Чужак

Трехмоторный Юнкерс ровно гудел моторами в ночном небе, стараясь спрятаться в редких облаках перед линией фронта. Осенняя погода, как назло, радовала последними солнечными деньками, но ночи уже стали холодными, и пилоты рассчитывали, что тонкая белая пелена в воздухе послужит хоть призрачной, но защитой, а не могильным саваном.

Унтер-офицер Зигфрид выглянул в квадратное окошко, стараясь понять, на какую встречу стоит рассчитывать «Тетушке Ю», пролетая над позициями русских. В небе безраздельно властвовала чернильная темнота, перемешанная с ватой облаков. Одинокий луч прожектора скользнул мимо да лениво ухнула зенитка, надеясь на чудо. Вот и все, линия фронта осталась позади.

Гофрированный дюраль обшивки совершенно не держал тепло и в салоне было достаточно прохладно. Но троих пассажиров в форме воздушно-десантных войск, проблемы холода заботили меньше всего. Напротив Зигфрида сидела молодая женщина, представившаяся Катрин, а рядом с ней здоровяк Ханц с погонами лейтенанта. Женщина держала перед собой карманное зеркальце, разглядывая что-то на своем лице, но время от времени бросала взор больших серых глаз на Зигфрида, Ханц был более прямолинеен и его сверлящий взгляд стал раздражать унтера уже с момента взлета.

«Абверовцы? Похоже на то… Чувствуют себя прожжёнными парашютистами. Их бы на тот проклятый остров… Сразу бы спесь слетела, как фальшивая позолота, — при воспоминании о прошлом рана в плече с готовностью отозвалась болью, заставив поморщится. — Еще и ящики непонятные с собой волокут. Что там? Оружие? Динамит? Опять будем прыгать безоружные… Поди потом, ищи по темноте это барахло!»

— Вы давно в десанте? — прервал молчание Ханц.

— Я участвовал в высадке на Крит, герр лейтенант.

— О, да вы у нас герой! — протянул тот, скривив рот в подобии улыбки.

— Медаль и ранение, герр лейтенант.

— Вы ведь родились в Норвегии? — будто невзначай бросила Катрин, и сразу же Ханц перестал скалить зубы. — И при рождении получили романтическое имя Сигурд?

— Мои родители немцы… — Внутри Зигфрида все похолодело: «Прознала все-таки ведьма проклятая…»

Он через силу улыбнулся:

— Я покончил с прошлым. Мое имя Зигфрид, и я доказал свою преданность рейху своей храбростью на поле боя, — он демонстративно коснулся нашивки за ранение, бросив снисходительный взгляд на лейтенанта.

Ему показалось, что такой знак явно дал понять этим двоим, кто здесь настоящий солдат. Но смутить их ему не удалось.

— Если бы было все так просто…. — Катрин покачала головой. — Можно сделать вид, что прошлого нет, но оно никогда не оставит нас, порой возвращаясь в таких формах, что заставляет вскрикивать во сне и просыпаться в холодном поту.

— Мое прошлое безупречно, и я крепко сплю по ночам, — четко произнес Зигфрид. Непонятный разговор уже начал ему надоедать.

— Вам повезло… Особенно с именем, — Катрин и Ханц понимающе переглянулись, как будто их слова имели только им понятный смысл, и замолчали.

Через некоторое время Катрин демонстративно постучала по циферблату часов.

— Момент…

Ханц достал бумажный пакет и надорвал его край. Извлек карту и показал ее Катрин. Та достала свой пакет и тоже вынула из него карту. Они сверились друг с другом, и Ханц, покачиваясь, пошел в сторону пилотов.

По изменившемуся наклону фюзеляжа и положению Луны, Зигфрид понял, что они делают поворот. «Новый план полета», — догадался он и автоматически взглянул на часы. Фосфоресцирующие стрелки показывали два часа ночи.

