Чудо

Чудо

Зюле уже не раз доводилось убивать "неверных", Зюля привыкла к запаху паленого мяса, когда приходилось бросать гранату в толпу врагов и бежать, бежать, бежать со всех ног.

Но Зюле еще ни разу не приходилось казнить врага, так чтобы глаза в глаза.

Брат, вкладывая оружие в ее руку, напутствовал её традиционным благословением.

— Убей неверного, как велит Аллах, отомсти ему за всех, на кого он руку свою грязную посмел поднять, свинья!

Зюля давно приняла свою роль приманки, когда приходилось выходить на дорожку перед взводом врага, улыбаться этим уродам, стрелять в них – глазами, после чего иногда хотелось выколоть их себе, но так было надо.

Грязные свиньи начинали гоготать, от их гогота болели уши, а через минуту взрыв, и запах горелой плоти, и соленый привкус в воздухе, привкус крови...

Зюле было семнадцать лет, она уже три года как была сосватана за сверстника из соседней деревни. Свадьбу планировали устроить, когда оба достингут восемнадцати, но для жениха Зюли это стало невозможно год назад. И девушке часто снился он, праведник, в окружении прекрасных девушек, как и было обещано.

Тогда Зюля решила тоже стать праведницей, и уйти к жениху, пускай и пришлось бы быть частью его вечного гарема.

С тех пор довелось многих неверных погубить, но никогда еще не приходилось убивать своими руками.

Брат вложил оружие и сказал по-чеченски:

— Не бойся, главное, не говори с ним и не смотри в глаза. Справишься, в следующий раз дам тебе нож. А пока пистолет. Близко совсем не подходи, стреляй в голову, не промахнешься. Если придётся добить, добивая, не приближайся. Всё будет хорошо, на всё воля Аллаха.

Ступай.

Неверный, которого Зюле предстояло казнить, был высокий, крупный, чернявый, но по всему видно, враг. На шее крест золотой, который руки так и чесались сорвать, и растоптать, за то, что, когда он со своими людьми в яме сидели связанные, всё время Христа поминал, молился.

Зюлю злил тот факт, что у неверного тоже свой бог, которого хотелось победить не меньше, чем материального врага, который верит в него.

Обречённый шёл впереди, а Зюля шла за ним по пятам, целясь ему в спину.

— Дальше ступай! Ступай! До леса, потом стой! Понял? — крикнула ему девушка по-русски.

Он лишь кивнул, не ответил ей.

У самого края леса она приказала ему повернуться к ней лицом. Для нее это было своего рода преодоление себя, своей слабости, своего страха.

Можно было заставить его встать на колени и закрыть глаза. Брат говорил, "Не приближайся!", но с чего-то же нужно начинать. Нужно учиться убивать так, чтобы ощутить смерть врага как свою победу.

— Стоять! Повернись! Глаза... закрой!

Он подчинился. Вцепившись в рукоятку двумя руками, Зюля проверила, предохранитель снят.

Направив дуло в лоб врага, девушка чувствовала, как рукоятка сиала влажной от капель пота с ее ладоней. Так не пойдет.

Быстро отерев сначала одну ладонь, потом вторую, о платье, Зюля снова стиснула пистолет и положила палец на спусковой крючок.

Сейчас, ещё несколько секунд и всё... всё будет хорошо.

Но враг шептал молитву, а в кулаке он что-то зажал. Свой крест? Зюле захотелось сначала отнять у него его веру, и лишь затем забрать его жизнь.

— Покажи, что так, что прячешь, иначе будешь умирать долго!

Медленно враг подчинился, разжал ладонь. На ней, широкой, с мозолями, лежало обручальное кольцо. Тоненький золотой кружочек.

Душу Зюли словно опалило... невесть откуда взявшейся неведомой доселе ревностью.

— Как зовут её? Жену...

Он мог не ответить, но:

— Лена. Ее звали Лена, я звал ее Леночек. Она родила мне сына, Коленьку. Год назад она погибла. Утонула на моих глазах. Я не умел плавать и не спас её. Бросился к ней, потом назад, боялся, что сын круглым сиротой останется...

