Чтобы он дышал

Рассвет на конюшне был особенным временем — временем тишины, принадлежащей только им двоим. В луче тусклого фонаря, разрезавшем предрассветную синеву, танцевали мириады пылинок, пахнущих сеном, деревом и тёплым, живым дыханием. Ася, закутанная в потертую спортивную куртку, стояла в деннике, проводя щёткой по крупу Хекема плавными, гипнотическими движениями. Каждый мускул под глянцевитой буланой шкурой отзывался лёгкой дрожью, не от напряжения, а от удовольствия. Это был их ритуал. Их язык.

— Спокойно, мой хороший, — шептала она, и их дыхания смешивались. — Сегодня наш день. Просто наш обычный полёт.

Хекем повернул к ней благородную голову с бархатными ноздрями, и запыхтел тёплым воздухом ей на ладонь, выискивая спрятанную в кармане морковку. В его больших, тёмных глазах не было ни тени того нервного огня, который порой зажигался в нём на соревнованиях. Здесь, сейчас, они понимали друг друга без слов. Она не давила, он не сопротивлялся. Они были единым целым, сросшимся не удилами и шпорами, а невидимыми нитями доверия.

Она заплела ему в чёлку узкую синюю шёлковую ленту — цвет ясного неба и глубокой, спокойной воды. Их цвет.

— Лети со мной, — прошептала она, целуя его в мягкую переносицу.

Грохот распахиваемых дверей главного въезда разорвал хрустальную тишину. По кирпичным стенам прокатилось эхо тяжёлых, уверенных шагов. Ася напряглась, Хекем вздрогнул. Его уши резко насторожились, повернувшись к источнику звука. Мускулы на плечах напряглись.

— Не бойся, — автоматически сказала Ася, но в её голосе уже не было прежней безмятежности.

В проходе между денниками возникла высокая, прямая, как жердь, фигура Марка Сергеевича. Старший тренер сборной нёс с собой не просто холод утра — он нёс атмосферу ледника. Его цепкий, оценивающий взгляд, словно скальпель, скользнул по Асе, по Хекему, по синей ленточке, и Асе показалось, что его тонкие губы скривились на миг в едва уловимой насмешке.

— Так. Ты уже здесь, — его голос, низкий и без тембра, разнёсся под сводами, заставив пару лошадей в дальних денниках беспокойно переступить. Он подошёл ближе, не спуская глаз с Хекема. — Буланый. Красив. Но я смотрю не на красоту. Я смотрю на сталь.

Он щёлкнул языком, заставив Хекема откинуть голову.

— Видишь вздрагивание ушей? Видишь блеск в глазах? Это не концентрация, а нервозность. На трассе, при шуме трибун, при малейшем сбое — такой конь первым сбросит тебя в грязь.

— Он не сбросит, — тихо, но чётко сказала Ася, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Мы доверяем друг другу.

— Доверие? — Марк Сергеевич фыркнул, доставая сигарету, но не закуривая, лишь постукивая ею по ладони. — Доверие — это для собак и хозяев. У нас — спорт высших достижений. Здесь есть воля, дисциплина и результат. А твой «буланый друг» — переменчив, как ветер. Сегодня летит, завтра — упрётся.

Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла Асю с головой.

— Слушай меня внимательно, Лебедева. Сегодняшний отбор — не просто соревнование. Это последний шанс для тебя и для этой… единицы живого инвентаря, — он кивнул на Хекема, — доказать, что вы не ошибка. Что вы — инвестиция клуба и сборной. Место в команде на международных стартах, финансирование, карьера — всё это зависит только от одного этого дня. Поняла?

Ася кивнула, судорожно сжав в кармане морковку. Горло сдавило.

— Значит, тактику меняем. Не нужно твоего «полёта». Нужна жёсткая, чёткая работа. Ты выжимаешь из него на отборе всё, до последней капли. Дистанцию проходишь с максимальной скоростью. Неважно, как он финиширует — на ногах или на коленях. Важно, чтобы его время было первым. Ясно?

— Но… это же слишком рискованно для него. Дистанция сложная, грунт после дождей…

— Ясно?! — его голос, не повышаясь, приобрёл такую металлическую резкость, что Хекем дёрнул головой, громко фыркнув. — Ты хочешь место в сборной или хочешь продолжать играть в счастливую фермершу со своим пони? Есть хлыст, есть шпоры. Если устанет — используй. Если заупрямится — заставь. Я кую чемпионов, Лебедева. И не учи меня, как это делается.