***

— Дай, дай я посыплю! — парнишка лет восьми прыгал около седого деда, с интересом рассматривая кудахчущих пернатых.

В деревню Ваню привезла тетка. Сунула большой чемодан и сказала Макарычу, что тут ему будет безопасно. Сама останется при госпитале, а город вот-вот сдадут немцам А в такую глушь они не полезут.

Но город держался и фронт, как бессильная волна, бился об его бастионы.

После городской жизни Ване было все интересно и не скучно. Только иногда страшно по ночам, когда ветер завывал за черными окнами, или таинственно скрипели половицы, отчего казалось, что в доме кто-то ходит невидимый.

Это вам не город с постоянным движением запаздывающих конок, а то и автомобилей, распугивающих клаксонами зевак, с распевающими песни ночными гуляками и просто пешеходами, спешащими куда-то по своим делам, шаркая по булыжным мостовым и матерящимися при попадании в оставшуюся после дождей грязь или ямки на тротуарах. Свет газовых фонарей был хоть и тускл, но его хватало, чтобы отвоевать у темноты городские улицы.

Другое дело здесь. Тишина и умиротворение природы каждую ночь окутывали дворы ватным покрывалом, словно погружали на дно черной речки, что протекала неподалеку.

Только в этой тишине нет-нет да раздастся таинственный скрип, зашуршит кто-то за стеной или постучит дробно по крыше, заставляя вздрагивать и прислушиваться — а не полезет ли этот кто-то в низенькую дверь, благо, что та из толстых досок и с железным засовом?

Тогда Ваня не спал и прятался под одеялом или будил деда, чтобы тот разогнал привидения. Макарыч никогда не ворчал, но всегда высмеивал эти ночные страхи, отчего те теряли свою ужасную таинственность.

Ваня каждый раз давал себе слово, что станет таким же, как дед. Ему нравился его неунывающий вид и смешливый нрав. Но каждый раз глупый испуг прогонял все остальные мысли, оставляя его один на один со своим страхом.

— Деда, ты почему ничего не боишься?

— Отбоялся я уже свое, — отшучивался Макарыч. — Пугали меня в японскую, потом в германскую, а что осталось — выгорело в гражданскую.

Однажды Ваня не выдержал и набрался храбрости посмотреть, кто же в этот раз так громко и настойчиво стучит по крыльцу. Чтобы не было страшно, прихватил свечу и босиком вышел в сени. Перед дверью ему стало холодно и закралась предательская мыслишка вернуться в теплую кровать, накрыться с головой одеялом и забыть про приступ храбрости. Тут стук повторился, и Ваня подумал, что сейчас отступать было бы трусостью.

За открытой дверью властвовала ночь. Пламя свечи сиротливо задрожало в прохладном воздухе, разметав причудливые тени, но темнота и не думала отступать.

Рогатая морда выглянула из нее, шумно всхрапнула, и свеча погасла, затушенная сырым выдохом. Мокрый большой нос приблизился к лицу остолбеневшего паренька и огромный шершавый язык лизнул его в лоб.

— Эх ты, — рассмеялся дед, выйдя на шум. В руке он тоже держал свечку, но прикрывал ее от дуновений свободной рукой, — теленка не распознал? Приблудился чтоль? В нашей деревне я такого и не упомню… Ладно, пусть живет у нас, пока хозяева не сыщутся. Бабьи языки быстро весть разнесут, через денек-другой прискачут родимые.

— Смотри, — дед показал на прибитую над входом подкову. В неровном свете свечи она колыхалась, будто живая, — оберег этот я с фронта принес. Пропитан дымом пороха и закален пламенем войны. Никакой зверь не посмеет перешагнуть порог. Понял? Пошли спать тогда.

Но в следующую ночь произошел случай, который Ваня запомнил на всю жизнь.

