Чудесный Новый Мир

Солнце еще не встало, а он уже сидел в своём старом «Логане», глядя, как серый рассвет размазывается по лобовому стеклу. Кофе в термосе давно остыл - горький, дешевый, но пить надо, надо с чего-то начинать день. Сделал глоток, поморщился, сделал еще один.

Рабочий день, как под копирку, - склад, путевой лист, коробки, маршрут в телефоне. Восемь лет уже так. Восемь лет он водит эту машину, пьет этот кофе, разговаривает сам с собой, иногда с радиоведущим,хоть тот и не слышит. Работа курьером не требует мозгов, это правда, зато требует спины, которая к вечеру начинает ныть, и терпения - терпения проглатывать всё: начальнические нотации, пробки, вечно недовольных клиентов. Он давно смирился. Жизнь - она вот такая: дорога, кофе, одиночество.

На складе, как всегда, дымил дядя Миша - старый, прокуренный, с вечно слезящимися глазами. Молча ткнул пальцем в три коробки у стены. Серый картон, бежевый скотч, ни одной надписи. Обычный рейс.

- Это надолго, - дядя Миша протянул путевой лист, и пальцы у него дрожали чуть-чуть, привычно. - Туда и обратно дня три, если без пробок. Но ты не торопись, Сашок. Там дороги хреновые, особенно после поворота на Грибовку.

Сашок. Так его только дядя Миша и отец в детстве называл. Остальным было плевать, как его зовут.

Он кивнул, расписался в журнале - ручка скрипела, оставляя синие разводы на дешевой бумаге, - и начал грузить коробки в машину. Они поместились на заднее сиденье - в багажнике вечно валялся хлам, который лень разобрать. Коробки были тяжеловаты, но он не придал значения. Мало ли, бумага бумаге рознь. Главное : документы обычные, хозяйственные, ничего особенного. Он и не лез. Не его ума дело.

Начальник позвонил, когда он уже выезжал со стоянки. Голос сонный, но привычно-недовольный - таким голосом говорят люди, которые ненавидят свою работу, но еще больше ненавидят тех, кто работает на них.

- Ты выехал?
- Выехал.
- Коробки все взял?
- Все три.
- Ну смотри, чтоб без приключений. Там адрес в навигаторе, сдашь лично в руки, распишутся - и обратно.
- А что там? - спросил просто так, чтобы поддержать разговор.
- Бумажки, - ответил начальник и повесил трубку.

Бумажки так бумажки. Он включил музыку - старый плейлист, который не менял года три, всё те же песни, всё те же голоса, - вырулил на трассу и поехал. Город остался позади, растворился в утренней дымке, только бетонка, только встречные фуры, только бесконечная серая лента асфальта, уходящая в никуда.

Дорога была привычной до зевоты. Те же заправки с одинаковыми ларьками, те же кафе с вязлыми салатами, те же указатели с названиями деревень, в которых он никогда не был. Грибовка, Петрово, Сосновка - просто буквы на синем фоне. Он проезжал их тысячу раз и ни разу не свернул.

К раннему вечеру он сильно устал. Сказывалась бессонная ночь, когда проворочался до трех, думая о пустом холодильнике и просроченных платежах. Холодильник гудел, как будто смеялся над ним. Платежи тикали в телефоне уведомлениями. Он лежал и смотрел в потолок, на трещину, которая год от года становилась всё длиннее, и думал: ну когда это кончится?А надо было спать, вот если усну сейчас – посплю целых четыре часа.

Решил не рисковать, остановиться где-нибудь поспать.

Съехал на небольшую стоянку для дальнобойщиков - место, где пахнет соляркой и резиной, где в туалет лучше не заходить, а кофе из автомата лучше не пить. Машина встала в ряд с огромными фурами, похожими на спящих зверей. Он откинул сиденье и провалился в сон без сновидений. Провалился сразу, глубоко.

Проснулся от того, что кто-то долбил в стекло.

Сначала подумал - показалось. Но долбили настойчиво, костяшками, глухо. Открыл глаза - мужик в оранжевом жилете жестами показывает, чтобы опустил стекло. Лицо у мужика такое, будто он уже заранее знал всё, что услышит.

- Ты чего здесь встал? - голос усталый, равнодушный. - Тут стоянка для грузового транспорта, легковым нельзя. Там дальше заправка, там ночуй.

