Чудесная чайная Эрлы

Во всем королевстве нет города мрачнее, чем Ферробург.

Летом в Ферробурге душно и пыльно. Зимой сыро, снег черен от сажи. Весной хлюпает грязь, горожане шмыгают носами и хрипло костерят погоду.

Осень в город приходит рано. Дым из фабричных труб смешивается с туманом и затягивает улицы сизым маревом, а небо висит так низко, что вот-вот с чавканьем накроет мостовую, как сырое одеяло.

Но все же есть в Ферробурге волшебное место, где уютно круглый год. Горожане приходят сюда за тем, чего не найти в их бедных лачугах, в холодных цехах и пыльных мастерских.

Это место – моя «Чудесная чайная Эрлы». Я люблю свое заведение так нежно, как иной любит своего ребенка.

Здесь тепло и светло. В комнатах пахнет мятой, апельсинами и кардамоном. Поскрипывают вощеные полы, тикают ходики, механическая канарейка выводит трели, подражая звону фарфоровых чашек.

Дом и лавка на первом этаже – мой островок спокойствия, моя крепость, где можно спрятаться от невзгод.

И потому в первый день осени я смотрела в окно с умиротворением.

По карнизам стучал дождь. Небо затянула хмарь. Мокрые галки прыгали по террасе, дорожки блестели от влаги. Но непогода мне была нипочем; унылая картина за окном даже казалось красивой.

До открытия торгового зала оставалось полтора часа. Еще было время выпить первую чашку чая. Обычно я начинала день со смоляного Аури Драконис с нотками корицы и дыма.

Придвинула столик к окну. Выложила на блюдце имбирное печенье. Отмерила и насыпала в тонкую фарфоровую чашку ложку золотистого порошка. Обернула руку полотенцем и сняла с огня посвистывающий чайник. Но в недобрый миг вновь глянула в окно и застыла. Рука дрогнула, а кипяток пролился мимо чашки.

За низким палисадником возникла долговязая фигура местного богача Бельмора.

Грудь немедленно сдавил противный страх.

Между мной и Бельмором тлела давняя вражда. Этот старый сквалыга, удачливый делец и неудачливый адепт ферромагии, мечтал забрать мою лавку.

Бельмор владел всеми кухмистерскими в городе, заводиком собачьих кормов, фабрикой пищевых полуфабрикатов и булочной, где выпекали дешевый склизкий хлеб. Он поставлял готовые обеды рабочим на заводах и завтраки в школу. Поговаривали, что и завтраки, и обеды, и собачий корм делали из одного сырья – из отходов со скотобойни и вялых овощей. Местные доктора вслух ругали Бельмора, но втайне молились на него. Благодаря стряпне Бельмора у докторов не переводились пациенты с желудочным катаром, а в кошельке – монеты.

На предложение Бельмора продать чайную я ответила твердым отказом. Тогда Бельмор уговорил бургомистра поднять налог на недвижимость, рассчитывая, что я не потяну плату и сдамся. Он распространял о моей лавке лживые слухи, уверяя, что мои конфеты и печенье вредны для здоровья и заряжены гнилостной магией.

Поэтому появление Бельмора ранним утром у моего дома не сулило ничего хорошего.

Я отставила чайник и стала наблюдать, надеясь, что пронесет, и злобный старик уйдет восвояси.

Бельмор не спешил приблизиться к лавке. Он изучал деревце аметистовой вишни, что я высадила у забора этой весной. Саженец был привезен из далекого Альдора и куплен у странствующего торговца Фарахира на Полуночном рынке.

Свежие плоды аметистовой вишни горчат, но из сушеных делают удивительный чай. Дюжину отборных вишен заливают чуть остывшим кипятком, добавив бадьяна, корицы, гвоздики и меда. Через десять минут готов волшебный напиток цвета зрелого вина. Он бархатистый, кисловатый, терпкий и сладкий. Когда делаешь глоток, твое сердце начинает биться, как у влюбленного, а губы опаляет жар первого поцелуя.

Мне давно хотелось вырастить аметистовую вишню. Я назвала деревце Аурикой и возлагала на него большие надежды. Но с чего бы Бельмору ей интересоваться?!

Фабрикант нахмурился. Хищно протянул руку к саженцу. Перехватил пальцами тоненький ствол, покачал, примеряясь. А потом с силой выдернул деревце из земли и брезгливо отбросил его в сторону.