День прошел, как обычно, если не считать визита дородной соседки. Дед жил отшельником, на краю деревни, и сельчане, которых и было-то кот наплакал, редко его посещали, отчего у Вани порой складывалось впечатление, что деревня вымерла.

Сейчас же бабка в пестром платке стояла, опершись на невысокий штакетник, и голосом с высокими нотками что-то рассказывала деду, рассеянно кидавшему курам зерна пшена.

— Слышь, Макарыч, фронт-то совсем близко.

— Близко, Матвевна, и смертушка моя ходит, а я все живой!

— Тьфу на тебя! Нашел, что помянуть, прости господи… Я сказать хочу что… Нонеча к соседям армейцы пришли, говорят диверсов каких-то ловить будут, на куполах белых что с неба спустились. А я вот думаю — это скока же ткани шелковой тама? Ой как в хозяйстве бы пригодилось.

— Вот умная ты баба, Матвевна, хоть и дура. Даже не думай в лес за тканью этой соваться – диверсанты вмиг из тебя решето сделают.

— Сам ты неумный, Макарыч. Мужик видный, а был бы с мозгами, бобылем не жил бы.

Гордо вскинув голову, женщина пошла мимо, а Макарыч, усмехнувшись, снова повернулся к курам.

— Кто такие эти диверсанты? — тут же пристал Ваня.

— Досужие бабьи вымыслы, вот кто это такие. Ну что им в нашей глуши делать? Разве что грибы и ягоды на зиму заготавливать? Однако чует вражина, что война затягивается…

В эту ночь Ване снились те самые бабьи вымыслы, которые представлялись круглыми, как воздушные шарики, которые на его день рождения покупала мама. Только во сне они были больше и не давались ему в руки, а когда же он изловчился один схватить, то тот сразу оглушительно лопнул, отчего Ваня чуть не подскочил в кровати. Он еще не мог понять — произошло это с ним во сне или наяву, как в дверь громко постучали, а потом раздался скрежет, от которого его кинуло в жар.

Дед мирно храпел в своем углу и храп этот подействовал на Ваню успокаивающе. Он зажег свечу и решительно пошел ко входной двери. Снаружи было тихо, но не зря же он нес свечу через весь дом? Ваня откинул дверь и стал всматриваться в подступившую к самому порогу темноту. Наученный горьким опытом, он прикрыл свечу от дуновения ночной прохлады, больше освещая свое лицо, чем двор.

Сначала ему показалось, что никого за дверью нет. Но, потом, темнота пошевелилась, и кто-то очень высокий, выделяясь на фоне звездного неба, уставился на него красными, как тлеющие угольки, глазами.

Огромная тень метнулась к нему так быстро, будто полетела по воздуху. Но, замерла всего в паре шагов, шумно втянула воздух и убежала в сторону леса.

— Кабан, наверное, — ответил дед, когда Ваня рассказал ему про ночного гостя. — А ты молодец, — уважительно добавил он, — не испугался дикого зверя.

— Не, деда, — серьезно ответил тот и показал на подкову, — это все оберег твой.

Наступившее утро ознаменовалось примечательным для деревенской жизни событием. Тишину дворов нарушил тарахтящий шум мотора.

— Деда! Машина едет! — выкрикнул Ваня, сиганув за калитку.

— Постой…

Куда там! Макарыч только разогнул спину, а постреленка и след простыл. Он вышел вслед и действительно, из пыльной полуторки выпрыгивали красноармейцы с винтовками. Судя по синим тульям фуражек с красным околышком — все из войск НКВД.

— Бог в помощь, — молодцеватый военный в зеленом френче с кубарями на воротнике остановился у калитки. Его глаза, прикрытые круглыми прозрачными линзами, смотрели так внимательно, будто он хотел запомнить на дворе каждую деталь. — Поговорить бы надо.

— Надо так надо, — Макарыч вытер руки о штаны и кивнул на лавку под окном. — Проходи, мил человек, — не торопясь отвязал от пояса кисет, — табачок уважаете?

