Чучуна-лучник

Дождь стучал по жестяной крыше балка, словно пытался выстучать код. Зачем я здесь, зачем вообще собираю эти истории? Не знаю, но так интереснее. Я сидел в полутьме, пахнущей смолой и старым деревом. Здесь все сквозило чьей-то одинокой, долгой жизнью. Передо мной, в кресле-качалке, похожий на корень древнего кедра, сидел старик Илья. Последний из своего стойбища. Последний, кто помнил, как по тайге ходили не только люди.

Мой диктофон лежал на столе, красная лампочка мигала, как крохотное, ненасытное око искусственного интеллекта. Я приехал за легендами, за эхом преданий о диких людях тайги. А услышал историю, которая перевернула все мои представления.

— Чучуна? — проскрипел Илья, его глаза, мутные, как омуты, вдруг блеснули как рыбья приманка. — Да, видел. Не просто видел. Мы с ним… стрелялись.

Он засмеялся сухим, шуршащим смехом, будто перебирая прошлогодние листья.

— Было это в пятьдесят седьмом, кажется. Молодыми были с Тихоном. Сильные, горячие, глупые. Пошли на соболя. И решили — на смех — луки взять. Деды наши с ними воевали, зверя били. А мы что, хуже? Эх… Выточили по луку, крепких, тугих. Стрелы с каменными наконечниками. Игрушки, в общем.

Старик замолчал, глядя в стену, где трепетал от сквозняка огонь керосиновой лампы.

— Два дня ходили — ничего. На третий подстрелили зайца-беляка. И то, кажется, он сам под стрелу побежал, от отчаяния. Развели костер, жарим этого зайца, ржом как кони. «Вот, — кричит Тихон, — грозное оружие предков! Медведя пугать!» Я ему вторил: «Да, оглушить можно, если по башке луком ударить!» Смеялись, дураки. И лук свой, с досады, я отбросил в темноту, к краю лагеря. Зачем он нам, бесполезный? Бесполезный…

Наутро лука не было. Искали долго, злые уже. Не жалко — стыдно. Как будто тайга над нами посмеялась и отняла наш глупый смех.

Пошли по следу, — голос Ильи стал тише, вкрадчивее. — Не звериный след. Стопа большая, широкая, но… на две ноги. У медведя — четыре. И волочил что-то. Мой лук… Мы как разозлились! Кинулись догонять. И в небольшой заснеженной лощине… увидели.

Дед поправил одеяло на коленях. В теперешних глазах не было страха. Изумление, дожившее до наших дней.

— Сидел он спиной к нам, на валежнике. Шерсть бурая, косматая, плечи — как у медведя. И в руках у него — мой лук. Разглядывал, водил по тетиве пальцами, толстыми, как сучки. А вокруг — снег. Тишина. Мы замерли. И он нас услышал. Обернулся…

Старик сделал паузу, дав мне представить это лицо — или звериную морду, а как вариант, нечто грубое, на человеческий лад слепленное, с плоским носом и темными, глубокими глазами.

— Испугался он. Зарычал, глухо, из самой глотки. Вскочил. И… натянул тетиву. Стрелу взял. Нашу же стрелу. А мы даже и забыли… Стрелы то тоже наделали, да расстреляли. Он подобрал.

Тут Илья снова засмеялся. В это раз смех его был молодым, словно у того самого костра.

— Ох, и стрелок же он был, этот чучуна! Прямо в нас целился, а выпустил — стрела в старую ель в двух саженях слева вонзилась! Мы даже пригнуться не успели. Он вторую стрелу — мимо, выше головы. Третью — вообще в сугроб. Стреляет, а сам хрипит от натуги, глаза вытаращил. Мы с Тихоном стоим, и страх наш как ветром сдуло. Сквозь зубы сначала хихикать стали, потом громко ржать. Прямо так, на всю тайгу! Думали, лопнем!

Дед вытер слезу, навернувшуюся от смеха.

— Чучуна на нас посмотрел. Не зло, нет. Смотрел с таким… недоумением и обидой. Потом швырнул мой лук в снег, пнул его здоровенной ногой, развернулся и ушел. Не побежал — ушел. Важно так, вразвалку. Обиделся, понимаешь?

В балке стало тихо. Слышен был только дождь и потрескивание фитиля в лампе.

— И что же вы? — спросил я, уже забыв про диктофон.

— Подняли лук. Стрелы наши, наши, из дерева повытаскивали. И пошли домой. А потом всем рассказывали. Что видели чучуну. Что он лучник никудышный. Что чуть не умерли со смеху. Все хохотали. А про зайца нашего… про то, что мы сами-то крупнее зайца за две недели ничего не взяли… про это мы молчали. Стыдно было.

Илья посмотрел на меня, теперь в его взгляде было все знание тайги.

— Вот и думай теперь, кто из нас в той лощине дикарём был. Он, что из моего игрушечного лука стрелял, но ушел, не тронув нас? Или мы, молодые, сильные, со своими железными винтовками за спиной, смеявшиеся над тем, кто просто пытался… попробовать? Может для него это прорыв был, как для наших далеких предков. Эх, мы…

Он откинулся на спинку кресла, сливаясь с тенями.

— Больше я его не видел. И луков с собой не брал. Тайга все видит. И смеется последней. А чучуна… может, он где-то до сих пор ходит. И учится. Может, уже метко стреляет. Не из лука.

Я вышел из балка под ослабевший дождь. Влажный воздух, пахло хвоей. Вот тебе и чучуна-лучник. Где-то далеко, в глубине темнеющей тайги, мне вдруг почудился тихий, упругий звук — будто тугая тетива звенела, отпуская в мир стрелу, которая уже, наверное, летела точно в цель. Моя цель — сбор информации о реликтах.