Что видели Космические Глаза

Вы могли заметить нашу Центральную художественную школу, когда шли от метро к парку Горького или в Музеон. Она будет по правую сторону — такой эпичный красный параллелепипед за деревьями. Если приглядеться получше, то различишь, что всё здание прорезано высокими, в три этажа, арками, а ещё выше — целиком стеклянные стены верхнего этажа. Так что даже с улицы можно разглядеть сваленные там хосты, скульптуры, балки и другие загадочные предметы художественного ремесла.

Внутри здания — светлые прямоугольные коридоры, увешанные удручающе-мастерскими пейзажами. Это работы детей на первом году обучения. Похожие картины продаются в соответствующем отделе вашего любимого супермаркета и так и просятся на стену вашей прихожей. Здешние ученики умеют рисовать всю эту галантерейную красоту лет в одиннадцать — а потом мастерство только растёт.

Комнаты мастерских В высоченных, в два этажа стен не разглядеть — они заполнены образцовыми работами, задёрнуты драпировками и заставлены натюрмортами для этюдов: гипсовые фрукты, ещё не увядшие цветочки, весьма сложные для рисования стеклянные вазы и керамические чайники, всеми любимые черепа крупного рогатого скота, гипсовые головы бородатых философов и разбойников. А ещё степенные преподаватели, чьи бороды тоже весьма впечатляют.

Тишина мёртвая, ни звука. Только скрипят карандаши и шуршат кисточки. Пахнет гуашью и свежей бумагой. Аромат скипидара ощущался сравнительно редко — не на холстах же работаем.

Сюда поступают в пятом классе. Если вы почему-то не умеете рисовать настолько здорово — вас подтянут за полгода на курсах для поступающих. Сложно поверить, что такое возможно, — особенно после того, как увидел, какое убожество выставляют на так называемых международных выставках.

А потом уже становится не до недоверия, потому что учеников в нашей школе тренируют не хуже, чем бойцов спецназа в “Альфе” и свободного времени у них примерно столько же.

Сама по себе учебная программа не нова и повторяет систему мастерской Давида, откуда потом вышли всевозможные Энгры и Гро. Другое дело, что в наш компьютерный век такого образования не найти даже в Европе: там слишком озабочены дизайном и творческим самовыражением.

Всё начинается с квадратов, шаров и яиц. Нарисовать по-настоящему белое яйцо на белой бумаге очень непросто. Когда запорол сотню эскизов, прямо пальцами ощущаешь наблюдение Гёте, что пейзажистов-любителей тьма, а вот графиков-любителей не бывает.

Потом начинаются композиции из кубиков и шаров, которые со временем разрастаются до собранной из кубиков головы (по этой штуке ещё Альбрехт Дюрер учил). Металлическите каркасы, потом гипсовые геометрические фигуры. За ними следует сложная композиция из предметов быта (например табуретки одна в одной в перспективе). Части лица (глаза, нос, губы, ухо). Череп. Обрубовочная голова. Анатомическая голова, где есть мышцы, а кожа содрана (называется, кстати, экорше). Именно от этого периода обучения остаётся столько изображений несчастного Марсия. И вот только после этого — голова!

Дальше точно так же начинает собираться остальная фигура. Со временем дорастаем до Дорифора — и ох он и сложный, этот Дорифор!

Одетые фигуры начинаются с небольшого, но анатомически интересного Ленина, где надо ещё драпировку уметь. А драпировки — как пальцы, они непросты даже для профессиональных художников.

Ну и всякие факты о светотени и композиции (вроде того, что тени и небо — одного цвета), которые ещё Леонардо да Винчи записывал.

Так много теории и так невероятно много практики только в Глазуновке. Даже у Андрияки учиться легче и всегда можно спрыгнуть на что-то чисто техническое, вроде витражей или скульптуры животных.

Когда закончил такую школу — в академии ты по сути отдыхаешь. А особо упорные начинают брать заказы сразу же. Их работы можно встретить в топах арт-сайтов.

Те же, кого хватает на полный академический курс, получают настолько жирные заказы, что не размениваются даже на международные выставки.

Вот почему в наши дни на этих выставках настолько неизменное убожество…

Так и существует наша школа, несмотря на развитие нейросетей, компьютерной графики и сексуальные скандалы.