— Табачок у меня свой, — военный достал пачку «Казбека». — Угощайтесь… Как звать-величать по имени?

— Макарычем кличут.

— А меня Анатолием. Борисовичем. Вот и познакомились. Вопрос у меня вот какой — вы о диверсантах что-нибудь слышали?

Макарыч покрутил папиросу в руке, прикурил от протянутой зажигалки и выпустил колечко белого дыма.

— Хороший табак. Добрый… Говорила мне третьего дня соседка про парашюты, про армейцев опять же. Али брехала баба?

— Ну почему же, все правильно. Только вот закавыка какая получается: могут ли диверсанты просидеть в лесу три дня, а к людям не выйти? Ведь их забрасывали не для того, чтобы в лесу сиднем сидеть.

— Поди ж ты… А почто?

— Макарыч, ты из себя дурня не строй! Помогает им кто-то из местных, если тебе непонятно о чем речь, — резко перешел на «ты» военный. — Домик у тебя на отшибе, да и сам ты… В гражданскую за кого воевал?

— За Отечество. Все войны мои за него.

Анатолий Борисович встал и выкрикнул в сторону солдат:

— Сидоренко! Взять двух бойцов и обыскать дом!

После чего повернулся к старику:

— За Отечество, значит… Про царя и веру забыл добавить? Что это, крестик? — он дернул веревочку на его шее, но вместо крестика на ней оказалась сплюснутая пуля.

— Веру я в окопах растерял, а цари… Приходящи и уходящи они. Отечество одно и осталось. Да талисман вот, который чуть жизни меня не лишил.

— Ладно, старик, некогда мне тут с тобой лясы точить. Помни, что на заметке ты у меня… Сидоренко, мать твою! Тебя за смертью посылать только! Марш ко взводу, нечего тут у калитки топтаться!

Полуторка укатила в сторону города, подняв облако пыли, а красноармейцы выстроились в две шеренги и внимали расхаживающему перед ними командиру. Потом также дружно выступили в лес и скоро скрылись за зелеными лапами елей.

— Что они хотели найти, деда?

— Что ищут люди? Правду, наверное. Только здесь им ее не сыскать, — покачал головой Макарыч и пошел в хату.

На следующий день Макарыч распахнул крышку большого, окованного железными полосами сундука. Рассохшееся дерево давно бы развалилось, если бы не эта скобяная хитрость. Изнутри пахнуло нафталином и слежавшейся тканью.

— Ты куда собираешься, дедушка? — забеспокоился Ваня.

— Оставайся-ка ты лучше на хозяйстве. Курочек покорми… Справишься? А я в лес пойду. Не спокойно на сердце у меня что-то.

— Нет, — уперся Ваня, — я тебя одного никуда не отпущу. А случись что — кто тебе поможет или на помощь позовет?

— Совсем большой ты становишься, — вздохнул Макарыч. — Что поделать, время сейчас такое, что взрослеете вы раньше срока… Только чур уговор — скажу тебе бежать, так беги изо всех сил куда глаза глядят, понятно?

Лес Ване не понравился. Нет, сначала было хорошо — светло, сухо, комары не надоедали своим зудом, а потом зашли они в такой бурелом, что ногу не поставишь, чтобы на гниль не наступить. Лес стал сырым и темным. Елки колючие норовили сунуть в лицо иголки, а заросли орешника встали сплошной стеной, загораживая собой дорогу.

— Мы заблудились? — Ваня подумал, что Макарыч сбился с пути.

— А ты присмотрись повнимательнее. Что вокруг видишь?

— Лес вижу. Елки, кусты вижу.

— И все это вокруг нас?

— Конечно, вокруг. Мы же в лесу!

— Следопыт ты, однако. А пойдем мы в какую сторону?

— Туда! — уверенно ткнул пальцем Ваня в единственное свободное от бурелома и деревьев место. — Не хочется через еловые ветки продираться.

