Чудовища зелёного края

Он очнулся на грубом ложе из соломы, в срубленной из тёмных плах избе. Сквозь приотворённую дверь струился солнечный свет, ложился на его уже поседевшую бороду, длинные волосы и измождённое лицо, испещрённое морщинами и старыми шрамами. Рядом, кряхтя, возилась старуха — срывала подвязанные к потолку пучки трав, добавляла их в деревянную миску и растирала тяжёлой толкушкой.

— Съешь, — сказала она, протягивая ему чашку с тёмной гущей.

— Что это? — голос у мужчины вышел хриплым, будто проржавевшим.

— Лекарство. Поможет твоему плечу. Только не спрашивай, из чего сделано. Скажу только, что куриный помёт здесь самое безобидное. Три дня ты проспал. Не думала уж, что к жизни вернёшься. Глубоко стрела, зараза, вошла. Как зовут-то тебя?

— Гурий, — ответил раненый, морщась от содержимого плошки.

— Меня Дарёной с детства кличут. А тебя, похоже, сами боги к моему порогу принесли. Мальчонка один, с псом своим рыжим, тебя в овраге отыскал. Еле допёрли мы тебя, медведя такого. Здоровый ты вымахал, зараза!

Гурий кивнул, прижимая ладонь к раненому плечу.

— Столько таургов один положил! Я сочла потом — семь тел в овраге осталось. Давно они здесь, на севере, не появлялись. А теперь, видать, и до нас война добралась.

Дарёна помолчала, поправила сползший платок.

— Только непонятно мне, мил человек. Дремонахов я повидала на своём веку. Ты уж меня прости, но не похож ты на того, кем прикидываешься.

Гурий, переборов боль и тяжесть в теле, поднялся на ноги. Знахарка потянулась, чтобы удержать его, но он уже отстранил её лёгким движением, пересёк избу и вышел на крыльцо, стоя в одной поношенной рубахе, едва прикрывавшей колени.

Перед ним открылось обширное поле — ветер гулял по нему вольным зверем, клоня к земле высокие травы. Зелёное море колыхалось от края до края, и в этом живом, дышащем просторе мирно паслось козье стадо, рассыпавшись по склону блёклыми серыми и белыми пятнами. Позади хибары, где жила старуха, вставали стеною гигантские ели, сосны и пихты. Тёмные, в мшистых бородах, они уходили макушками прямо в низкое небо, и на их фоне убогая лачуга казалась вовсе не домом, а случайно брошенным наземь грибом. По поляне, рядом с козами, носился рыжий мальчонка. Следом за ним, высунув розовый язык, бежала чёрная косматая собака. Мальчик бросал ей корягу, та с радостным, заливчатым лаем мчалась её приносить. Чуть поодаль паслась тощая лошадь — гнедая, с облезлым поводом, намотанным на тонкую берёзку. Она не обращала внимания ни на коз, ни на мальчишку, ни на собаку. Только временами поднимала морду, принюхивалась к ветру, что тянул с поля запахом козьего молока и далёкой грозы.

— Как ты одна здесь выживаешь, бабка? Откуда вообще в этих дебрях взялась? Или ты колдунья какая?

— Сам-то не сильно моложе меня! Усы одни, как смоль, остались, — огрызнулась старуха, но ответила. — Заболела я два лета назад, да и в лес ушла, помирать. Ауки меня спасли. Я их боялась сначала, думала, они только то и делают, что народ с лесной тропинки сбивают, так эти меня листвой укрывали, ягодами с орехами кормили. Когда хворь прошла, решила назад в деревню не возвращаться. Только коз своих перегнала. Нашенские чуть в обморок не попадали, увидев меня живёхонькую. Видел бы ты их рожи. Ну их, ту деревню. Ауки мне со временем и избушку здешнюю поправили, и загон для коз смастерили. Добрые они, сердцем чистые. Не то что люди порой.

— Редкая удача, — тихо отозвался Гурий, всё ещё глядя вдаль. — Добрый лес. Ауки ныне почти не показываются. Повезло тебе, Дарёна

— Повезло, не спорю, — кивнула старуха. — Мальчик-то, что тебя нашёл, с той стороны леса, из деревни. Ко мне порой наведывается. Мать ему лошадь запряжёт, гостинцы пошлёт — так и перебиваюсь.

Гурий усмехнулся в бороду. Тёплый ветер приятно перебирал серые пряди волос. Отовсюду доносились разные звуки: щебетали птицы, стрекотали кузнечики, иногда мекали козы. Было спокойно. Когда последний раз он чувствовал подобное? Наверное, в детстве.