Он выдержал паузу, дав своим словам впитаться, как яд.

— Покажешь нужный результат — будешь летать на все европейские турниры. Нет… — Он развёл руками, и в этом жесте была леденящая душу финальность. — Твой «буланый ветер» отправится пастись на вечный покой в какой-нибудь провинциальный прокат. А ты можешь идти за ним — целовать в морду и плести ленточки. Выбор за тобой.

Он развернулся и ушёл, его шаги отдавались гулко, пока не затихли вдалеке. Тишина, наступившая после, была уже иной — тяжёлой, гнетущей. Запах сена теперь казался приторным, а свет фонаря — убогим.

Ася обняла Хекема за шею, прижалась лбом к его горячей коже. Он дрожал мелкой дрожью.

— Всё хорошо, Хек, всё хорошо… — бормотала она, но слова звучали пусто.

В ушах гудело: «Инвентарь… Выжми всё… Заставь…»

Из тени у кормушки вышла её личный тренер, Ольга. Её лицо, обычно спокойное, было осунувшимся.

— Ась, — тихо начала она. — Не слушай этот бред про шпоры и хлыст. Ты знаешь Хекема лучше всех. Сделай свою езду. Свою чистую езду. Он не в седле, он не почувствует ни одного твоего сомнения. Доверяй себе.

Ася кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Доверять себе? Казалось, что эта уверенность, ещё недавно такая прочная, теперь треснула, как тонкий лёд, а под ним открылась чёрная, ледяная вода страха. Страха не за себя — за него. За их общее небо, которое кто-то грозился раскроить на клетки электронного табло.

Она посмотрела в глаза Хекему. В них всё ещё жило доверие. И вопрос.

Вернувшись в свой кабинет, Марк Сергеевич на мгновение замер у окна, глядя на пустую дорожку для выездки. Рука сама потянулась к нижнему ящику стола, где под кипой бумаг лежала пожелтевшая фотография. На ней не он - строгий тренер, а улыбчивый парень с сияющими глазами, обнявший за шею гнедого красавца Орлана. Талантливый, дерзкий, влюблённый в своего первого и единственного коня.

Тот роковой заезд. Давление его собственного тренера: «Победа оправдывает средства!» Его юношеская амбиция. Страшный хруст. И потом — голоса сверху: «Спортсмен, это трагично, но это — всего лишь лошадь. Ты — наш вклад. Забудь. Или ты хочешь из-за животного погубить свой талант?»

Он сломался. Согласился. Орлана «списали». Он выиграл свои медали, построил карьеру, стал «делателем чемпионов»…

Марк Сергеевич захлопнул ящик так, что стекло на столе задрожало. Нет. Он не допустит, чтобы эта девочка с её буланым конём и синими ленточками наступила на те же грабли. Он сломает её сентиментальность, выкует из неё настоящего бойца. Он сделает это для её же блага. Так будет лучше. Так она выживет в этом жестоком мире, где победа — единственная валюта, а всё остальное — слабость. Слабость, которую он выжег в себе дотла много лет назад, оставив лишь пепел бывшей мечты.

Стартовый коридор был тесен, душен и полон нервного гула — тяжёлое дыхание лошадей, лязг трензелей, сдавленные команды тренеров. Воздух пахнет навозом, лошадиным потом и дорогим парфюмом с трибун — странная, тревожная смесь. Ася втиснулась в эту клетку из тел и стали, чувствуя, как сердце Хекема бьётся где-то глубоко под её коленями, учащённо и гулко, как удары набата.

Он не узнавал сегодняшнего утра. Отлаженный механизм их взаимности дал сбой. На разминке он вздрагивал от щелчка фотоаппарата, закидывался при каждом резком движении тени. Ася уговаривала, гладила, говорила ласковые слова, но её собственный голос звучал для неё фальшиво. В ушах стояли слова Марка Сергеевича: «Выжми из него всё… Заставь…»

И вот теперь, за несколько минут до старта, он снова материализовался рядом, холодный и неотвратимый, как приговор.

— Вы готовы доказать свою необходимость? — спросил он, не глядя на Асю, изучая дистанцию через бинокль.

— Мы готовы сделать всё возможное, — выдавила Ася, поглаживая Хекема по влажной шее.

— Возможного недостаточно. Нужно невозможное. — Он опустил бинокль и повернулся к ней. В его руке болталась новая, ярко-алая шёлковая лента. Она резала глаз, как кровь на снегу. — Смените эту детсадовскую синеву. Красный — цвет победителей. Цвет крови, которую вы должны пустить в ход, если понадобится. Он дисциплинирует. И коня, и всадника.