— Куда идти знаешь, а говоришь заблудился, — усмехнулся Макарыч. — Кругом деревья стеной стоят, а проход между ними для нас все же оставлен. Это лес нам дорогу показывает.

— А куда эта дорога?

— Вот это мы и узнаем.

Поначалу Ваня напугался. Шутка ли — заплутать в бесконечном лесу. Но сейчас успокоился. Если лес дорогу показывает, значит так нужно.

Если не задумываться о направлении, то идти было легко. Порой даже трава ложилась под ноги будто тропка, потом на пути появился мягко стелящейся мох и лес посветлел, вонзившись в небо высокими статными соснами.

Ваня хотел спросить о том, в какую же теперь идти сторону, когда все пути открыты, как все понял сам — яркий синий цвет, раскиданный по опушке, выбивался из гармонии леса и невольно привлекал к себе внимание. «Это же фуражки тех солдат, что давеча приходили к нам в дом», — догадался паренек.

Он почти добежал до них, но замер и не решился приближаться близко. Ему казалось, что красноармейцы прилегли отдохнуть или спят, пусть и нелепо вывернув руки и подогнув ноги. Что-то было в этом неправильное, но тревожить их сон было неправильнее стократ.

Грозный командир, пугавший Макарыча подозрениями, сидел у корней высокого дерева, свесив голову на грудь. Окуляры его круглых очков лежали у него на коленях, покрытые сеткой трещин.

— Плохо дело, — Макарыч посмотрел на следы и погладил бороду. — Не зверь их одолел, а человек в зверином обличье… Ну-ка, внучек, подай мне винтовку.

— Почему человек?

— Зверь понапрасну убивать не будет… Хотя и человеком того, кто это сделал, назвать можно едва ли.

Ваня подобрал тяжелую мосинку. Брезентовый ремень, напитанный от земли влагой, скользил в руке, отчего та качалась, норовя стукнуть основанием граненого штыка по голове. В руке командира мальчик заметил вороненую сталь:

— Может быть тебе пистолет взять, деда?

— Нет уж, с такой пукалкой этого злодея не одолеть. Да и привычнее мне, — Макарыч дернул затвор и заглянул в канал ствола. — Добро.

Некоторое время они шли молча. Точнее, шел дед, широким размашистым шагом, а Ваня семенил следом, стараясь не отстать. Он все хотел попросить его остановиться, чтобы перевести дух, но не решался. Да тот и сам неожиданно встал, как вкопанный:

— Вот оно значит что…

Ваня забежал вперед и увидел расчищенную полянку с черной проплешиной посредине. Большое костровище прогорело совсем недавно — еще не размыла угли вода осенних дождей и они не успели зарасти свежей травой. В центре его высился деревянный столб, а по краям расставлены камни с надписями, похожими на рисунки.

— Руны это, — помрачнел Макарыч, — а внутри них капище, место кровавых жертвоприношений.

Только теперь Ваня почувствовал запах гниющей плоти и сырых шкур, наваленных кучами по краю поляны. Этот запах ударил так резко, что закружилась голова. Он пошатнулся и сделал несколько шагов назад. Чуть не поскользнулся на чём-то мягком, а когда понял на чем, стало так дурно, что стошнило тут же, в ближайшие кусты.

— Это нормально, — понимающе кивнул дед, — способствует осознанию с кем будем иметь дело.

— А мы справимся? — засомневался Ваня.

— Нет тут никого, окромя нас, внучек. Значит нам и справляться. Держи вот, — Макарыч снял с шеи и протянул ему пулю с продетой веревочкой. — Амулет это. Защитит тебя от любой напасти.

Он сначала подумал, что следует отослать Ваню домой, да только как это сделать, если дорогу тот не знает и не найдет, да еще в лесу, по которому бродит нечистая сила? Оглядевшись и прикинув положение солнца, ему пришла в голову отличная мысль — спрятать мальчика в охотничьей заимке, дорогу к которой он стал припоминать.