Он потер лицо ладонями, пытаясь проснуться, разлепить глаза, которые будто песком засыпали. Кивнул, извинился, завел двигатель и поехал. Спать расхотелось окончательно. Хотелось кофе - горячего, крепкого, обжигающего, - и злиться на себя за дурацкие знаки, которые не заметил.

Через двадцать километров заехал в придорожное кафе. Обычное - пластиковая вывеска «Уют», хотя какой там уют, три столика, стойка и запах старого масла. Заказал двойной американо и бутерброд, сел у окна, откуда была видна машина. Уставился в телефон. Новостей нет, сообщений нет, только уведомление от банка о просроченных платежах. Вздохнул, допил кофе, пошел к машине.

Коробок на заднем сиденье не было.

Саша сначала не понял. Просто смотрел на пустое место и пытался сообразить. Может, переложил в багажник? Спросонья, на автомате? Вышел, открыл - там старые кроссовки, куртка, ключи, пустая бутылка. Коробок нет. Заглянул под сиденья, под машину зачем-то посмотрел, даже в бардачок, хотя понимал: коробки не могли просто вывалиться и исчезнуть.

Ничего.

Сердце ухнуло куда-то вниз, в живот, и там забилось часто-часто.

Вернулся в кафе, подошел к девушке за стойкой - молоденькая, скучающая, в телефоне. Спросил, не видела ли кого рядом с его машиной. Она подняла глаза, посмотрела на него так, как будто он спросил, не летала ли тут стая розовых слонов.

- Я за прилавком, мне отсюда ничего не видно, - сказала и снова уткнулась в телефон.

Вышел на улицу, вдохнул холодный воздух, достал телефон. Руки дрожали, когда набирал номер.

Трубку взяли не сразу. Сначала гудки, потом сброс, потом еще попытка, и только на третий раз знакомый голос рявкнул:

- Чего тебе?

- У меня коробки украли. - Голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало, мелко и противно. - Я на десять минут отошел, кофе выпить, вернулся - пусто.

На том конце повисла такая тишина, что он подумал - сбросили. Но через несколько секунд начальник заговорил. Голос стал другим - тихим, вязким, испуганным.

- Какие коробки? Ты про какие коробки говоришь?

- Которые я вез. Три штуки. Вы же сами сказали - бумажки, ничего особенного.

Опять тишина. Потом шум, скрип стула - кажется, начальник закрыл дверь в кабинет.

- Слушай меня внимательно. - зашептал он в трубку, и этот шепот был страшнее любого крика. - Коробки эти не простые. Если ты их не найдешь, то не найдут и тебя. Ты понимаешь?

Он не понимал. Совсем. Голова была пустая и звонкая, как железная бочка, в которую ударили молотком.

- Вы же сказали - обычные документы. - повторил он тупо. - Хозяйственные бумаги. Я же спросил!

- А что я должен был сказать? - зашипел начальник. - Чтобы ты цену заломил? Чтобы отказался? Ты бы и не повез. А так - повез. Теперь ищи. Через два дня коробки должны быть на месте. Иначе - я тебя не знаю, и те люди, которым это адресовано, тебя тоже знать не захотят. Они хотят своё получить. Понял?

Он понял только одно - его только что приговорили. Без суда, без объяснений, просто зачитали приговор голосом, в котором дрожал страх.

Сел в машину, положил руки на руль, уставился в лобовое стекло. В голове пусто и звонко. Попытался вспомнить, что видел, когда выходил из кафе. Люди? Машины? Темные силуэты? Не помнил. Просто зашел, купил кофе, вышел. Автомат, робот, курьер.

В кармане зазвонил телефон. Начальник снова.

- Забыл сказать. - голос усталый, злой. - Деньги есть?
- Какие деньги?
- На дорогу. На поиски. Сколько в кошельке?

Он полез в карман, пересчитал купюры дрожащими пальцами. Три тысячи и мелочь. Три тысячи на всю жизнь, которой, может быть, осталось два дня.

- Мало. - сказал начальник. - Ладно, скину на карту. Но это последнее. Если пропадешь - сам виноват.

Сбросил вызов. Через минуту пришло уведомление. Пять тысяч.