Это было больше, чем указание. Это был ритуал подчинения. Активное, публичное уничтожение их символа. Ася замерла. Взгляды окружающих почувствовались на своей спине — колючие, любопытные.

— Марк Сергеевич… — начала она.

— Сейчас же, Лебедева. Или стартовый протокол будет пересмотрен в сторону вашего отстранения за невыполнение указаний тренера.

Рука её дрогнула, когда она снимала синюю ленту — ещё тёплую, пропитанную запахом коня и утра. Она сунула её в карман, словно пряча улику. Пальцы не слушались, когда она завязывала красную. Шёлк скользил, не желая держаться. Хекем нервно мотал головой, чувствуя чужеродный, агрессивный акцент в своей гриве. Алая петля резала благородный профиль, как пощёчина.

— Вот и отлично, — удовлетворённо протянул Марк Сергеевич. — Теперь слушай внимательно. Видишь тот левый вираж перед сложным комплексом? — Он ткнул пальцем куда-то вдаль. — Все будут его широко обходить, бояться сыпучего грунта. Там можно срезать метра полтора. Выиграешь те самые секунды, которые отделяют чемпиона от «также участвовал». Рискни. Или ты не хочешь победить по-настоящему?

Это было уже не давление. Это была директива на самоубийство. Нарушить технику безопасности. Предать всё, чему её учили.

— Там опасно, — прошептала она. — После дождей…

— Победа всегда опасна! — прошипел он так, чтобы слышала только она. — Безопасно только проигрывать. Решай. Или ты уже сдалась?

Громкий, металлический лязг старт-машины отрезал возможность для ответа. Лошади впереди рванули с места. Адреналин ударил в виски. Разум, отравленный ядом сомнений и страха, отключился. Остался лишь животный инстинкт — бежать, догонять, победить, спастись.

— Пошёл! — крикнула она Хекему, и её голос прозвучал чужим, срывающимся.

Они вылетели из бокса, как пуля. Ветер свистел в ушах. Первый барьер они взяли на одном дыхании, будто и вправду взлетели. Но это был не их привычный, отточенный полёт. Это был бешеный, неистовый галоп. Ася чувствовала, как каждое её движение стало резче, жёстче. Она не вела его — она гнала его. Алая лента хлестала его по шее, как кнут.

Они неслись в числе первых. Шум трибун сливался в сплошной рёв. Земля мелькала под копытами. И вот впереди замаячил тот самый левый вираж. Две лошади перед ними аккуратно пошли по широкой дуге, как и предполагалось.

Мысль Марка Сергеевича, как жалящая оса, пронеслась в голове: «Срежь… Выиграешь секунды… Докажешь…»

На секунду, всего на секунду, она позволила этому голосу взять верх. Она почувствовала себя не Асей, а винтиком в его машине по производству побед. Сжав зубы, она взяла левее, резко наклонив корпус, послав Хекему импульс давления внутренним шенкелем.

Он повиновался. Он всегда повиновался. Он рванул влево, срезая угол, его могучие мышцы напряглись, готовясь вынести их из этого рискованного манёвра.

И в этот миг мир рухнул.

Переднее копыто Хекема не встретило ожидаемой упругой земли. Оно провалилось. Не в грязь, а в коварную, скрытую под тонким слоем дёрна промоину — вывернутый корень старого дерева, размытый дождями и незамеченный инспекторами. Страшный, сухой, кошмарный хруст, похожий на взрыв хвороста, оглушил Асю.

Время замедлилось до леденящей чёткости.

Она увидела, как прекрасная шея Хекема изгибается в неестественной, жуткой дуге. Увидела бельмо ужаса в его широко открытых глазах. Услышала не конское ржание, а сдавленный, человеческий стон боли. Её собственное тело, уже не связанное с ним, по инерции описало дугу в воздухе. Земля, пахнущая полынью и глиной, ударила её по плечу, по голове, выбив из лёгких весь воздух.

Наступила оглушительная тишина. Рёв трибун отступил куда-то далеко, за толстую стеклянную стену. В ушах звенело. Ася, не чувствуя боли, откатилась на бок. Первое, что она увидела, — это он.

Хекем лежал на боку, его буланый бок судорожно вздымался. Он пытался встать, отчаянно, с немыслимым усилием упираясь тремя ногами, но передняя левая безвольно волочилась, вывернутая под невозможным углом. Из пореза на ней сочилась алая кровь, сливаясь по цвету с проклятой лентой в его спутанной гриве.