Удовлетворенно улыбнулся, вытащил из кармана клетчатый платок и вытер пальцы.

На смену моему страху мигом пришла ярость. В висках запульсировало, в груди стало горячо.

Я бросилась к двери. Как есть, в платье и домашних туфлях, сбежала по крыльцу и подлетела к дороге.

– Вы что вытворяете, господин Бельмор? – крикнула я гневно. – Что вы наделали?

Старик ни капли не смутился.

Он выпрямился передо мной, широко расставив длинные ноги, опершись обеими руками на лакированную трость.

Бэзил Бельмор высокий, сухой и крепкий, как вековой дуб. Лицо у него узкое, словно доска, глаза сидят близко у крючковатого носа. Потому и его взгляд на мир узок: Бельмор видит лишь то, что приносит прибыль.

Одет этим утром он был, как всегда, щеголем, – черный сюртук, жесткий белый галстук. Накрахмаленный воротник рубашки хрустел, как новенькая банкнота, на голове сидел высокий цилиндр. К лакированным сапогам Бельмора отчего-то не приставала уличная слякоть.

Он нахмурил мохнатые брови и скривил губы, да только его немая угроза меня не испугала.

– Как вам не стыдно! – укорила я его громко. – Так поступают только неразумные дети. Подобная шалость заслуживает хорошей хворостины!

– Это паршивое дерево торчало у дороги. Я навел порядок, – презрительно бросил Бельмор.

– Какое вы имеете право? Это общественная земля!

– Вот именно. Ты имеешь право сажать сорняки у дороги, а я имею право от них избавляться. Я собираюсь приобрести у муниципалитета этот участок и поставить на нем механический шкаф для продажи пива и пирожков, – Бельмор с силой стукнул тростью по земле. – Удобное местечко, и я распоряжусь им с толком, когда твоя лавка отойдет мне.

– Скорее свинья запоет, чем вы получите чайную!

Я сжала кулаки. Бельмор уже практически считал чайную своей! Задумал поставить перед ней уродливый шкаф-торговец с коптящей дымовой трубой и продавать кислое пиво и пирожки с тухлой начинкой.

Наверное, у меня в глазах полыхнуло подлинное бешенство, потому что Бельмор крепче перехватил трость и отступил на шаг, как будто собираясь защищаться.

– Повежливее, барышня! Не забывай, с кем говоришь!

Он повысил голос и огляделся в поисках свидетелей. На улице было полно прохожих, несмотря на ранний час.

Трое чумазых рабочих возвращались с ночной смены на фабрике. Стайка школьников спешила на занятия. Владелец галантереи стоял на крыльце с трубкой в зубах. Почтальон тащил тяжелую сумку. Точильщик Тинвин брел по обочине, побрякивая инструментом.

Услышав Бельмора, все прохожие остановились, ожидая развлечения в виде скандала.

И они его получили.

– Вы ведете себя низко, господин Бельмор! – выкрикнула я, не обращая на зевак внимания. Я не владела собой. Красная пелена гнева застила глаза. Меня понесло. В таком состоянии я, обычно робкая и вежливая девица, делаю глупости и говорю то, о чем позже сожалею.

Старик рассмеялся и бросил на меня внимательно-недобрый взгляд.

– Ишь как заговорила! Но тебе ли меня обвинять, Эрла? Ты травишь людей витамагией. Ну-ка, скажи, что за чудовищ ты выращиваешь в своей оранжерее? И что добавляешь в напитки и конфеты? Лет двести назад тебя назвали бы ведьмой.

– Будь я ведьмой, Бельмор, уж давным-давно превратила бы вас в корягу! Потому что душонка у вас гнилая, а честь и совесть истлели в труху.

Стоило грубым словам вылететь из моего рта, как я мигом устыдилась. Но со всех сторон послышались смешки, владелец галантереи бурно похлопал в ладоши.

Бельмора ненавидели в городе. Симпатии свидетелей ссоры были на моей стороне. Они упивались каждым словом.

Я почувствовала воодушевление от их безмолвной поддержки.

– Придется пожаловаться на вас бургомистру, господин Бельмор. Или новому комиссару!

В ответ на это Бельмор расхохотался до слез.