Зюля молчала, ждала, но и он молчал.

— С кем сын?

Тут же осеклась. Зачем спросила...

— Тетка моя приютила его, теперь вот и не узнает, сынок, что со мной стало. Ну да что с того, главное, его папа не трусом умрет, и от своей веры не отрекся я.

Зюля поняла. Ему предлагали отречься, Аллаха своим богом принять, и своим это предложить.

Они все отказались. После казни его остальных привяжут в лесу, порежут, и палальщикам оставят... поделом.

— Как звать тебя?

Сама не знала, зачем спросила. Совсем другой вопрос хотела задать, а задала этот.

— Вася.

— Как кот, — неожиданно сказала Зюля, и засмеялась. Но тут же замолчала, направила дуло ему в лоб. — Прощай, Вася...

— Прощай... красавица, — тихо в тон ответил он.

Но выстрела не последовало. Странно, палец на курке одеревенел, и не слушался. Надавить хотелось, но – не получалось.

— Беги, — зло крикнула Зюля врагу. — Беги, кот, беги!

Опустив дуло к земле, она начала таки стрелять, в пыль у его ног.

Васю не пришлось уговаривать, он словно тень метнулся в сторону и исчез за какие-то доли секунды.

Вернуться к своим и признаться в содеянном означало бы смерть, и, в ужасе от опрометчивости своего поступка, Зюля поняла – его нужно догнать.

Словно горная лань, припустила девушка по отчетливо видным в пыли следам неверного.

Не пробежав и двухсот шагов, увидела его. Он полз вперед на четвереньках, оставляя кровавые следы.

Присмотревшись, заметила глубокое рассечение на его бедре. Острый камень распорол плоть.

— Как ты неосторожен, кот, — прошипела Зюля, направляя оружие ему в затылок.

— Так и не увижу... сына больше, — простонал мужчина, не пытаясь убежать от пули.

Высоко в небе кружил стервятник, предвкушая пиршество.

Молча Зюля оторвала кусок ткани от своего платья, и протянула врагу.

— Затяни рану. Я покажу тебе дорогу... вниз. О ней мало кто знает. Сможешь уйти к своим. Там помогут. Будешь жить...

И тут он взглянул таки ей в глаза, пока перетягивал рану.

— Почему... ты поступаешь так?

Зюля передернула плечами, словно зябко ей стало на сорокоградусной жаре.

— Не знаю. Воля Аллаха...

— Серьезно?

Серые глаза смотрели в черные, словно искры метались в пространстве от костра.

— Не знаю. Так надо. Плач детский слышу. Зовёт тебя сын.

Вася молчал, потом тихо сказал:

— Что-то холодно стало...

Зюля слышала о такой. При критической потере крови...

Холод. Холод останавливает кровотечение. Горный ручей.

— Надо ползти! — воскликнула девушка, бросила пистолет, и схватила мужчину за плечи. — Давай, ползи, тут недалеко ручей. Там всегда вода ледяная, даже в жару. Так кровь остановится, жить будешь. Ползи!

В том, что всё по воле Аллаха свершается, Зюля верила всегда и сейчас подчинялась его воле.

Его волей он дополз, она дошла, и ледяня горная вода и рану промыла, и свернулась кровь, и боль унялась. Даже румянец на щеках заиграл у него, и ей дотронуться до него хотелось, но словно до открытого огня дотрагиваться нельзя.

— Я бы тебя с собой позвал, — тихо сказал ей Вася. — Но понимаю, тебе со мной жизни не будет, как и мне тут с тобой.

— Перейди... прими нашу веру... я тогда женой твоей... стану...

Вася серьезно покачал головой.

— Нельзя.

Через какое-то время вывела Зюля его на тропку, о которой почти никто не знал, только брат Зюли и она сама.

— Вот туда, вперед. Не очень далеко. Доползёшь.

Прощай.

— Прощай... красавица.

Она ещё стояла под сенью деревьей, он выполз на дорогу, вдруг она окликнула его:

— Кот!

Он обернулся, сел в пыль, и правда напоминая ей кота.

— Помни меня!

