквизитором на сто миль вокруг оказался Альваро, только недавно сменивший скромные регалии иподьякона на инквизиторские инсигнии. И именно ему необходимо было, следуя папскому указу, два дня назад доставленному срочным гонцом, проконтролировать, чтобы приказы Ватикана исполнялись в точности.

Де Монфор проглотил явно оскорбление. Проглотил, и потянулся за бокалом вина, чтобы запить горький кусок.

– Я бы хотел, ваше преподобие, ещё раз выразить вам благодарность за то, что именно вы вызвались возглавить первый удар. Тем двум сотням рыцарей, что почти наверняка обрекли себя на верную смерть, будет лестно узнать, что в последний бой их поведёт представитель Официума…

– Симон, молю Бога, оставьте всю эту лесть. Я знаю, что мы с вами не ладили все эти годы. Прямо скажем, вы предпочитали не замечать юного выскочку, а я предпочитал тихо морщиться от ваших методов ведения войны. От них, знаете ли, с каждым годом всё меньше и меньше пахло христианскими добродетелями. Возможно, во мне сейчас говорят мои юношеские идеалы, но помилуйте, мне всего лишь третий десяток. К сожалению, мои более опытные и умудрённые жизнью собратья по службе Официуму пали на стенах Тулузы, оставив меня здесь одного, словно последнего сироту. Я не могу предложить вам ни своего опыта, ни своих связей, ни желания стать пешкой в ваших политических играх. Ничего из этого. Взамен, вы получите мою честность: мне плевать, как вы собираетесь завершать кампанию. Видит Бог, эту войну надо заканчивать, притом любыми способами. Я не стою у вас на пути, открыто позволяя играть в ваши собственные игры и плести политические интриги. Взамен же прошу только одного – голову архикацера. Вы понимаете, о чём я говорю?

– Раймонд… – с ощущаемым гневом в голосе произнёс де Монфор.

– Именно. Я знаю о вашей клятве в отношении этого еретика. Про выдавливание глаз, колесование и далее по списку. Вашей милости придётся от всего этого отказаться. Просто потому что вот эти бумаги, – с этими словами Альваро развернул свиток, скреплённый папской печатью с изображением двух скрещенных ключей. – Ясно дают понять, что Рим хочет получить голову Раймонда VI, графа Тулузского. И если кто-то посмеет воспротивиться этому праведному желанию, то немедленно ощутит на себя всю силу Инквизиции. Мы друг друга поняли, ваша милость?

– Поняли, – недовольно, но всё же чётко ответил предводитель крестоносцев.

– Мне нужна голова Раймонда, – ещё раз, на всякий случай, повторил Альваро. – И именно поэтому я завтра иду в авангарде. Чтобы ни у кого не возникло никаких соблазнов. Говорите, атака начнётся с разбега тяжёлой кавалерии? Вот и прекрасно, братья тамплиеры будут отличным подспорьем в бою против чернокнижника. В конце концов, не зря же их плащи подбиты Божьим Словом, правда ведь?

С этими словами, в последний раз отхлебнув прекрасный виноградный напиток, Альваро Сантес оставил Симона де Монфора в одиночестве.

А на утро был бой. Был грохот лат, топот тяжёлых боевых коней, до глаз закованных в броню, крики павших и умирающих. Войска де Монфора, ударив из засады, застали противника прямо на марше, моментально сломав и смяв его ряды. Очень скоро всякое организованное сопротивление еретиков прекратилось, а битва превратилась в натуральную бойню.

Однако посреди этой свалки нашлось место почти честному, почти рыцарскому поединку. Колдун Раймонд, бывший по совместительству предводителем всего восстания, и юный, до того ни разу не убивавший, инквизитор Альваро сошлись друг против друга. Навряд ли их противостояние можно было назвать состязанием дух мечников, нет. Скорее, это было состязание двух вер, двух стихий, Слова Божьего и колдовской силы.

В тот день вера Альваро Сантеса оказалась крепче.

Уже к вечеру, когда даже крики добиваемых и раненых стихли над полем битвы, когда трофейная голова еретика была крепко примотана к крупу инквизиторского коня, двадцатилетний церковник вдруг явственно вспомнил себя шестнадцатилетнего. Со всем почтением дотронувшись до распятия на своей груди, он тихонько выдохнул: «In Nomine Patris…», печально посмотрел на ярко-оранжевый закат, и только после этого направился по трактату на восток.