– Удачи тебе, девочка! – сказал он зловеще. – Не плачь, когда бургомистр выставит тебя вон. И прощайся со своей лавкой. Больше я не буду делать тебе выгодных предложений. Ты даром отдашь ее, когда придет требование об уплате налога.

С этими словами Бельмор сдвинул цилиндр на лоб и пошел прочь, победно помахивая тростью. Со спины он выглядел как молодой человек – плечи ладно развернуты, походка упругая, до невозможности самодовольная.

Я презрительно фыркнула ему вслед.

Принесла из дома лопату и заново посадила саженец. Но его корни были повреждены, ветки сломаны, и не было надежды, что он приживется. Пришлось поставить подпорку и подвязать вишню шелковым платком. Теперь деревце выглядело жалким, как раненый солдатик на костыле.

Я сделала все, что могла. Вздохнув, вернулась в лавку к остывшему чаю и горьким думам.

***

После стычки с Бельмором меня потряхивало, а во рту скопилась горечь.

Легкий Аури Драконис больше не годился. Я убрала банку и взяла с полки другую – с зеленым чаем Маре Стелла. В его состав входит молодая сосновая хвоя, сушеная клюква и василек. Такой чай пьют китобои, перед тем как отправиться на охоту за Большой Рыбой.

Темно-зеленый взвар пахнет морем, Северным сиянием и соленым снегом, вселяет в душу стойкость – особенно если добавить в чашку ложку ржаного вина, как водится у моряков.

Горячая кружка приятно грела руки, пар щекотал нос. Понемногу сердце замедлило ход, мысли упорядочились, а в груди крепло упрямство.

Я боялась Бельмора. Глупо не бояться самого богатого и склочного человека в Ферробурге! В его руках полиция. Члены муниципалитета кормятся с его взяток, и даже бургомистр ходит перед ним на цыпочках. Бельмор может выдворить меня из города, оставить ни с чем.

На моей стороне моя храбрость, друзья и симпатия жителей города – но как они помогут мне, если дело примет серьезный оборот?

Лучше всего помогли бы деньги, самые надежные, и, увы, самые ветреные союзники. Чайная приносила достаточный доход, однако сбережений у меня не было. Я ненавидела конфликты и старалась избегать их любой ценой. Но жизнь часто сталкивает нас носом с тем, что нам не по нутру.

Мне было уныло и тревожно. Мой уютный мир оказался под угрозой. Почему, за что? Ведь я все делаю правильно. Живу по совести, не нарушаю закон. Разве этого я заслужила? Жизнь уже обошлась со мной несправедливо. В двадцать лет я осталась одна-одинешенька, но не пала духом, а сумела открыть чайную – выстроила свое волшебное королевство.

Но где мне противостоять Бельмору, умному, прожженному дельцу! Он мог бы быть моим дедом, а во мне все еще жило детское убеждение, что старый – значит мудрый, значит, заслуживает уважения. Сегодня я надерзила ему и уже горько жалела об этом.

Но понемногу чай делал свое дело. Я взыграла духом, отмела сожаления и неприятные мысли. Я была готова к новому дню, который, несомненно, принесет немало радостей.

Вышла в торговый зал, разгладила скатерти на столах, поставила чайник на плиту. Глянула на ходики – до открытия час.

Все было в порядке и все было великолепно.

Одну стену зала занимает шкаф, поделенный полками на квадратные отделения, в каждом – фарфоровая банка, наполненная сортом редкого чая. Банки я расписывала сама, украсив их рисунками тех растений и плодов, что добавляла в купаж.

В стене напротив открываются высокие окна. На широких подоконниках лежат шелковые подушки, чтобы гости могли удобно устроиться и потягивать чай, наблюдая за сороками в крошечном садике.

Столиков в зале всего три, каждый покрыт белой скатертью с вышивкой. На прилавке, что отделяет кухню от зала, стоят прозрачные банки, наполненные печеньем и конфетами – их состав не менее изыскан, чем состав моих чаев. С потолка свешиваются пучки сухих трав, стены украшают старинные морские карты и ботанические рисунки.

Чудесная комната, напоенная ароматами сосновых досок, пряностей и сладких фантазий!

Неспешно я рассортировала счета и заполнила учетную книгу. Засыпала в банки новые смеси, завела ходики, выставила посуду на полку.

