Что знает трава

ЧТО ЗНАЕТ ТРАВА

Записки Абу Бакра ибн Юсуфа аль-Магриби, натуралиста и лекаря, составленные в год его возвращения из земель, лежащих к югу от великой реки

* * *

Сцена I. Прибытие

Я прибыл на край леса в начале месяца раджаб, когда дожди ещё не успели утихнуть до конца, а воздух был таким плотным, что, казалось, режешь его плечом, как воду. Меня привели сюда записки одного мавританского торговца — человека, которому я не доверял в вопросах веры, но которому не было причин не доверять в вопросах наблюдения. Он описывал растения, реагирующие на движение слишком быстро. Листья, поворачивающиеся прежде, чем человек успевал поравняться с ними. Лозы, слегка натягивающиеся за несколько мгновений до того, как путник касался их рукой.

Я был уверен в объяснении ещё до прибытия. Ветер. Перемена давления воздуха. Возможно, особое строение листовых пластин, реагирующих на тепло человеческого тела раньше, чем успевает сработать зрение наблюдателя. Природа любит опережать наши ожидания — именно в этом её главная ловушка для суеверного ума.

Проводника мне дал местный правитель — небольшого роста человек по имени Джума, говоривший на трёх языках, ни один из которых не был моим родным. Мы объяснялись жестами и тем скудным общим словарём, который складывается сам собой между двумя людьми, вынужденными понимать друг друга. Джума нёс мои инструменты и молчал о лесе — то есть не говорил о нём ничего, что можно было бы назвать словами, но иногда смотрел на деревья с таким выражением, с каким смотрят на человека, который вот-вот сделает что-то непоправимое.

Я замечал одну его особенность, которой сперва не придал значения: Джума никогда не выбирал направления, когда мы стояли на развилке. Он просто шёл — в ту сторону, куда уже двигалось его тело, как будто решение было принято не им и не сейчас, а раньше, кем-то другим. Когда я показывал ему знаком «левее» или «правее» — он исполнял это, но с такой короткой паузой, словно моё намерение было для него внезапным шумом, который надо переждать. Однажды, стоя на развилке, он закрыл глаза на несколько секунд — и пошёл. Я решил, что он просто медлителен в суждениях. Теперь я думаю, что он делал нечто противоположное.

Я записал первые наблюдения прямо на краю леса, не заходя внутрь.

Листья верхнего яруса движутся при полном отсутствии ветра. Характер движения — не колебательный, а направленный: разворот пластины по оси черешка. Возможная причина — термическая конвекция вблизи почвы, создающая слабое восходящее течение. Требует проверки.

Я был методичен. Я всегда был методичен. Это моё единственное подлинное достоинство.

Сцена II. Первый день в лесу

Лес принял нас без сопротивления.

Я замечаю это сейчас, записывая, — «принял», — и понимаю, что слово неточное, антропоморфное, недостойное натуралиста. Но другого нет. Он не противодействовал. Он расступился. Тропа, на которую указал Джума, шла легко — слишком легко для первого дня, когда лианы обычно стоят поперёк пути, как доводы упрямца. Здесь они отступали. Не много. Не так, чтобы это заметил глаз, не привыкший смотреть. Но я смотрю.

Я остановился на первом привале и провёл опыт, который впоследствии назову Первым.

Взял длинную ветку сухого дерева — такую, которая не является частью живой системы, — и медленно провёл ею вдоль ближайшего куста с крупными тёмными листьями. Листья не двигались.

Затем провёл своей рукой — медленно, с той же скоростью и на том же расстоянии.

Три ближайших листа повернулись. Незначительно — менее чем на пять градусов. Но повернулись.

Я повторил опыт семь раз. Результат воспроизводился всякий раз, когда приближалась рука, и не воспроизводился, когда движение совершала ветка. Кожа, стало быть. Или тепло. Или запах. Всё это имеет объяснение.

Джума наблюдал за мной с края поляны, прислонившись к дереву спиной и вжавшись в него немного сильнее, чем этого требовало бы простое желание отдохнуть. Он не смотрел на куст. Он смотрел на меня — но как-то вбок, не прямо, словно наблюдал за чем-то, что лучше не разглядывать в упор. Когда я поднял голову, он уже смотрел в другую сторону — туда, где между деревьями не было ничего.