Он сидел и смотрел на экран. Пять тысяч на то, чтобы найти то, что украли неизвестно кто. Пять тысяч на то, чтобы остаться в живых. Интересно, почём сейчас жизнь человеческая на рынке? Вчера, наверное, дороже была. А сегодня - пять тысяч. Как корзина продуктов. Как дешёвая покрышка. Как...

Он сглотнул, прогоняя мысль.

Машина завелась, и он поехал. Сначала просто вперёд, потому что стоять было невыносимо - пустота на заднем сиденье кричала. Потом, немного успокоившись, развернулся и взял курс на город. Надо с чего-то начинать. Надо думать, а думать лучше дома, даже если дом этот - пустая квартира со сломанным холодильником, с трещиной на потолке, с одиночеством по углам.

Всю дорогу прокручивал одно и то же: кто мог украсть? Следили? Знали? Или просто нарвались случайно, увидели коробки и решили, что там что-то ценное? Но кто сейчас таскает картонные коробки из машин? Только отморозки или те, кто знает, что ищет. Если второе - он труп. Если первое - коробки уже на помойке, документы сожжены. И тогда его жизнь действительно ничего не стоит. Потому что те, кому это нужно, не поверят в случайность.

Домой въехал поздно ночью. Поставил машину во дворе и долго сидел, глядя на подъезд. Там, за дверью, его квартира. Холодильник, трещина на потолке, пустота. Там он должен был думать. А здесь, в машине, было безопасно. Здесь он был просто водилой в старом «Логане», а не человеком, которого ищут.

В голове крутилась одна мысль, навязчивая, как муха: если не найдет коробки, его убьют. Не начальник - начальник просто пешка, просто испуганный клерк. Убьют те, кому это адресовано. А ждал их, судя по голосу начальника, кто-то серьёзный. Такие не прощают и не слушают объяснений.

Вышел из машины, закурил, хотя бросил полгода назад. Сигарета была сухая, горькая, отвык уже, но затянулся глубоко, до кашля, до слез. Пошёл к подъезду. В кармане звякнула мелочь, в рюкзаке - три тысячи, полбутылки воды, пачка печенья и моток ниток с иголкой.Бывшая жена когда-то сунула, сказала «в дороге пригодится, пуговицу пришить». Она тогда ещё жила с ним, ещё верила. Пуговиц не отрывалось, а нитки лежали. Лежали и лежали, как напоминание о том, что когда-то у него был дом, где кто-то заботился о таких глупостях.

Дома было пусто, как всегда. Холодильник гудел, но не холодил, внутри плавал огурец в банке и засохший сыр. Он закрыл дверцу, сел на табуретку, уставился в стену. Над столом осталось светлое пятно от картины, которую жена забрала, когда уходила. Он так и не заклеил обои.

Думать надо завтра. Сегодня сил не осталось. Совсем.

Ночью приснилось, что он сидит в коробке. В той самой - тесной, картонной, какие вчера лежали на заднем сиденье. Только теперь он был внутри. Стенки медленно ползли к нему, сжимались, как удав на добыче. Он хотел встать - ноги приросли ко дну. Хотел закричать - рот заклеил невидимый скотч, плотный, липкий, он душил, не давал вздохнуть. Коробка сжималась, ломала ребра, сплющивала грудь, и он чувствовал, как сам становится коробкой - серым картоном, бежевым скотчем, пустотой внутри. Только пустота эта - теперь он сам.

Проснулся от того, что телефон разрывался от звонков. Начальник, начальник, потом незнакомый номер, потом опять начальник. Экран светился в темноте, как сигнал бедствия.Всё потом , умылся холодной водой, глядя на себя в зеркало - лицо серое, глаза красные, под глазами мешки. Надел ту же одежду, вышел.

Машина стояла на месте. Но стекло со стороны водителя было разбито - аккуратно так, видно, не камнем, а чем-то твёрдым. Осколки лежали на сиденье, на полу, сверкали на утреннем солнце.

Он смотрел на это и не знал что думать. Просто стоял и смотрел, как крошечные осколки на сиденье переливаются солнечным светом.

Обошел машину, заглянул внутрь. Ничего не пропало - бардачок открыт, но там и брать нечего, старая магнитола никому не нужна. Саша открыл дверь, вымел осколки рукой - порезал ладонь, даже не заметил сразу, только когда кровь потекла по пальцам, увидел, - и сел за руль.

И тут он понял.