***

Я впервые увидел Катю в самой последняя очереди, где перед зачислением показывают свои пробные работы. Мы сидели в тесном служебном коридоре, чьи стены были настолько плотно увешаны, что белый фон было едва видно. Это были графические натюрморты, с неизменными полупрозрачными стеклянными графинами и фруктами сложных формы вроде груши или айвы. Такие картины неизменно вызывают восхищение мастерством, пусть даже оно и не переходит обычно в желание купить и повесить на сцену.

В свои одиннадцать Кася была скорее первой завязью будущей девушки — совсем маленькая, с пронзительными голубыми глазами и пышными рыжими локонами. Она сидела согнувшись, и крепко, двумя руками, вцепившись в чёрную папку с пробными работами. Кажется, я не видела её на подготовительных курсах, но могла и просто не заметить. На композицию и холст я смотрела больше, чем по сторонам.

— Илионская,— послышалось из-за двери. Кася вскочила и, не разгибаясь, юркнула кабинет приёмной комиссии. Уже много позже я узнала, что такие диковинные фамилии с древнегреческой основой называют семинарскими. В царское время их давали выпускникам духовных семинарий, потому что человек с фамилией Небейрыло или Бздяк не может, конечно, стать уважаемым пастырем душ человеческих.

Председателем миссии была, конечно, Ульяна Александровна. Она была крута, как и все крупные художники. Нравы крупных художников были для нас пока непонятны, поэтому мы все её пока просто боялись.

— Под Бексинского работаешь?— спросил суровый голос Ульяны Александровны по ту сторону запертой двери.

Катя ответила что-то настолько тихо и под нос, что мы услышали только тишину.

— Тогда подписывать не надо,— ещё строже произнесла Ульяна Александровна,— и имя автора тоже не надо. Так ещё жутче получится. Бексинский никогда не подписывал свои работы. И ещё: такую жуть надо рисовать в большом формате. Хорошо, если метр на метр. Тогда тебя будут не только хвалить, но и выставлять. Впрочем, тебе всё равно до этого далеко, а пока ты просто принята. Следующий — Жирогора!

***

Что касается космический класс, то встреча с ними произошла примерно через год, на планэре в той части Подмосковья, где среди сосновых лесов запряталась какая-то невидимая церковь.

Мы долго тряслись на электричке, а потом топали тропинками среди тёплых ароматов юного лета. С грохочущими деревянными ящиками мольбертов за спиной мы были похожи на горбатых гномиков.

Мы встали на узкой полоске возле лесной речушки, название которой не имело значения. Перед нами была типовая панорама средней полосы, и нужно было немало эмоций и мастерства, чтобы разглядеть в ней пейзаж для вашей прихожей.

Я работала в своей обычно практичной манере, так что закончила раньше всех. Так что у меня осталось время, чтобы заглянуть в картину, которую старательно выписывала Кася Илионская.

В отличии от моей, на ней было, что посмотреть.

Для начала — вместо обычного дня там был вечер, тот самый час заката, когда вся земля уже покрыта тенями, а небо ещё догорает. Река текла кровью, а вместо леса была гниль и ржавчина. В земле змеились какие-то трубы, похожие на разбухшие вены. Бетонный руины с торчащими из них обломками арматуры, похожих на чёрных железных червей громоздились перед зрителем, так что казалось, что ты глядишь на это, стоя на взорванном доте.

И над всей этой панорамой горели огромные жёлтые глаза. И что-то зловещее было в самой их форме. Это не были глаза человека или кота. Это были глаза инопланетного чудовища, которое прожило уже несколько десятков тысяч лет и смертельно устало от всего, что ему довелось увидеть.

При виде этого пейзажа я, признаться, не ощутила страха. А совсем напротив: вспомнила одну из тех дурацких историй, которые похожи на печенье. Само по себе дребедень, но вот если принимать её в летнем лагере после отбоя, то впечатляет.

Однажды два вора решили ограбить богатого коллекционера картин. Поздно ночью они отключили сигнализацию и пробрались в его особняк. Но картин было очень много, все стены были ими увешаны. И они договорились разделиться — каждый осматривает свою часть дома и забирает себе только самые ценные из картин.