— Ты пробовал это раньше? — спросил я, показав жестом на куст.

Он покачал головой. Медленно. Как будто ответ был правдивым, но не полным. Потом опустил глаза и больше на куст не смотрел.

К вечеру первого дня я насчитал тридцать одно наблюдение реакции подобного рода. Объяснение казалось достаточным: развитая хемосенсорная система растений, реагирующих на летучие соединения, выделяемые человеческой кожей. Подобное описано у некоторых видов мухоловок. Здесь, вероятно, речь идёт о целом экологическом сообществе, выработавшем схожую чувствительность.

Я лёг спать в удовлетворённом состоянии духа.

Это была последняя ночь, когда я спал хорошо.

Сцена III. Повторяющаяся точка

На второй день лес перестал вести себя как лес.

Мы шли на северо-восток — я держал направление по солнцу и по компасу, который взял из Андалусии и которому доверяю так же, как доверяют хорошему другу: безусловно, но не слепо. Тропа шла прямо около двух часов, потом начала забирать влево. Я это заметил и скорректировал курс, срезав через гущу подлеска. Гуща приняла нас — всё то же слово — и через двадцать минут хода мы вышли на небольшую поляну с упавшим деревом, чей ствол был покрыт мхом особого сизого оттенка.

Я записал поляну. Нарисовал дерево. Отметил направление, с которого мы вошли.

Через час, когда мы шли строго на восток, мы снова вышли на неё.

Та же поляна. То же упавшее дерево. Тот же мох. Я проверил зарисовку — совпадение было полным вплоть до расположения наростов на стволе.

Но теперь я заметил и другое. Воздух над поляной был тяжелее, чем следовало ожидать от открытого пространства — не душнее, а именно тяжелее, как в закрытом покое, где долго не открывали ставни. Запах тоже изменился: при первом посещении здесь пахло сырой землёй и мхом. Сейчас — чем-то более острым, вегетальным, тем специфическим запахом, который издаёт срезанная живая ткань растения. Но я ничего не срезал.

Я сделал несколько шагов по направлению к стволу — и почувствовал, что расстояние до него не сокращается с той скоростью, с которой должно. Шаг, другой, третий. Четвёртый — и ствол оказался рядом, как и положено. Я записал только:

ощущение субъективного искажения расстояния, вероятно усталость.

— Мы шли по кругу? — спросил я Джуму.

Он не ответил. Но я заметил, что он не выглядел удивлённым. Он стоял у края поляны и смотрел не на меня и не на дерево, а куда-то между — в пространство, в котором ничего не было. Потом, когда я уже отвернулся, я услышал, как он негромко выдохнул — выдохнул так, как выдыхают после долгого ожидания, когда то, чего ждали, наконец произошло.

Я провёл Второй опыт. Отметил поляну — вырезал на стволе упавшего дерева три горизонтальные риски, глубокие, такие, что их нельзя было пропустить. Выбрал новое направление — истинный восток, выверенный повторно. Шёл ровно. Не отклонялся.

Три часа спустя снова вышел на эту поляну.

Риски были на месте. Кора вокруг них — и это я заметил и не стал немедленно объяснять, позволив себе просто зафиксировать — была влажной там, где раньше была сухой.

Я записал:

роса или смола,

— и не вычеркнул ни одного из вариантов.

Сцена IV. Джума уходит

Той ночью Джума исчез.

Не внезапно, не загадочно — это важно. Я не проснулся от шума. Я проснулся от тишины: когда рядом нет другого дыхания, тело замечает отсутствие прежде, чем это делает разум. Его вещи лежали на месте. Котомка. Нож. Небольшой мешок с едой, которую он принёс из деревни.

Он ушёл без ничего.

Я нашёл след — один, только один отпечаток ноги на влажной земле у края лагеря, направленный в сторону леса. Больше следов не было. Земля была мягкой. Следы должны были быть.

Я простоял над этим единственным отпечатком довольно долго.

Потом вспомнил кое-что, чему в первые дни не придал значения. Вечером, накануне своего ухода, Джума долго смотрел в огонь — не в пламя, а в угли, туда, где огонь уже перестал быть выбором и стал просто теплом. Лицо его было ровным. Не напуганным. Незадолго до того, как мы легли, он сделал несколько шагов в сторону леса — без цели, без направления, просто переставляя ноги, — и вернулся. Теперь я думаю, что это была не прогулка. Это была репетиция.