Занялась завтраком – ко мне частенько заходили клерки подкрепиться перед работой. Я подавала лишь закуски к чаю, но они пользовались спросом.

Взялась готовить бутерброды. Каждый крошечный, на один укус – таких за чашкой крепкого сладкого чая можно съесть до дюжины.

Нарезала тонкими ломтиками багет из воздушного теста, подсушила на раскаленной плите до хрустящей корочки. Нарубила мяту, смешала зелень с мягким сливочным маслом и натертым пряным сыром, добавив каплю лимонного сока. Плавным взмахом ножа распределила смесь по поджаристым ломтикам, сверху выложила полупрозрачные кружочки свежего огурца и посыпала мелкой солью.

Ничего сложного и почти никакой магии. Я лишь немного побеседовала с мятой, прежде чем взять листочки с куста в оранжерее – промурлыкала ей формулу с модусом задора и дерзости, а огурцу нашептала комплимент с модусом бодрости. Теперь в моих бутербродах было все, что требуется человеку ранним угрюмым утром.

На решетке остывал фруктовый хлеб – твердый снаружи, но влажный внутри, полный яблочных долек, орехов, изюма, чернослива и кураги, с плотным ароматом корицы. Он сытный и умеренно-сладкий, съешь кусочек – и до обеда хватит. Нарезала хлеб толстыми ломтями и выложила на тарелки с узорной росписью.

Вспомнила, что кончается уголь, сбегала в сарай и принесла ведро.

А затем вышла на крыльцо и мелом записала на доске меню.

Немного постояла, наслаждаясь утренней прохладой. Улица опустела – рабочие уже разошлись по фабрикам. В городе было тихо, лишь вдалеке, на заводе, грохотал паровой молот – но не грозно, а как бы играючи.

Поправила вывеску и полюбовалась затейливой росписью. Вывеску изготовил для меня Вермиль, нищий художник, один из последних ферромагов старой школы в нашем городе. В золотые краски он добавил частички зачарованных металлов, поэтому на буквах играли искрящиеся отблески, даже когда на улице стояла безлунная ночь.

Утренние хлопоты были чистым удовольствием.

Как только вернулась в зал, звякнул колокольчик, и в чайную, румяная от прохлады, ворвалась моя подруга Алекса.

Я встретила ее улыбкой; при виде Алексы сложно не улыбаться.

Она считалась городской сумасшедшей; впрочем, ее любили и к ее причудам относились снисходительно.

Алекса жила изготовлением механических игрушек на продажу, самостоятельно изучала ферромагию, но шла своим путем. Она обожала опровергать устоявшиеся гипотезы. Ее идеи привели бы в ужас любого почтенного мага столичной Академии. Хорошо, что они о них пока не знали.

Для прогулки в дождливую погоду Алекса напялила длинное черное пальто. Половина пуговиц на нем отсутствовала, а ворот Алекса прихватила на шуруп с винтом, продев его в петлицу. Ее черные волосы были скручены в небрежный пучок, а чтобы он не развалился, она воткнула в него отвертку. На шее у нее болталось ожерелье из магнитных пластинок, к которым прилипли шурупы, гвоздики, мелкие инструменты. Ожерелье не было украшением, а удобным приспособлением, позволяющим не терять детали во время работы. На руки Алекса натянула перчатки с обрезанными пальцами, ноги всунула в высокие рыбацкие сапоги. Кроме того, она забыла снять очки-консервы, и они торчали у нее на лбу, как вторая, стрекозиная пара глаз.

Понятно, почему ее называют городской сумасшедшей? Из-за ее безумной манеры одеваться. Ну еще из-за ее идей и ее игрушек, и образа жизни в целом.

– Эрла! – завопила Алекса – подруга не умела говорить тихо. – Что у тебя случилось с Бельмором? Галантерейщик сказал, что ты чуть не оттаскала его за уши. А Лилла утверждает, что ты пнула Бельмора под зад.

– Ох, если бы, – я покачала головой и рассказала ей о происшествии.

– Старый козел! – выругалась Алекса. – Жаль, что ты все же не ведьма. Дала бы ему особого чая, и пусть бы у него выросли рога и копыта.

– Не исключено, что рога у него уже есть, с молодой-то женой, – пробормотала я, и мы обе прыснули.

Алекса уселась верхом на прилавок и схватила ближайшую банку с конфетами. Открыла крышку, понюхала и вытянула губы трубочкой.