Впереди его ждали ещё долгие годы. Целый десяток лет, полный погонь, яростных поединков, следствий и молитв. Но свой трудный путь он по-настоящему начал именно в тот день.

Со всеми силами своей любящей души.

***

На небольшую лесную поляну я вышел, когда сумерки уже полностью вступили в свои права.

Небольшой овал пустоты, возникший прямо посреди густого леса, представлял из себя достаточно мрачное зрелище. В тот момент, когда я наконец-то выбрался из чащи, я возблагодарил Господа за то, что милостью своей не дал мне увидеть всего того кошмара, что таился в вечернем мраке.

Прямо у моих ног лежал труп одного из рыцарей. Доспехи его, надо сказать, достаточно искусно выполненные, все были покорёжены и смяты в самых неожиданных местах. Забрало шлема, что он задвинул перед боем, было измазано в свежей, ещё не успевшей высохнуть, крови. Чуть поодаль от него лежал дородный монах, судя по всему из францисканцев, чьи конечности были выгнуты под совершенно невообразимым углом, отчего мертвец напоминал огромного паука.

Повсюду виднелись следы боя. Распятия, мечи и щиты, тома Священного Писания, с обложками из плотной кожи и тиснёным крёстным знаменем на них. Все эти безусловно важные вещи не помогли отряду справиться с ведьмой. Максимум, что они смогли – так это отсрочить гибель своих хозяев, дав им шанс отдать Богу душу достойно, с чувством выполненного долга. В конце концов, даже если битва была проиграна, сражение с целым десятком вооружённых людей всё равно не могло пойти колдунье на пользу.

Наверняка безымянная лесная поляна хранила ещё больше ужасов, однако у меня уже не было ни времени, ни желания отыскивать их в ночной тьме. Всё моё внимание привлёк невысокий тонкий силуэт, спокойно стоявший чуть вдалеке. Моего зрения не хватало, чтобы рассмотреть лицо, вместо него я видел лишь смазанные общие черты.

И именно для того, чтобы чётко рассмотреть лицо ведьмы, я сделал два широких шага ей навстречу.

Всего лишь два шага, чтобы рассмотреть до боли, до судорог знакомые черты…

– Аль, – тихо позвала она.

– Ис, – также тихо произнёс я, вглядываясь в лицо ведьмы.

Она выросла. И не мудрено, учитывая то, что с нашей последней встречи прошло уже четырнадцать лет. Передо мной стояла взрослая и оформившаяся женщина. Её усталое лицо уже давным-давно не принадлежало той девушке, с которой я впервые попробовал сладкий плод греха. Исбель смотрела на меня спокойными, холодными глазами беглянки, человека-невидимки, вынужденного постоянно теряться среди людской толпы, глазами жестокой куртизанки, снова и снова отправляющей своих любовников на тот свет.

Но я не винил её в этом. Как может обвинять в жестокости человек, что сам когда-то оттолкнул протянутые к нему руки? В том, что сейчас на меня смотрели не глаза любящей женщины, а равнодушные очи колдуньи, у которой на руках кровь десятков жертв, была, в первую очередь, и моя вина. Вина моей веры, вина моего фанатичного неофитства, вина того, что я считал, будто в молитве содержится Бога больше, чем в любви.

И я не мог винить Исбель. Особенно, учитывая то, что из-под алебастровой маски усталости и безразличия на меня смотрели всё те же ясные и любимые глаза купеческой дочки.

Я ещё раз обвёл поляну взглядом. Теперь, окончательно выйдя из леса, я заметил, что трупов вокруг меня всё же было на порядок больше. За те секунды, что мой взгляд блуждал по неживым холмикам, хаотично раскиданным по окрестностям, я насчитал не менее пяти мертвецов.

– Кто-нибудь сумел уйти? – спросил я у Исбель.

– Нет, – тяжело вздохнула она. – Никто и не пытался.

– Значит, весь десяток, – я кивнул головой.

– Они не мучились, Аль, – продолжила колдунья. – Я убиваю может быть и жестоко, но быстро. Ни огненных шаров, ни удушения. Просто силой воли ломаю все кости разом. Они даже не успели ничего почувствовать.