— Хек… — хрипло выдохнула Ася. Она поползла к нему, не замечая, что её собственная рука неестественно вывернута. — Хек, лежи… лежи, милый…

Он услышал её голос. Его метавшееся в панике, остекленевшее от боли внимание на миг сфокусировалось на ней. В этом взгляде не было упрёка. Были лишь недоумение, боль и вопрос: «Почему? За что?»

К ним уже бежали люди. Ветеринары, судьи. Но прежде всех, резко расшвыривая помощников, к месту падения подошёл Марк Сергеевич. Он не смотрел на Асю, распростёртую в грязи. Он смотрел на Хекема. Его лицо было не выражением ужаса или сострадания. Это было лицо человека, видящего испорченный дорогой инструмент. Лицо, искажённое холодной, всепоглощающей яростью.

Он подошёл так близко, что Ася увидела, как дрожат его сжатые губы. Как произносят они жестокие слова, бьющие наотмашь бритвенным лезвием, перекрывающим даже боль от перелома:

— Я же говорил… Конь ненадёжный. Болванка. И всадник не справился с управлением. Всё. Конец.

Он резко развернулся и пошёл прочь, снимая с себя ответственность, как грязный плащ. Его фигура растворялась в толпе, а вокруг Аси и Хекема сгущалась реальность катастрофы — крики, суета, щелчки затворов, плач. Но для Аси всё это уже не имело значения. Мир сузился до хриплого дыхания её коня, до алой ленты на его шее и до вселенской, леденящей тишины в её собственной душе, где только что рухнуло небо.

Боль была адской. Она пульсировала в сломанной ключице, сверлила виски, сковывала рёбра. Но это была лишь слабая помеха по сравнению с той чёрной пустотой, что разверзлась внутри. Пустотой, в которой жили только два образа: глаз Хекема, полный недоуменной боли, и отточенный профиль Марка Сергеевича, произносящего приговор.

В больничной палате пахло антисептиком и безысходностью. Родители, с лицами, осунувшимися за одну ночь, говорили тихие, успокаивающие слова, которые не долетали до сознания. Врач что-то объяснял про «компрессионный перелом позвоночника» и «реабилитацию». Ася кивала, глядя в окно, за которым был мир, продолживший вращаться без неё.

На третий день пришла Ольга. Её лицо было последним островком реальности.

— Как Хек? — первым вырвалось у Аси хриплое, словно не её, слово.

Ольга села на край кровати, взяла её здоровую руку. Глаза её были красными от бессонницы.

— Сложный осколочный перелом пястной кости, — говорила она безжалостно-чётко, как будто только так можно было это вынести. — Связки… Сустав… Операция нужна срочно, очень сложная. Шанс, что снова будет хоть как-то наступать на ногу — есть. Шанс, что когда-нибудь он сможет нести хоть какой-то вес… минимален. Карьера… — Она замолчала, сглотнув ком.

— Сделаем, — просто сказала Ася.

— Ась… Операция стоит как хорошая иномарка. А потом пожизненная реабилитация, специальные условия…

Дверь палаты открылась без стука. Вошёл он. Марк Сергеевич. Он принёс с собой запах больничного коридора и ледяного спокойствия. Он кивнул родителям, игнорируя Ольгу, уставился на Асю.

— Встанешь на ноги через три месяца, — констатировал он. — Тренерский совет обсудил. Инцидент признан несчастным случаем по вине неопытности всадника и нестабильности животного.

Ася молчала, сжимая простыню.

— Твоё место в сборной, разумеется, заморожено. Но я не бессердечный, — он сделал паузу, давая милостивым словам нужный вес. — У нас есть молодой гнедой, перспективный. Характер жёсткий, его нужно сломать. Как раз работа для того, кто… осознал цену ошибок. Когда оклемаешься — начнёшь с ним. Забудь эту историю. Это — приказ.

В тишине палаты его слова висели, как гильотина.

— А Хекем? — тихо спросила Ася.

Марк Сергеевич медленно, с театральным сожалением, покачал головой.

— Клуб не банк благотворительности, Лебедева. «Спортивный инвентарь», отслуживший свой срок или пришедший в негодность, подлежит списанию. Таковы правила. Жестокие? Да. Но именно они делают спорт сильным. Не забивай себе голову. Животных много, карьера — одна.

Он повернулся к уходу, но задержался в дверном проёме.