Один из них уже почти заполнил мешок награбленных, когда вдруг услышал ужасный крик своего подельника. Вор поспешил на выручку своему приятелю и обнаружил его в небольшой комнатке, где висела только одна картина, укрытая чёрным занавесом. Его приятель лежал там же, на полу, уже мёртвый.

Очень удивлённый, вор поднял занавес, чтобы посмотреть на эту картину. И тут же упал замертво, убитый ужасом.

На сокрытой картине были нарисованы Космические Глаза.

…Что же касается нашей преподавательницы, то она высказалась короче.

— Я понимаю, что хочется выделиться,— заметила Ульяна Александровна,— но мы ходим на планэр, чтобы рисовать что есть, а не фантазировать. Есть такое хорошее слово, его Брюллов придумал, Карл Павлович. Отсебятина — то есть картина сочинённая от себя, не с натуры. Теперь я думаю, что он придумал это слово, вдохновляясь твоей манерой работать.

***

В тот вечер мы, как это часто бывало, остались в школе после уроков, чтобы часов до десяти поупражняться с этюдами.

Натурщиком мы выбирали кого-то из группы — и обычно вызывался позировать белобрысый Вася Непринц. С редкой для двенадцати лет рассудительностью он уже решал, что будет заниматься только скульптурой, а живопись так, для порядка.

В наш компьютерный век скульпторов стало мало, а их искусство пребывает в упадке. Достаточно взглянуть на очередной памятник, который изуродовал старенький бульвар вашего родного города.

Заказу у современных скульпторов очень редкие, но на гонорар можно спокойно купить квартиру. Однако скульпторы редко покупают квартиры, потому что там совершенно невозможно устроить мастерскую. Готовые и полугодовой скульптуры уже через пару месяцев заполонят всё свободное пространство и даже в туалет придётся пробираться, словно сквозь бурелом. Только загородные дома с огромными, как авиационный ангар, мастерскими, где помещается всё.

Художникам проще — многие доходят до того, что по-старинке зарабатывают на жизнь портретами маслом. Обеспеченных заказчиков в наше время стало ещё больше. Не все просто знают, что такое вообще возможно.

Итак, Вася сидел, а мы рисовали. Место Каси было рядом с моим, но я не обращала внимания. День выдался душный и бестолковый, и мне хотелось поскорее закончить, пока ещё что-нибудь не сломалось и не разбилось.

Наконец, какая-то голова получилась. Довольно похожая, но с огрехами. Одна из тех, которая может и не впечатляет случайного зрителя, но даёт ему понять: сам он никогда такое не нарисует.

И, уже как привыкла, заглянула на работу Каси Илионской. Которая, может, и не достигала академического совершенства, но вовремя ухватила то, чего двадцатый век стал требовать от искусства: это шоу, оно должно в первую очередь впечатлять. Даже если “впечатлять” означает “шокировать”.

Вася Непринц был нарисован неплохо. Только голова у него была расколота вертикально, как скорлупа фисташки, и изнутри, на фоне багряной изнанки черепа, выглядывал белый с зеленью мозг.

Я видела макет похоже расколотой головы — но в другой мастерской.

— Илионская у нас как всегда…— заметила Ульяна Александровна. Но высказать своё мнение до конца она не успела.

Совсем рядом, прямо под окнами, послышался визг тормозов и глухой. но отчётливый хруст.

И почему-то каждый понял, что это касается нас.

Мы бросились к окну — и увидели внизу, прямо на Крымском Валу, белый Опель. С второго этажа он казался удивительно маленьким. Из-под его передних колёс отходили два кроваво-красных следа.

А на мостовой, аккурат напротив нашего парадного входа, валялся уже неподвижный Вася Непринц. Удар был той силы, что с него слетели ботинки, а голова, ударившись об асфальт, раскололась вертикально, той самой трещиной, которую мы уже видели.

Мы смотрели в окно, не в силах отвести взгляд. Казалось, само время остановилось, замерев на этой кровавой картине.

…Но эта была просто пространственно-временная иллюзия.

Время шло с прежней скоростью, незаметное и неудержимое. И очень скоро мы получили шанс наблюдать наяву и более ранние работы Каси Илионской.