– Я сильно опоздал?

– Нет, – женщина снова вздохнула. – Минут на пять. Я едва успела перевести дух.

Мне нечего было на это ответить. Как и ей. Пару минут мы стояли молча, внимательно разглядывая друг друга, вновь привыкая к тем людям, которых из нас сделала злодейка-судьба.

Первой нарушила молчание именно Исбель.

– Я знала, что появишься именно ты.

– Знала? – переспросил я. – Знала, как тогда, на крыше?

Она кивнула.

– Именно поэтому я решила принять бой. Если бы они продолжили меня загонять, то меня хватило максимум на милю. Поэтому я решила, что так у меня будет больше шансов. По крайней мере… – она с силой сглотнула. – По крайней мере, я смогу… смогла дождаться. В последний раз…

– В последний раз… – как заговорённый повторил я. – Ты всегда меня дожидалась.

– Да, – с гордостью в голосе подтвердила она. – Всегда, когда это требовалось. Ждала, когда ты вернёшься из кафедральной школы. Ждала, когда во мне впервые проснулось это. Думала, что ты поймёшь, что я смогу объяснить, что смогу сдержать, перебороть. И я бы смогла, Аль, если бы ты был со мной, я бы смогла. Просто потому что любовь выше естества, сильнее, чем Инквизиция, чем розги кафедральной школы. Я понимала это ещё тогда. К сожалению, не понимал ты. И да, я ждала. Ждала, когда скиталась по всему Арагону, отвергнутая родителями и Церковью. Ждала, когда задыхалась от боли в чумном квартале. Ждала, когда, покорно изображая улыбку и радость, заходила в покои этой свиньи де Ритта. Ждала, что ты, в конце концов, придёшь ко мне.

– И я пришёл, – ответил я, медленно вынимая из поясных ножен свой меч.

– И ты пришёл, – пылким, радостным тоном ответила она. – Пусть и в самом конце, но ты пришёл. Я ждала, ты не представляешь, как я ждала этого момента. Всю жизнь ждала, всеми силами, что остались в моей проклятой души, я верила, что эта секунда настанет. Что ты сможешь заглянуть в мои глаза, а я в твои.

– Я смотрю в них, Ис, – заверил её я. Я действительно смотрел. Её глаза, два голубых и любящих синих огонька, окончательно сбросившие вуаль равнодушия, стали единственной вещью в подлунном мире, что волновала меня. – Я смотрю в них, и не могу оторваться.

– Я рада, что не ошиблась, – и улыбнулась. – Могу я, в таком случае, просить тебя?

– Можешь, – совершенно искренне ответил я.

– Если ты… если ты чувствуешь ко мне хоть что-то, кроме ненависти, отпусти меня. Отпусти меня, чтобы я снова могла ждать.

Я покачал головой.

– Нет, Исбель. Этого я сделать не могу. Ты измотана, наверняка ранена. А лес – в кольце. Очень скоро здесь будут святые братья. По твоему следу идёт почти вся бургундская Инквизиция, францисканцы, благочестивое рыцарство и даже братья-тамплиеры. Все ищейки Господа сегодняшней ночью на ушах. Я сумел опередить их всего лишь на час, максимум на полтора. Ты не сможешь уйти.

– Тогда… – она оборвала фразу слишком резко, настолько, что я подумал, будто сейчас она всхлипнет. – Тогда сделай это сам. Пообещай мне только, что это будет быстро. Пообещай, что я даже не почувствую прикосновения. Я всегда боялась боли, что несёт ваше неусыпное служение.

И подняла руки.

– Это я обещать могу, – ответил я, окончательно освобождая меч из кожаных оков ножен.

Мы ударили одновременно. Она – чёрным ветром, едва не свалившим меня с ног. Я – своей любимой молитвой, что никогда меня не подводила.

Ровно той же, что и четырнадцать лет назад.

***

– Аль…

– Ис…

– Ты всё-таки пришёл…

Я слушал, как воздух со свистом выходит из её лёгких. Я чувствовал, как её тонкая угасающая ладонь нежно касается моей небритой щеки. А из моих глаз катились слёзы.