– Что-то новенькое?

– Да, вчера приготовила.

– И какая в них магия?

– Попробуй и скажи.

Алекса выудила золотистый шарик, сунула его в рот, осторожно разжевала. Зажмурилась, охнула и крепко ухватилась руками за прилавок, как будто опасаясь свалиться.

– Ну?! – спросила я в нетерпении.

– Вкусно, – промычала Алекса. – Хрустящая крошка, пряная… рассыпается на языке. Бархатная сладость.

– Это я знаю. Там орехи, мед и шоколад. Что ты чувствуешь?

– Ночь. Я чувствую ночь и… небо. Космос! – забормотала Алекса. – Небо черное, глубокое. Меня ослепили звезды. Яркие, горячие… но в то же время холодные. Мне показалось, что меня затягивает эта бездна. Я услышала музыку небесных сфер, почувствовала сливочный вкус Млечного пути и горький аромат солнечного ветра.

– Все верно! – я хлопнула в ладоши. – Все дело в меде! Он от ночных пчел Каприсии. Они собирают взяток в полнолуние и живут на пасеках на вершинах самых высоких гор. Протяни руку – и дотронешься до звезд. Пчелам Каприсии ведомы тайны небесной механики, и эти знания накапливаются в их меде.

– И долго тебе пришлось его уговаривать?

– Я беседовала с медом почти два часа, рассыпала комплименты его сладости и зрелости, но дело того стоило.

– Ты сильный витамаг, – кивнула Алекса. – И не скажешь, что самоучка.

Волшебный секрет моего чая и конфет в том, что они пробуждают все чувства. Они питают не только тело, но и сердце, и фантазию.

Мои чаи пахнут южным морем, песками Алахарры и северными сосновыми лесами. Гости пробуют на вкус тропический ливень, горный ветер и луговую росу. От горячих зимних напитков их щеки ласкает южное солнце, а после бокала летнего холодного чая они чувствуют на лице брызги прибоя. Пригубив травяные настои, они слышат шелест пальм, напевы ныряльщиц за жемчугом или задорный говор собирателей лаванды.

В этом и заключается простое волшебство «Чудесной чайной Эрлы». Но таким, как Бельмор, оно поперек горла.

В нашем городе нет места витамагии. Здесь безраздельно правят ферромаги. Они оживляют металлы, подчиняют их себе заклинаниями, грубыми и резкими, как военные команды.

Повсюду в Ферробурге гремят паровые молоты, пышут жаром домны, шипят паром вентиляционные решетки, клацают засовы и гигантские машины. Заводы и фабрики работают круглые сутки. Они выпускают мерзкие вещи: оружие и пушечные ядра, кандалы и клетки.

По улицам текут грязные потоки с пеной, ржавой от окислов металлов. Ноздри щекочет едкий запах химикатов и хлопья сажи, а жители Ферробурга чумазы от угольной пыли. Они живут бок о бок с ходячими и почти разумными автоматонами и ссорятся с ними из-за пустяков.

Так было не всегда. Ферромаги испокон веков селились в Ферробурге, но раньше они относились к металлу как к союзнику – без нежности, но с уважением. И заклинания их были строгими, однако в них не было жестокости.

Старые ферромаги изготавливали якоря и корабельные цепи, смешные флюгера и обручи для винных бочек, изящные подсвечники и забавные механические игрушки, легкие серпа и удобные молотилки. Эти вещи приносили радость и облегчали труд, но спрос на них был невелик.

Однако наука и магия не стоят на месте. Ферромаги изобретали новые, более действенные заклинания. Металл они превратили в раба и обращались с ним как с рабом. Магами двигала жажда наживы и посулы богачей, которым хотелось стать еще богаче. Теперь королевой в городе стала Ее Величество Тяжелая Промышленность.

Витамаги в Ферробурге не задерживались. Им уютнее жить в южных приморских городах, где солнце светит круглый год, а растения и животные охотно откликаются на нежные заклинания, что состоят из уговоров и ласки.

Я была единственным витамагом в Ферробурге, и я была нужна его жителям. Ведь в моей чайной они могли узнать и ощутить то, что было для них недоступно, путешествовать в дальние страны, не покидая города, и насладиться сладостями, которых не видели в Ферробурге с тех пор, как все таверны, продуктовые лавки и пищевые заводы прибрал к рукам Бельмор.