Коробки украли не случайно. Кто-то знал, что он их везёт. Кто-то следил. И теперь разбил окно, чтобы показать: мы знаем, где ты живёшь. Мы рядом, Мы наблюдаем за тобой.

Машина завелась - и он поехал. Куда - не знал. Просто подальше от дома, от этого двора, от этих стен, от разбитого стекла, от всего, что вдруг стало враждебным, чужим, и опасным.

Ехал час, два, три. Остановился только на заправке, купил воды хотдог и печенья - есть хотелось невыносимо, желудок сводило спазмами. Денег осталось четыре тысячи - не заметил, как потратил тысячу. Тысяча за бегство. , за попытку спрятаться.

Дорога уходила всё дальше от города, леса становились гуще, населенные пункты - реже, указатели - непонятнее. Где-то после обеда машина начала чихать и дергаться, а потом просто заглохла, и приборка на ключ не реагировала.

Он съехал на обочину, открыл капот и увидел то, что добило окончательно: ремень генератора висел клочьями, порванный в хлам, размочаленный, как старая тряпка.

Хлопнул капотом так, что машина качнулась, сел внутрь, закрыл глаза. Сидел, слушая, как ветер гуляет по салону через разбитое стекло. Мысли ворочались тяжело, как камни.

Минут через пять пришла мысль: он проезжал указатель. Километров десять назад, может, пятнадцать. Там была какая-то деревня, название не запомнил, но стрелка показывала в лес. Может, там есть магазин, люди, автомастерская , эвакуатор. Может, там есть жизнь.

Взял рюкзак, запер машину - зачем, непонятно, всё равно стекла нет, - и пошёл.

Дорога пустая, небо серое, низкое, давящее. В голове только одно: если не придумет как найти ремень, если не вернётся - его убьют. Но идти надо. Потому что сидеть и ждать смерти на обочине ещё глупее, чем искать спасение в лесу.

Шёл и думал о том, что жизнь превратилась в дурацкий фильм, где герой всё время бежит, а зло всё равно настигает. Только в фильмах у героя есть план, есть оружие, есть женщина, которая ждёт. А у него - рюкзак с водой , печеньем и пачка активированного угля, которую таскает три года. На случай, если отравится.

Через два часа, когда ноги уже гудели, а в голове шумело от усталости, он увидел указатель.

Старый, ржавый, почти незаметный среди кустов, заросший травой по самую стрелку. На нём стрелка, указывающая в лес, где даже дороги нет - только тропинка, едва заметная среди высокой травы.

Он постоял, посмотрел на тропинку, обернулся на пустую трассу.

«Смешно, - подумал он. - В детстве любил ходить в лес с отцом, за грибами. Тогда лес казался огромным, полным добрых тайн. Мы искали белые, а находили сыроежки, но всё равно были счастливы. Отец говорил: "Заблудиться трудно, если знаешь ориентиры. Солнце, мох на деревьях, шум трассы. Главное - не паниковать"».

Он поднял голову. Солнце ещё есть. Мох на деревьях есть. А трасса... Трасса сейчас - худший из ориентиров. Потому что выведет не к дому, а к тем, кто ждёт.

«Интересно, отец гордился бы мной? - подумал вдруг. - Курьер, везущий непонятно что, вляпавшийся в историю, от которой смердит криминалом. Мечты сбываются, пап. Всегда хотел путешествовать, видеть новое. Вот, вижу. Лес, кусты, и перспектива быть закопанным в этом же лесу».

Вспомнил пустой холодильник, просроченные платежи, равнодушное лицо девушки в кафе. И тут же - странное, почти забытое чувство. Что все идёт не просто так. Что этот лес, этот знак - шанс. Не на спасение даже. А на что-то другое. На то, чтобы перестать быть просто функцией, просто спиной и терпением.

«Ладно, - сказал себе вслух, и голос прозвучал неожиданно твёрдо. - Ориентиры теперь новые. Есть только эта тропинка. И есть я. Значит, будем искать грибы. Грибы имени "Ремень генератора для Рено Логан". Самый редкий гриб в этой полосе».

Усмехнулся своим мыслям, поправил рюкзак и, чувствуя, как за спиной исчезает привычный мир, сделал первый шаг в лес.