Я не выполнил обещания, не сдержал слова. И за это мне нет прощения. Меч ударил не в сердце, как я изначально метил. Рука дрогнула в самый последний момент, а острая сталь пронзила лёгкое, отбросив, с громким всхлипом, мою любимую прямо на влажную ночную траву.

И вот теперь, держа её слабую голову на коленях, я чувствовал, как толчками из неё выходит жизнь. Чувствовал, и раскаивался, горько, как никогда до этого в своей жизни. Искариот на службе у Церкви, непослушными руками гладивший по мягким волосам своего покорного Христа.

– Аль, – снова слабеющим голосом обратилась она ко мне. – Аль, ты пришёл…

– Да, Ис, я пришёл, я здесь, – ответил я, роняя солёные капли на неё голую шею.

– Аль… Если ты, чувствуешь ко мне хоть что-то… кроме ненависти, не уходи. Теперь – не уходи. Я так устала ждать…

И умерла.

Я почувствовал, как с почти неслышным толчком, чёрной вязкостью отошла её душа. Ушла не вверх, легко и радостно, но вниз, не желая этого, упираясь всеми оставшимися силами. Почувствовал, как ослабевшая неживая рука соскользнула с моей щеки. Я почувствовал, всем разрывающимся на куски сердцем почувствовал, как моя любимая девочка умерла.

И только потом позволил себя в голос разрыдаться.

***

В начале было слово…

Враньё.

Его не было.

Как не было его и в конце. Не было того самого, самого важного слова. Я не сказал его ей, ни разу за всю жизнь, за всё её бесконечное ожидание, я его не сказал.

Я не сказал Исбель, что люблю её.

Бог есть любовь. Quis contra? Точно не я.

Но разве это Богово?

Я подтащил бездыханное тело, мой личный крест, прямо под сень крепенькой осины, что росла на опушке леса, на границе того самого овала полянки, заполненного мертвецами. К тому времени ночной ветер, без остановки что-то шептавший мне, окончательно высушил горючие точки на моём лице. Бросив взгляд на толстенные ветки дерева, беспокойно раскачивающиеся на этих свежих порывах, я понял, что выбора у меня нет. И никогда не было.

Однажды человек предал Сына Божьего. Предал поцелуем, предал ложной любовью, выдал римской страже. Я поступил честнее. Вместо звона сребреников – сталь клинка. Но разве честнее означает правильнее?

Пусть обойдёт стороной меня чаща сия. Я ни за что не предам свою любовь. И ни Святому Официуму, ни его рыцарям, ни самому Создателю не под силу остановить меня.

Просто потому что у него в начале было Слово, а я не смог сказать своего даже в конце.

Уже доставая из своей дорожной котомки верёвку, я ещё раз взглянул на мою мёртвую Исбель. Столь недавние моменты, полные горечи и слёз, когда я тащил её тело под тишину и ласковый шёпот осиновых листьев, вновь всплыли в моей памяти. Судорожное желание хоть как-то скрыть распад от чужих глаз, хотя бы на секунды, но остаться рядом со своим Богом, рядом со своей любовью. И бесконечная тяжесть своего собственного креста.

Это – Богово? Безусловно.

Я затянул последний узел, надёжно закрепив верёвку на одной из веток. Я не предам. Ни за тридцать сребреников, ни за инквизиторский сан, ни за папские регалии. Ни за что на свете. Пусть наказанием за мою верность будет вечная мука, от своего пути я не отступлю. Просто потому что меня попросила об этом Исбель. Исбель, обещания которой я взял за дурную привычку не сдерживать.

Но сейчас я сдержу своё слово.

Не волнуйся, моя любимая. Я оставил тебя одну, бросил посреди сумеречного леса, оборвав твою жизнь на половине, но это ненадолго. Очень скоро твоё ожидание завершится. И даже если мне для этого понадобится спустится в геенну огненную, я пойду за тобой. Просто потому что я так и не сказал тебе самого главного слова. Потому что так и не признался тебе, насколько сильно я люблю тебя.

В конце концов, кому нужен Эдемский сад, если в нём нет Бога?

Я уже иду к тебе, Ис.

Я просунул голову в жёсткую и неудобную петлю верёвки. Вот и всё.

Камо грядеши.