— Сентиментальность — роскошь, которую настоящий спорт не может себе позволить. Выбирай: быть чемпионом или быть… — он поискал слово, — нянькой.

Дверь закрылась.

Тишина после его ухода была оглушительной. Ася посмотрела на руки родителей, на полные слёз глаза Ольги, на гипс на своей руке. И в этой тишине внутри что-то щёлкнуло. Не сломалось — встало на место. Чёрная пустота наполнилась холодным, ясным пламенем.

— Никогда, — произнесла она так тихо, что все переглянулись. — Я никогда не буду такой, как он.

Она откинула одеяло.

— Что ты делаешь? — испуганно спросила мать.

— Я выбираю, — сказала Ася, глядя в окно, за которым лежал мир, где её ждал единственный, кто не предал её доверия. — Я буду нянькой. Или кем угодно. Но я его не оставлю.

Вечером Ася пришла в пустую конюшню клуба забрать вещи – свои и Хекема. Из кабинета вышел Марк Сергеевич.

- Опять здесь? – с раздражением поинтересовался он. - Пришла прощаться с призраками? Думаешь, твой геройский уход кого-то впечатлил?

- Я пришла забрать своё. Не карьеру. Память, - тихо, не глядя на него, ответила Ася.

Марк Сергеевич с издёвкой посмотрел на неё:

- Память о падении? Отличный сувенир! Я тебе последний раз предлагаю: оставь. Начни с чистого листа. Сломаешь гнедого — ты сможешь, станешь сильнее. Иначе я уничтожу тебя.

Ася подняла на него глаза, и в них заплясали упрямые огненные чёртики.

- Я не хочу ломать! Я уже сломала одного. Довольно.

- Ах-ах, какая чувствительность! – вспыхнул Марк Сергеевич, и в его голосе прорвалась старая ярость. - Ты думаешь, ты первая, кто любил свою лошадь? Любовь ничего не решает! Сила решает! Победа! А побеждают те, кто умеет отпускать ненужный балласт!

Ася молча взяла меховой недоуздок Хекема и бережно положила его в сумку. На пару секунд задумалась, и вдруг спокойно, с лёгкой улыбкой посмотрела на Марка Сергеевича:

- Вы сказали «балласт». Хекем – не балласт. Он – мой долг. А то, что вы называете силой… это просто трусость. Трусость – почувствовать боль и запретить себе её переживать. Трусость – променять живое существо на трофей на полке. Я не хочу такой силы, Марк Сергеевич. Она пахнет пустотой.

Ася застегнула сумку, обошла Марка Сергеевича и направилась к выходу.

- Операция стоит как новая иномарка. Содержание инвалида — как квартира. Ты погубишь себя. И зачем? Через год он будет жалкой артритной клячей, - равнодушно и устало бросил Марк Сергеевич ей вслед.

Ася, не оборачиваясь, застыла у порога.

- Может быть. Но в этот год я буду спать спокойно. А вы? Вы спите спокойно, когда вспоминаете свой «балласт»? – И она повернулась, вопросительно глядя на него.

Ася ушла, и Марк Сергеевич остался один в полумраке конюшни. Он вернулся в кабинет, медленно открыл нижний ящик стола, достал пожелтевшую фотографию. И долго смотрел в пустоту сухими напряжёнными глазами.

Путь вниз оказался стремительным. Клуб официально «списал» Хекема, отказавшись от любого участия в его судьбе. Счёт из специализированной ветеринарной клиники был похож на цифру из чужой, космической жизни. Марк Сергеевич, как и обещал, сделал всё, чтобы её имя стало в узких кругах синонимом «неуравновешенной истерички», погубившей перспективного коня и свою карьеру. Двери спонсоров захлопывались. Друзья по спорту отдалились.

Но была Ольга, тайком передававшая контакты. Были родители, молча заложившие дачу. Были незнакомые люди в интернете, откликнувшиеся на её крик о помощи. И была она сама — Ася, которая училась просить, умолять, объяснять. Она продала ноутбук, коллекцию детских наград, любимый горный велосипед. Каждая копейка ложилась на специальный счёт, который рос мучительно медленно.

И была та самая вещь. Последний якорь её старой жизни. Золотая медаль с первенства Европы среди юниоров. Та самая, которую она, пятнадцатилетняя, целовала на пьедестале, а потом бежала хвастаться Хекему, и он аккуратно брал её губами, словно понимая. Она лежала в бархатном футляре, тяжёлая, холодная, бессмысленная.