Александр шёл долго. Проваливался в мох, цеплялся за ветки, спотыкался о корни. Солнце светило сквозь кроны, пахло прелой листвой и чем-то ещё - сладковатым, приторным, чужим. Иногда останавливался, прислушивался. Тишина. Только ветер где-то высоко, только собственное дыхание.

А потом лес кончился.

Так резко, как будто кто-то провёл ножом по карте, отрезал одно от другого.

Он вышел на равнину и замер.

Трава здесь была серебристой, с синеватым отливом, и колыхалась без ветра - сама по себе, будто под водой. Небо - бледно-желтым, почти белым, и от этого света начинало немного ломить глаза. Пахло густо и сладко, как переспелые яблоки, как мёд, как что-то забытое, отчего защипало в носу.

Он поднял голову и увидел луну.

Она висела низко, огромная, яркая, хотя солнце еще не село - висела и смотрела, наглая, чужая. Бледно-розовая, как старая раковина, какие он собирал на море в детстве. Тогда море было тёплым, мама смеялась, а отец учил его плавать.

Мысль кольнула и отпустила.

Он обернулся. Лес был на месте. Тёмная стена деревьев стояла позади, и на миг показалось, что оттуда, из-за стволов, тоже кто-то смотрит. Глупости. Просто нервы.

Он уже сделал шаг вперед, когда краем глаза заметил движение.

Метрах в ста, не дальше. Слева, на серебристой траве.

Там стояли они.

Четверо. Высокие - под два с половиной метра, не меньше. Тонкие, как жерди, почти плоские, будто их вырезали из картона и поставили на попа. Головы - без лиц, только гладкие овалы. Руки - длинные, до земли, с тонкими пальцами, которые шевелились, даже когда сами фигуры стояли неподвижно.

Они стояли и смотрели на него.

Он не знал, откуда это понял, но понял с ледяной ясностью, от которой волосы на затылке встали дыбом, а сердце провалилось куда-то в живот и там забилось, забилось, забилось: они его видят. Видят так же ясно, как он видит их. И то, что у них нет глаз, ничего не меняет.

Фигуры медленно поворачивались в его сторону. Все сразу. Одновременно. Как по команде.

Он развернулся и побежал.

В лес. Назад. Прочь.

Ветки хлестнули по лицу, оставляя царапины, под ногами захлюпал мох, корни цеплялись за ноги, пытались повалить, но он не останавливался, влетел под кроны, пробежал еще несколько метров, споткнулся, упал на колени, вскочил и только тогда, прижимаясь спиной к шершавому стволу, позволил себе остановиться.

Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать и мешая думать. Он прижал руку к груди, будто мог его успокоить - прислушался.

Тишина.

Только ветер где-то высоко, только его собственное дыхание - хриплое, рваное, слишком громкое.

Он выглянул из-за дерева.

Лес , кусты, тропинка, по которой пришёл. Никакой равнины ,никаких фигур. Только мох, деревья, серый свет сквозь кроны.

Саша сполз по стволу на землю и сидел так долго, пытаясь отдышаться, пытаясь понять, что это было, пытаясь убедить себя, что это просто сон, бред, галлюцинация.

Потом поднялся и пошёл обратно - к машине, трассе. Подальше от этого места.

Шёл минут двадцать, успокаивая себя: оптическая иллюзия, игра света, усталость. Тропинка петляла между деревьями, и он уже почти поверил, что сейчас выйдет к трассе, сядет в машину и...

Вышел на равнину.

Ту же самую. Серебристая трава, бледно-желтое небо, розовая луна. Только солнце уже село, свет стал длинным и косым, и вся равнина была залита густым, как мёд, светом.

Он обернулся.

Леса не было.

Только равнина, уходящая во все стороны, и вдалеке - тёмная полоса гор.

Он пошёл назад, туда, откуда пришёл. Десять шагов, двадцать, пятьдесят.Черное пятно, трава, трава, трава.

Побежал. Бежал долго, пока не выдохся, потом пошёл, потом снова побежал. В разные стороны, по кругу - везде только равнина.

Остановился, упершись руками в колени, тяжело дыша. Выпрямился, медленно огляделся. Везде лишь равнины

Опустился на колени прямо в серебристую траву, чувствуя, как она холодит ноги даже сквозь джинсы.

Просто сидел на коленях, смотрел на чужое небо, на розовую луну, которая висела низко и насмешливо, и пытался поверить, что это происходит на самом деле.