Я записал:

Джума ушёл в ночь. Вероятно, испугался. Вероятно, его люди имели причины не входить в этот лес далеко.

Пауза.

Возможно, они знали что-то, чего не знаю я.

Это была первая запись, в которой я признавал чужое знание превосходящим моё.

Я остался один.

Одиночество в лесу — это не то, чего следует избегать натуралисту. Одиночество даёт точность наблюдения: нет чужого шума, нет чужого тепла, нет переменных, которые нельзя контролировать. Я напомнил себе об этом трижды за то утро.

Сцена V. Третий опыт

На третий день я решил проверить, знает ли лес о том, что я здесь один.

Это звучит как вопрос безумца. Я записал его именно так и перечитал, и оставил — потому что вопрос был точным, даже если формулировка была недопустимой.

Я выстроил опыт тщательно.

В полдень — время, когда тепловой фон леса наиболее стабилен — я остановился на открытом месте и не двигался ровно один час. Сидел. Дышал ровно. Не делал ничего. Наблюдал.

Первые двадцать минут: листья ближних кустов ориентированы в мою сторону.

Сорок минут: без изменений.

Пятьдесят минут: листья на расстоянии примерно тридцати локтей — слишком далеко для хемосенсорики при безветрии — тоже повёрнуты ко мне.

Час: я встал и пошёл.

Листья, мимо которых я проходил, разворачивались на мгновение раньше, чем я к ним приближался. Я остановился. Они всё равно разворачивались. Чуть-чуть. Но всякий раз — до.

Здесь я допустил ошибку в рассуждении. Я записал её — и оставил, потому что ошибка поучительна:

наиболее вероятное объяснение — распространение механических колебаний через корневую систему. Мои шаги создают вибрацию в почве, которая опережает моё появление.

Это был стройный вывод. Я провёл следующий час, укрепляя его: ходил по краям поляны, менял частоту шагов, останавливался и продолжал.

Только к вечеру я проверил его на болотистом участке, где почва была слишком мягкой и водянистой, чтобы передавать вибрацию на такие расстояния. Реакция листьев была той же. Там, где у меня под ногами хлюпало и нога уходила по щиколотку, листья в тридцати локтях разворачивались с той же опережающей паузой.

Я зачеркнул вывод о вибрации дважды. Потом смотрел на две страницы аккуратных записей, в которые вложил час наблюдений. Это было не разочарование от опровергнутой гипотезы. Это было другое: как будто обнаружил, что инструмент, которому доверял всю жизнь, дал трещину не потому, что применён неправильно, а потому что предмет исследования лежит по другую его сторону.

Именно тогда — возвращаясь с болота в сумерках, когда почва под ногами сменилась твёрдой — я впервые заметил физическое. Лиана поперёк тропы. Я не мог её обойти: слева — плотный кустарник, справа — тоже. Нагнулся, чтобы пройти под ней, и в этот момент она чуть-чуть натянулась. Не под моим весом — я её не касался. Она натянулась навстречу, едва ощутимо, как кожа живого существа реагирует на приближение чужой руки. Я замер. Лиана была неподвижна. Я осторожно провёл по ней пальцами — обычное растительное волокно, прохладное, чуть шероховатое, без признаков жизни.

Но она натянулась. Я это чувствовал.

Я не записал этого в тот вечер. Записал только утром, добавив:

возможно, мышечное напряжение при наклоне создало ложное тактильное впечатление.

Эта запись — единственная в моём дневнике, которую я сделал не потому, что считал её верной, а потому что мне требовалось записать хоть что-нибудь.

Информация о моём положении распространялась по лесу быстрее, чем я двигался.

Я долго смотрел на эту запись, как будто ждал, что она опровергнет себя сама.

Сцена VI. Чертёж сети

Той ночью я не спал. Сидел у маленького огня и думал.

Торговец, чьи записки привели меня сюда, описывал то же самое. До него — неизвестный арабский путешественник, чьи слова я читал в рукописи, виденной мной в Фесе, и которые принял за поэтическое преувеличение. Там говорилось:

лес помнит тебя прежде, чем ты его увидишь.