— Но ты мне всё-таки скажи, где дремонах так топором воевать научился? — нарушила идиллию Дарёна. Голос у неё был спокойный, но в глазах затаился лукавый огонёк. — Я ж ваше племя знаю. К нам в деревню тоже, бывало, захаживали. Все в чёрных плащах, с дубовым листом на застёжке. Так они бельмо с глаз убрать могли, роды принять и у людей, и у коров. Дрекаваков из чащи уводили, чтоб людям добрым спокойно спалось по ночам. Неужто плащ-то чужой? А я ведь тебе его заштопала, пока ты в отключке был.

Гурий не ответил. Только желваки заходили на скулах.

— А топор мой куда дела? — задал вопрос Гурий, не отводя взгляда с летнего пейзажа.

— Да там он, под стол убрала.

Он вернулся в избу, молча облачился в шаровары, сапоги, подвязал пояс, продев в него топор. Малейшее движение правой руки отдавало острой болью, поэтому управляться приходилось в большинстве своём левой. Напоследок накинул плащ, глубоко натянув капюшон на голову.

— Я ухожу. Спасибо за помощь, — поспешно бросил Гурий.

— Подожди, как уходишь? — Дарёна проворно засеменила следом, ухватив его за рукав. — Рана ещё не зажила! Вот так вот и окочуришься в какой-нибудь канаве. Да стой ты! Слушай, когда с тобой разговаривают! Ничего не забыл? А это?

Она сунула руку в складки одежды и вытащила увесистый, приятно звенящий мешочек.

— Обокрасть меня решила, бабка? Возвращай немедля.

— Не обокрала, а взяла то, что что мне причитается, — твёрдо парировала Дарёна и швырнув кошель ему в ладонь. — За лечение. Знаешь, сколько ушло мёда на твои примочки? За нитки, которыми я твою одежду заштопала. И за потраченное время. Не серчай. Тебе ведь лошадь нужна, правда? Ты мальчонку-то проводи до деревни. А там Тихомира найдёшь, скажешь, что от меня. Он тебе в половину цены свою лучшую лошадь отдаст! И мне спокойнее будет, и тебя никто не обидит.

Гурий молча смотрел ей в глаза. Тёмные, умные, не мигающие, словно у старой вороны. Затем перевёл взгляд на мальчишку. Тот радостно пытался оседлать упрямого белого козла — и в очередной раз шлёпался наземь.

— С чего ты взяла, что мне можно доверить дитя? — голос Гурия прозвучал глухо из-под капюшона.

— А ты кошелёк не силой взял. Мог топориком махнуть — и нет меня. Мог и мальчика пришибить, коня его забрать. А ты — нет. — Она ловко вывернула рукав, обнажив короткий, тускло блеснувший кинжал. — Я тоже не промах. Всякий человек попасться может.

Гурий окинул взглядом лес, его тёмные стволы, нависшие ветви, узкую тропу, уходящую вглубь.

— Хорошо. Я согласен. Сколько нам ехать?

— Дня два неспешным шагом.

— Долго.

— В любом случае ты уже согласился, — усмехнулась Дарёна и, сложив ладони рупором, крикнула в сторону поля. — Эй, Велимир! Подь сюды!

Паренёк резко обернулся на крик. Недолго думая, он побежал прямо к ним. Козы пугливо расступались перед ним, шарахались в стороны. А может, и не его боялись козочки, а чёрную собаку, что бежала рядом.

— Это Гурий, — сказала Дарена. — Он проводит тебя до деревни. Ты знаешь лес как свои пять пальцев, верю, но мне будет спокойнее, если дремонах тебя проводит. Гурий, это Велимир. Ему двенадцать лет.

— О-о-х, — протянул Велимир, осматривая Гурия с головы до ног. — У тебя лицо бывалое. Такие истории знают. Расскажешь дорогой парочку?

— Истории, мальчик, не рассказывают. Их проживают.

В тишине вдруг отчётливо послышалось, как где-то в глубине леса хрустнула ветка. Не от ветра. Не от зверя. Тот, кто стоял там, даже не думал прятаться, он просто слушал. И ждал.

— Запрягай лошадь, — бросил Гурий. — Времени у нас меньше, чем кажется.

Велимир разинул рот, чтобы спросить, о чём это он, но встретился с глазами Гурия и позабыл все слова. В них было то, чего мальчишка пока не знал: холодная собранность хищника перед прыжком.

Велимир сглотнул и побежал к коновязи.

А Дарёна, глядя ему вслед, прошептала три слова: «Ступайте с миром». Старый дом за её спиной скрипнул, будто согласно кивнул.