Лишь «Чудесная чайная Эрлы» оставалась вне его власти. Сюда заглядывали рабочие и школьники, учителя и хозяйки, кучеры и странники.

Здесь собирались обсудить последние новости, посплетничать, посмеяться. И поделиться фантазиями и волшебными снами.

Бельмора это выводило из себя. Он хотел быть монополистом. Он считал, что его рабочим не нужны мечты и фантазии. Ведь они могут заставить их захотеть большего. А уж если желают развлечений – к их услугам питейные заведения, где за элен им нальют кружку мутного пойла из мерзлого картофеля, которое превращает человека в скота.

Чайная располагалась удачно – в центре города, неподалеку от большой дороги. Бельмор мечтал открыть на ее месте очередную едальню, где зал похож на сарай, а безвкусные готовые блюда хранятся в холодильных шкафах и подаются с разогревом только если заплатить за это дополнительно.

Но теперь я готова стоять до последнего. Бельмор не получит мой дом и мою чайную!

Я найду денег на налог и на взятку бургомистру. В конце концов, можно набраться храбрости, забыть о запрете бабушки, отпереть закрытую на тяжелый засов библиотеку и поискать что-нибудь на продажу из коллекции деда…

Мои раздумья прервал вскрик Алексы:

– Ах, каналья! Напугала, заррраза!

С чайного шкафа слетело белое пушистое тельце и приземлилось на плечо Алексы, захлопав короткими крыльями. Острые когти вцепились в ткань пальто, и Алекса ойкнула, пошатнувшись под тяжестью Занты, полное имя – Хризантема, известной также как Хитрая Зараза.

Занта – моя альфина, чудесный зверек, которых в Эленвейле почти не осталось. У нее кошачья мордочка, лапки с ловкими обезьянами пальчиками, зачаточные крылья и привычка тихо посмеиваться детским лукавым смехом. Альфины сообразительны, почти как люди, а также пронырливы и ленивы, как кошки.

По утрам Занта пропадала неизвестно где – охотилась в саду, или спала в одной из комнат – но к открытию лавки всегда появлялась в зале, забиралась повыше и наблюдала за гостями.

Я сняла Занту с плеч Алексы, сунула ее подмышку. Занта безвольно повисла, раздраженно дергая пушистым хвостом – она была недовольна, что ее отругали, а не похвалили за проделку. Но хвалить я ее не стала, а пошла перевернуть табличку на двери стороной, где красовалась надпись: «Открыто! Заходи – внутри чудеса!»

И рабочий день начался.

Как водится, первой в чайную заглянула госпожа Лилла, городская фонарщица. Она зашла в дверь важно и неторопливо, поставила в угол ручной деревянный фонарь, жестяную воронку, насос и холщовый мешок с ножницами, ветошью, фитилями и прочими инструментами своего ремесла. Длинную лестницу оставила снаружи, у входа.

Госпожа Лилла скинула с головы капюшон, размотала черную шаль, стянула перчатки и расчесала пятерней седые космы.

– Вам как всегда, госпожа Лилла? Солар Магика?

– Разумеется, – кивнула Лилла, щурясь от яркого света.

– Вчера приготовила свежий. День был ясный, поэтому напиток получился на славу.

Госпожа Лилла редко видит солнце. Днем она отсыпается, а ночью бродит по темному городу, зажигая чадящие масляные фонари и едко пахнущие газовые. Поэтому я готовила для нее особый настой: несколько листиков мяты и смородины, ягоды сушеной малины, щепотка зеленого чая, тертый имбирь, много апельсиновой цедры и меда. Смесь заливается водой и выставляется в прозрачном стеклянном кувшине на солнце. Настой хорошенько пропитывается лучами, и потому каждый его глоток напоен теплом и светом.

Я наполнила стакан янтарной жидкостью, украсила его веточкой свежей мяты и выдавила половину апельсина.

Госпожа Лилла сделала первый глоток и блаженно улыбнулась. Я знала, что в этот миг по ее горлу разлился полуденный жар, а на языке растворялась сладость июльского дня.

– Чудесно, девочка моя. Чудесно! – Лилла сделала еще пару хороших глотков и начала выкладывать новости.