Допустим — только допустим, как математик допускает временную аксиому, — что растения способны передавать информацию друг другу способом, нам пока неизвестным, и что скорость этой передачи выше скорости моего перемещения. Тогда лес знает о каждом моём шаге раньше, чем я успеваю его сделать.

Это объясняет повторяющуюся поляну. Но объяснение слишком умное, слишком человеческое. Растения не принимают решений. Они не ведут никуда.

Они только передают.

Я сидел у огня и смотрел в темноту, где угадывались листья — неподвижные теперь. Незачем передавать то, что не меняется.

Что именно они передают?

Этот вопрос не должен был возникнуть у натуралиста. И всё же он возник, и я его не вычеркнул.

Я начертил схему: узлы и линии между ними. Каждый узел — растение. Каждая линия — передача сигнала. Получилась сеть. Плотная, без разрывов.

Я смотрел на неё долго. Потом потянулся добавить точку в центре — себя, как делал это мысленно прежде — и остановился.

Центра не было. Сеть не имела центра. Линии шли во все стороны с одинаковой плотностью, и в любом месте схемы можно было поставить точку с равным основанием — или не ставить вовсе. Я сидел с пером над пергаментом и понимал, что не знаю, куда себя вписать. Не потому что забыл. А потому что в сети без центра наблюдаемый — не точка. Он везде, пока он в ней. И нигде, когда её покидает.

Любая сеть — это связи для чего-то. Или для кого-то. Или — и эта возможность была хуже предыдущих — ни для кого, а сама по себе: как река, которая течёт не потому что хочет добраться до моря, а просто потому что течёт.

Я не поставил точку. Убрал перо. Смотрел на схему ещё долго.

Сцена VII. Вопрос о получателе

На четвёртый день я впервые подумал о том, куда идёт информация.

Сеть передаёт. Сеть не хранит — у растений нет памяти в том смысле, в котором память есть у камня или у книги: они реагируют, отзываются, но не накапливают. Если информация не хранится — она куда-то уходит. Что-то её получает. Или не получает, а просто движется через неё, как свет через воду, не оставляя следа и не имея цели.

Я не знал, какая из этих возможностей хуже.

Кто наблюдает за наблюдателями?

Я остановился посреди тропы и понял, что боюсь. Не того, что придёт что-то из темноты. Я боялся ответа на вопрос, который сам же и задал.

Потому что если есть получатель с целью — то я являюсь объектом. Не путешественником. Не натуралистом. Объектом. А если получателя нет — то информация обо мне циркулирует в системе без назначения, без смысла, без кого-либо, кому она нужна. Это было унизительнее первого варианта способом, который я затруднился бы объяснить.

Я провёл четвёртый опыт.

Сел. Закрыл глаза. Принял решение повернуть назад — совершенно чёткое, конкретное, сформулированное внутри, без движения тела. Потом принял противоположное: идти вперёд. Чередовал их, следя за лесом сквозь прикрытые веки.

Ничего. Листья двигались на движение — не на намерение.

Я встал и пошёл. Резко изменил направление, без предварительной подготовки.

Листья переориентировались почти мгновенно.

«Почти» — вот слово. Была крошечная пауза. Не запаздывание реакции — пауза перерасчёта.

Разница между реакцией и наблюдением — это разница между зеркалом и глазом.

Сцена VIII. Что именно наблюдают

Пятый день принёс дождь и ясность.

Дождь шёл весь день — настоящий, тропический, стеной. Листья лежали под струями воды, их движение было хаотичным, шум был плотным. Я сидел под навесом и не двигался, не принимал решений, не выбирал.

На шестой час дождя я встал и прошёл от навеса до ближайшего дерева — десять шагов. Не думая о маршруте. Просто встал и пошёл.

Листья не отреагировали.

Это был дождь, сказал я себе. Помехи.

Но я уже не мог в это верить. Потому что помнил: в четвёртом опыте листья не реагировали, когда я сидел с закрытыми глазами и только думал о выборе. Реагировали на движение. Я убеждал себя, что именно в этом и состоит граница — тело, не мысль. Но теперь, глядя на десять шагов, пройденных бездумно, я понимал, что эта граница была утешением.