Ася пришла в ломбард в тот день, когда до нужной суммы не хватало ровно стоимости этой медали. Продавец - уставший человек - взвесил медаль на ладони, покосился на Асю с гипсом и всклокоченными волосами.

— С гравировкой, — пробормотал он. — Цена упадёт. Это же память.

— Именно поэтому, — тихо ответила Ася. — Я обменяю память о прошлом на будущее.

Когда деньги пришли на счёт, она не почувствовала триумфа. Только огромную, всепоглощающую усталость и камень на сердце. Она зашла в соседний магазинчик и купила ленточку. Не синюю. Не красную. Зелёную. Цвет первой травы, пробивающейся сквозь пепелище.

Операция длилась восемь часов. Ася провела их в пустом, чистом зале ожидания клиники, глядя на пустую стену. Хирург, выйдя, снял маску. Лицо его было усталым.

— Кость собрали. Это был пазл, — сказал он. — Теперь всё зависит от него. И от вас. Реабилитация — это годы. И он никогда не будет прежним.

— Ему и не нужно быть прежним, — ответила Ася. — Ему нужно просто быть.

Первый раз её пустили к нему через сутки. Хекем стоял в специальном станке, подвешенный на широких ремнях, чтобы не давить на больную ногу. Он был худ, осунувшись за дни боли, с огромным шрамом и аппаратом внешней фиксации на ноге, похожим на жуткий инопланетный механизм. Его грива была спутана. Красной ленты на ней не было — её срезали хирурги.

Он услышал её шаги, повернул голову. В его глубоких глазах не было прежнего огня, только тупая, лекарственная отрешённость и глубокая усталость. Но когда она подошла близко, протянула ладонь, он медленно, осторожно вытянул шею и коснулся её пальцев влажным, тёплым носом. Потом глубоко, с шумом вдохнул её запах. И закрыл глаза.

Ася прижалась лбом к его шее, в косяк станка, и наконец-то разрешила себе заплакать. Не от отчаяния. А от того, что долгий путь в ад был пройден. И теперь они могли начать медленный, мучительный, единственно возможный путь обратно.

Она достала из кармана зелёную ленточку и, мёрзлыми, неуклюжими пальцами, повязала её на гриву, подальше от шрамов.

— Всё, Хек, — прошептала она. — Всё позади. Теперь мы просто идём. Шаг за шагом. Куда угодно…

Ася, уже без гипса, но с ноющей ключицей, выводила Хекема на первую прогулку. Он ковылял, осторожно перенося вес, его движения были неуверенными, робкими. Они шли по краю поля у клиники, и каждый его шаг был для неё величайшей победой.

С шуршанием гравия под колёсами к входу клиники подкатил чёрный внедорожник. Из него вышел Марк Сергеевич с молодым, самоуверенным всадником. Ученик направился в клинику осматривать лошадей, а Марк Сергеевич на мгновение замер, увидев Асю и Хекема.

Его взгляд — холодный, оценивающий — скользнул по жёсткому бандажу на ноге коня, по зелёной ленте, по лицу Аси, на котором не было ни тени прежней робости, только спокойная, сосредоточенная нежность.

Он подошёл ближе.

— Хромает, — констатировал он голосом, лишённым всякой интонации.

Ася не вздрогнула. Она погладила Хекема по шее.

— Зато дышит. И траву щиплет. И доверяет.

Марк Сергеевич что-то хотел сказать. Его взгляд упёрся в зелёную ленту, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — не понимание, а скорее столкновение с совершенно непонятным для него кодом. В этот момент Ася медленно достала из кармана куртки бесформенный клочок — грязную, порванную, запекшуюся красную ленту. Она протянула её Марку Сергеевичу:

— Это ваше. Я больше в ней не нуждаюсь.

Он посмотрел на смятый алый шёлк на её ладони, будто на разорванное знамя поверженной армии. Его рука, будто против воли, потянулась и взяла ленту. Пальцы сжали её. Он резко, ничего не сказав, развернулся и ушёл к машине, сжимая в кулаке символ своих поражений.

Ася обняла Хекема за шею, чувствуя под щекой жизнь, тепло, упрямый пульс. Она смотрела, как чёрная машина исчезает в пыли дороги, увозя с собой шум трибун, блеск медалей, гнетущий запах страха и чужих амбиций.

Перед ними лежала простая грунтовая дорога. И было бесконечное небо над головой. И тишина, в которой слышалось только их дыхание. Они больше не летели. Они учились ходить. Шаг за шагом. Чтобы он дышал. Чтобы она жила. И в этом был теперь весь смысл их жизни.