Фонарщики лучше всех знают тайны города. Их компания – ночной ветер, кошки, бродяги и страдающие от бессонницы мечтатели – а им всегда есть что рассказать! Фонарщики слышат, что происходит за запертыми дверями домов в пору, когда творятся самые страшные дела. Они первыми узнают сплетни, которые приносят ночные рабочие и торговки, бредущие ранним утром на рынок.

Лилла была глазами, ушами и языком города. Я с нетерпением ждала ее появления.

Сегодня фонарщица принесла любопытные новости.

– Ограбили ювелирный магазин Спаркса, – деловито доложила Лилла, добавляя в настой еще одну ложку меда. – Пришлые медвежатники разбили витрину и утащили ларец с запонками.

– Поймали их? – заинтересованно спросила Алекса.

– Тут же, по горячим следам. Сам новый комиссар явился покрасоваться.

– Вы его видели? – воскликнула я.

Новый комиссар полиции Рейн Расмус прибыл в наш город лишь неделю назад, но уже успел стать персоной, изрядно потрепанной сплетнями. Всем было интересно – что от него ждать? Чем он предпочитает брать мзду: золотом, дорогим вином, услугами?

Пока стало известно лишь то, что комиссар слывет как человек неподкупный, с принципами. Что объясняло его появление в Ферробурге. Расмус перешел дорогу крупному чиновнику, и тот жаждал расправы. Лишаться толкового офицера столичная полиция не пожелала, поэтому на время отправила его подальше. Комиссар был холост, еще нестар, хорошего рода.

– Я его видела близко, как тебя – на расстоянии плевка, – заявила Лилла.

– И каков он?

Старуха хмыкнула, взяла кусок тростникового сахара и крепко сжала его так, что на прилавок посыпались крошки. Потом грохнула кулаком по стойке и заключила:

– Вот таков он, наш новый комиссар. Крутенек, суров, справен. Знает толк в ферромагии. На место преступления прибыли две Жестянки. И так он им приказы отдавал, что те чуть не танцевали.

Жестянки – жестяные патрульные – были примитивными големами-автоматонами. Вид у них неказистый: бочка с шарнирными руками-ногами. Сверху ящик, в котором горит огонь, зачарованный фламмагом, на затылке труба, из который валит черный дым (поэтому Жестянок также обзывают Коптилками). Они неповоротливые, тупые и понимают лишь самые простые заклинания-команды – взять, нести, лупить-колотить.

Уж если по словам Лиллы они «чуть не танцевали» от приказов комиссара, значит, и правда Расмус не так-то прост.

Любопытно, как он уживется с Бельмором и бургомистром Сангвинием Снобсом. Будет ли Расмус работать по их указке, или начнет свои порядки устанавливать?

– Держись от Расмуса подальше, Эрла, – сказала Лилла. – Сдается, лучше его внимание к себе лишний раз не привлекать.

– Мне скрывать нечего, я законопослушная горожанка.

– Все мы законопослушные, – Лилла многозначительно поболтала остатками настоя в стакане и осушила его одним глотком. – Но наш закон горазд обвинять невинных, – заключила она сурово, выложила на стойку монеты, забрала свои инструменты и отправилась отсыпаться.

После Лиллы посетители пошли потоком.

Заглянули рабочие с мукомольной фабрики, седые от мучной пыли, и потребовали горячего яблочного сока со специями. Зашли полакомиться овсяным печеньем болтушки-швеи. А когда в школе прозвенел звонок на большую перемену, в зал ввалилась стайка детишек – эти пришли за конфетами и какао.

Алекса не помогала, но и не мешала: она взялась починить спиртовую горелку и сидела у окна, разложив детали по столу, и мурлыкала под нос заклинания.

Занта крутилась рядом и норовила стащить что-нибудь; Алекса без церемоний отпихивала альфину ногой и награждала ее грубыми прозвищами.

Я поглядывала на Алексу опасливо. Если она применяет ферромагию, то неизвестно, какие свойства получит горелка после ремонта. Все изделия Алексы обладали невыносимым характером. Не исключено, что моя горелка будет плеваться огнем или шипеть непристойные слова, подхваченные у Алексы.

Когда школьники ушли, я получила перерыв. Убрала чашки в мойку, наполнила кипятильник свежей водой и только собралась перекусить бутербродом, как колокольчик отчаянно затренькал, дверь распахнулась, и в чайную вошли четверо неожиданных гостей.