Что значит быть летучей мышью?

Ах, граждане, что за жизнь пошла. Прямо скажем, суматошная. То одно, то другое. Не успеешь, так сказать, одну течь в бытии залатать, как в другом месте прорывает.

Я человек простой, Макаром зовут, старший сантехник нашего ЖКХ. Моя философия — в разводном ключе и в хорошей прокладке. Чтоб всё было герметично и без сюрпризов. А вот у нас в доме, этажом выше, проживает элемент с полной, так сказать, разгерметизацией мышления — Петр Иваныч.

Раньше он преподавал, говорит, философию в радиотехническом техникуме. Пытался, видать, объяснить студентам про платоновскую пещеру на примере осциллографа. Дело, конечно, гиблое. Теперь он на пенсии, носит треники с пузырями на коленях, но продолжает свою мыслительную деятельность в частном порядке.

Сидим мы с ним как-то на лавочке. Я семечки лузгаю, культурно, шелуху в кулёчек сплевываю. А он прутиком по пыли водит, будто схему разводки для всей Вселенной чертит.

— Макар, — говорит он вдруг, и глаза у него этак туманно блестят. — Ты как специалист по темным, неосвоенным пространствам, скажи: летучих мышей часто видишь?

— Да уж куда чаще, чем слесаря трезвого, — отвечаю. — У нас на чердаке одна проживает. Соня. Тихая, неконфликтная жиличка. Квартплату не платит, но и не скандалит.

— А ты, — говорит, и так на меня посмотрел, будто я не Макар, а какой-нибудь Сократ в спецовке, — ты не задумывался... каково это... быть ею? Не снаружи, а изнутри? Каков, так сказать, её субъективный интерфейс?

— Это как? — не понял я. — Вниз головой висеть? Так у меня после смены и так мир вверх тормашками. А комаров жрать — увольте. Не мой рацион.

— Узко мыслишь, Макар! Приземленно! Мы же, человеки, заперты в своей черепной коробке! Это ж одиночная камера с однообразным питанием из фактов! А у нее там, внутри, совершенно другая реальность! Другая прошивка! И мы никогда не узнаем, какая. Вот в чем трагедия экзистенциального масштаба!

— Да какая ж трагедия, Петр Иваныч. У нас Марья Ивановна из третьего подъезда давеча сама с собой вслух спорила, какой сериал смотреть. Вот где трагедия, когда в одной черепушке два мнения не уживаются. А вы — мышь.

Он аж прутик свой отбросил.

— Ты не понимаешь всей глубины мероприятия! Установить контакт! Наладить интерфейс! Это ж поважнее, чем твой этот... этот...

— Стояк поправить, — подсказываю.

— Вот! Именно! Пошли на чердак! Будем проводить экспериментальное внедрение в чужое сознание!

Ну, думаю, что с человеком делать. Ему философия, а мне как раз надо вентиль на чердаке проверить. Совмещу, так сказать, гуманитарное с производственным.

На чердаке — благодать. Пыль вековая, паутина, как занавески в богатом доме, и она — Соня. Висит себе на балке, вниз головой, медитирует, должно быть.

Петр Иваныч, кряхтя, приволок старый стул. На голову себе водрузил, вы не поверите, дуршлаг. Эмалированный, белый, в синий горошек. Слегка даже щербатый. К нему провода от старого телефона примотаны. Провода эти идут к черной коробочке, на которой мигает красная лампочка от детского пистолета.

— Это что за агрегат? — спрашиваю с уважением.

— Интерфейс «Сознание-Сознание 1.0». Опытный образец. Со студентами еще собирали. Ты, Макар, не отвлекайся. Ты теперь оператор. Бери блокнот и записывай всё подряд. Я — приемник. Она — передатчик. Будем ловить ее волну.

— Петр Иваныч, — говорю, — вы там не закоротите? А то мне потом заземление чинить.

— Искусство требует жертв! А философия — исправной проводки. Пиши!

И замер. Стоит под мышью, как памятник неизвестному мыслителю. Соня пискнула. Раз, другой.

— Пошло... — шепчет Петр Иваныч. — Записывай... Угол... он не острый... он... он на вкус как прохлада... Звук... звук его осязает...

Я, кряхтя, вывожу в блокноте: «Угол — на вкус прохладный. Осязается звуком».

— Она... она летит... Полет — это не движение... это состояние... состояние растворения в пустоте, которая... которая плотная, как кисель!

Тут он качнулся. Я его подхватил.

— Не мешай! — шипит. — Я действую! Я нахожусь в процессе!

Мышь снова пищит. Уже как-то нервно. Будто ей надоело это представление.

— Она... она считает нас примитивными! — шепчет доцент. — У нас всё линейно: «аванс-получка», «лето-зима». А у неё мир — это сплошное ЭХО! Понимаешь, Макар?! Всё отражается! Мысль отражается от стены и возвращается уже другой!

— Не-а, — говорю честно. — У меня если мысль от стены отразится, так это каска на голове спасет.

Назавтра он вручает мне тетрадку в клеточку. На обложке выведено: «Протокол мыслительной деятельности объекта "Соня". Расшифровка». Страниц двадцать убористого почерка. Читаю выборочно:

— Это всё она, что ли, надиктовала? — спрашиваю.

— Она! — говорит Петр Иваныч. Глаза горят. — А я был лишь сосудом! Я, как Жан-Поль Сартр говаривал, стал проектом! Но не своим, Макар, а её! Она — это чистая свобода с крыльями и эхолокацией!

Смотрю я на него. Вроде взрослый человек, профессор почти. А радуется, как будто ему зарплату два раза выдали.

На следующий вечер мы снова на чердаке. Мероприятие повторяется. Он в дуршлаге, я с тетрадкой. И вдруг Соня наша срывается с балки, делает плавный круг и — шмяк! — садится прямо на мою тетрадку. Изящно так, как балерина. И тычется носом в одно слово, которое я вчера под его диктовку накарябал:

«шИршавый».

Петр Иваныч аж дуршлаг свой с головы уронил. Побледнел.

— Макар... — говорит шепотом. — Ты видишь?

— Вижу. Села. Может, отдохнуть хочет.

— Дурак ты, Макар! Она же на ошибку показывает! «ШИршавый» через «Е» пишется! У нее, может, и нет языка, но у нее есть абсолютное чувство смысла! А мы... мы для нее просто безграмотные, шумные шкафы!

Он сел на ящик и схватился за голову.

— Какое фиаско, Макар... Какая онтологическая катастрофа...

Я уж хотел было сказать, что он просто переутомился от своих экспериментов. Но промолчал.
А на следующий день иду я по двору, а навстречу Марья Ивановна из третьего подъезда. Та самая, что с телевизором спорила. Останавливается и говорит мне так задумчиво:

— Скажите, Макар... А не кажется ли вам, что вся объективная реальность — это, в сущности, лишь совокупность наших субъективных галлюцинаций, согласованных на бытовом уровне?

Сказала и пошла дальше за кефиром.

И я вот встал посреди двора и стою. И чувствую себя крайне неуютно. Потому что это было уже не просто так. Это была... прямая цитата.

То ли из её нового сериала. То ли, не дай бог, с нашего чердака. И что теперь с этой мыслью делать — я, граждане, ума не приложу. Просто хожу теперь и на всякий случай проверяю, как слова пишутся. А то неудобно даже как-то.

Перед летучей мышью.