Одним движением сбросила платок с головы, и платье, осталась стоять голая, всю свою наготу ему предлагала в дар.

Волосы ее распустились и теперь достигали талии, а на маленьких ещё округлых грудях набухли как почки соски.

Он поцеловал ее в ответ, глазами. Но его тело осталось безучастно к воле души. Не из-за боли. Просто как можно думать о земном, глядя на богиню...

Сначала она стояла молча, потом запрокинула голову вверх и засмеяласт, звонко.

Потом бросилась вперед, достигла его, присела и шепнула:

— Поцелуй!

Он раз прижался губами к её губам. Потом поцеловал в висок.

— Я буду помнить тебя, богиня!

Она встала, позволяя ему поцеловать себяв живот.

— Ползи! Живи, кот!

Стремглав она унеслась обратно в лес, подняла одежду, набросила ее на себя, и в этот раз не обернулась более ни разу.

У этой сцены, как думала Зюля, не было свидетелей. Но свидетель был. Враг не споткнулся о камень, его метнули.

Брат видел всё, и для него теперь бесчестие сестры можно было смыть лишь ее же кровью.

Вася добрался до своих, рану зашили в госпитале и отправили его домой.

Когда он забирал сына от тетки, ребенок плакал в голос, не смея сразу поверить, что отец вернулся живой.

О Зюле Василий не забывал. Ни к одной женщине не приближался, образ обнаженной спасительницы не покидал его, и во всех звуках земных он слышал теперь её смех.

Он не знал о том, что, по приказу брата, Зюлю в тот же день привязали к столбу и всей деревней били камнями пока она ни потеряла сознание.

Потом ее оставили падальщикам, и вот тут случилось чудо, свидетелями которому была вся деревня и несколько пленных.

Ни шакалы не притронулись к телу Зюли, ни стервятники. Запаха трупного никто не чуял. Не разлагалось тело.

Сорок дней пролежало, словно живая она была, но спала. А на заре сорок первого дня тело пропало. Вот только было и нету.

Все, кто чудо видел, долго не могли поверить своим глазам.

А во Владимире в небольшом домишке Вася частенько вставал к сыну по ночам, когда тот плакал, просыпаясь от мучавших его кошмаров.

Но однажды отец сначала сходил в уборную, пришел, а ребенок не плакал больше, словно в пустоту смотрел так внимательно, а на утро попросил:

— Папа, а можно мне на фото мамы посмотреть?

Впервые об этом со дня похорон просил Коля.

— Вот, смотри, — и Вася показал сыну фотографию Лены.

Мальчик всматривался в лицо матери долго, потом удивлённо покачал головой.

— Странно, это была не мама.

— Где была не мама? — растерянно спросил Василий.

— Сегодня ночью, когда меня разбудил страшный сон, а ты не подошёл сразу, рядом увидел девушку. Она стояла и улыбалась, а потом погладила меня по голове и стала рассказывать мне сказки на незнакомом языке. Но я потом всё-всё понял, что она говорила. Еще она сказала, что любит меня.

Я думал, это мама. Но это не та девушка.

Вася в юности любил рисовать и тут он взял бумагу и карандаш, и долго что-то рисовал.

Потом, закончив, сыну показал.

— Смотри. Это она? Та девушка?

Коля удивленно смотрел на рисунок.

— Да... но она сказала, что ее видеть буду только я...

— Так и есть. Просто я знаю ее. Имени к сожалению не знаю, а вот ее саму... Она тогда спасла меня, чтобы я с войны, из плена, к тебе смог вернуться. Она позволила мне увидеть ее... душу.

— Пап, — потянул Васю за рукав ребенок, видя, что отец задумался. — Ты любишь её?

"Это простой вопрос", — подумал Вася и ответил, — Да.

— Я так и думал. Она твоё чудо, да?

— Да.

Некоторые знакомые Васи сочувствовали ему, считая, что у него ПТСР, и к тому же он пережил Стокгольмский Синдром. Но он и его сын думали иначе.

Мы мало знаем о Земле, еще меньше о себе, и почти ничего о природе чуда, которое зовется любовью!