Один раз написал и немедленно вычеркнул:

значит, им нужна не я, а моя воля.

Фраза была слишком прямой для человека, не потерявшего равновесия.

Но она не исчезла от того, что я её вычеркнул.

Когда я шёл бездумно — система не отвечала. Когда я решал — отвечала. Не «система наблюдает за выбором» — как будто это можно записать в реестр свойств природных явлений. А вот как это ощущалось:

она ждёт, пока я выберу. Она ждёт именно этого.

Если так, то она воспринимает то, что происходит внутри. Не снаружи.

Я сидел под дождём — навес давно протёк — и думал о том, что в мире до сих пор не найдено объяснения тому, как одно живое существо воспринимает внутреннее состояние другого без языка, без прикосновения, без знаков.

Кроме разве что Бога.

Я зачеркнул последнюю фразу. Вписал её снова. Снова зачеркнул. И оставил обе версии.

Сцена IX. Решение не принимать решений

К вечеру шестого дня я пришёл к выводу, который мог привести к нему только разум, не желающий его принимать: выход невозможен, пока я его ищу.

Поиск — это выбор. Маршрут — это решение. Любое движение с целью — это акт воли, который система фиксирует. Лес не пускает не потому, что хочет удержать. Он не хочет ничего. Но информация о каждом моём решении уходит куда-то и возвращается обратно в виде изменённого пространства.

Единственный способ стать невидимым — перестать выбирать. Стать частью шума.

Это было унизительно. Для натуралиста, для человека, который всю жизнь строил свою ценность на том, что он думает, наблюдает, выбирает, — это было хуже смерти.

Я лёг на землю — именно лёг, потому что лежание меньше всего похоже на позицию принятия решения, — и позволял лесу делать с собой что угодно.

Не спал. Не думал. Не выбирал.

Просто дышал.

Сцена X. Выход

Я не знаю, когда именно это случилось.

Было утро — серое, с влажностью, осевшей на листьях мелкими каплями. Я лежал и смотрел в небо между кронами. Облако. Другое облако. Птица, пролетевшая слева направо — я не следил за ней намеренно, я просто видел.

В какой-то момент я встал. Не потому что решил встать. Просто тело поднялось.

Пошёл. Без направления. Без компаса. Без маршрута.

Лес шёл рядом — молчаливо, как всегда. Листья двигались как листья — от ветра, от собственной тяжести, от случайных причин. Впервые за шесть дней они двигались просто так.

И вышел.

Деревня оказалась там, где должна была быть. Первое знакомое лицо — женщина у воды — посмотрела на меня без удивления, как будто натуралист, выходящий из джунглей после недели одиночества, был явлением обычным. Может быть, для неё он и был обычным.

Я сел на камень у края деревни и достал записи. Перечитал всё с начала. Дочитал до последней страницы, где мелким неровным почерком было написано:

она ждёт, пока я выберу.

Я подумал: теперь я за пределами леса. Теперь всё кончено.

Это была первая чёткая, намеренная, полностью осознанная мысль за двое суток.

И в этот момент я почувствовал — не увидел, не услышал, именно почувствовал — что ничего не кончилось.

Камень подо мной был тёплым. Трава рядом с деревней росла плотно — везде, до самого горизонта. Деревья окружали деревню со всех сторон. Женщина у воды не смотрела в мою сторону. Но когда я встал с камня — ещё не зная, куда пойду, ещё только начиная это решать — она обернулась. Прежде, чем я сделал шаг.

Я убрал записи. Попытался решить, куда идти дальше — в деревню, к воде, обратно к лесу — и не смог. Не потому что не знал. Потому что в момент, когда я начинал выбирать, что-то внутри останавливалось. Как будто выбор больше не был моим действием, а стал событием, за которым наблюдают, — и это наблюдение я теперь чувствовал физически, как чувствуют взгляд в спину: не видишь, но знаешь.

Я сидел и ничего не делал.

Это было единственное состояние, в котором я больше не чувствовал этого. Но это уже не было свободой. Это было другим словом — тем, которое я не стал записывать.

И кто-то уже смотрит.

* * *

Конец записок Абу Бакра ибн Юсуфа аль-Магриби.

Дальнейшая судьба рукописи неизвестна.

Список, с которого сделан настоящий перевод, не имеет колофона.