— Пойдем, — подмигнул Макарыч, — знаю я одно место, где нас никакой зверь вовек не достанет.

В этот раз идти было веселее, ноги сами несли Ваню, словно чувствовали, что надо поскорее убраться с этого проклятого места. К счастью, лес стал почище и бурелом не так сильно путался под ногами, зато появилась высокая трава и колючие кусты малинника с вкусными красными ягодами.

— Стой, — дед встал так резко, что Ваня чуть не налетел на него сзади. — Выследило-таки нас дьявольское отродье. — Ты шагай ко мне поближе и смотри в оба, как увидишь чего, не кричи, а показывай пальцем. С винтовкой нам сам черт не страшен.

Ваня не понял о ком говорил дед, но старался идти след в след. Иногда, правда, ему казалось, что что-то черное и косматое металось между высоких кустов, но было это так быстро, что было не понять — наваждение это или явь.

Быстро смеркалось, а сгущающиеся тучи закрыли небо, заслонив собой даже тусклый вечерний свет. Сверкнула молния, на секунду озарив все белым светом.

— Смотри, деда, — прошептал Ваня, указав пальцем на выхваченный из темноты приземистый сруб из кругляка.

Пристроен он был к склону холма, а с пологой стороны зияло черное отверстие, будто не было там стены и в помине.

— Сигай, — также шепотом ответил Макарыч, — Не похоже это на заимку, но для нас как раз то, что нужно.

Хлынувший дождь подстегнул Ваню, и через минуту они с дедом уже были внутри сруба. Стена, что пустовала и служила входом, пришла в движение, и ее место с грохотом опустились такие же бревна, что и на других стенах.

— Ловушка это, — Макарыч коснулся кругляков, — на медведя. А попались двое дураков. Не разглядел я сослепу… Хотя, может быть, оно и к лучшему.

Сверху барабанил дождь, просачиваясь тонкими струйками между неплотными бревнами, а потом послышались совсем другие звуки. Сначала одна из стен вздрогнула от сильного удара, потом еще раз и еще… Даже шум дождя отступил на второй план, заглушенный этими гулкими глухими звуками.

— Не боись, медведя такие стены держат, а окромя его сильнее зверя нет, — успокаивал Макарыч, прижавшегося к нему Ваню.

Стены трещали, шатались и Макарыч уже поднял было винтовку, приготовившись встретить настойчивого гостя, но удары прекратились и остался только стук капель, беспрестанно барабанивших по крыше.

— Выдохся, однако, — с облегчением произнес он.

Ваня уже было успокоился, как новый звук заставил его отскочить к стенке сруба. Крыша содрогнулась от мощного удара и даже чуточку сбоку просела. Следующее сотрясение проломило одно из бревен и стали видны большие камни, показавшиеся в проеме. Следующий камень, спущенный с холма, пробил широкое отверстие, в которое мог бы влезть взрослый человек.

— Хитрая тварь…. — Макарыч дождался тяжелых шагов по крыше и выстрелил в проем, когда в нем показалась тень, заслонившая небо.

Передернул затвор и выстрелил второй раз, уже больше для острастки. Снова все затихло, и даже дождь стал умолкать, удаляясь за сверкающими вдалеке молниями, и только далекие раскаты грома заставляли вздрагивать Ваню, напоминая о пережитом. Макарыч выждал некоторое время и полез в получившийся пролом. Дыра была приличной, как раз, чтобы можно было протиснуться между бревен и наваленных камней. Ваня выскочил следом, и они быстро двинулись одному Макарычу известной дорогой.

Небо посветлело и теперь уже не приходилось пугаться каждой тени. Путь не занял много времени, и скоро, посреди лесной проплешины, сумерки приобрели очертания невысокой избушка с замшелой крышей.

— Ты постой здесь, — Макарыч придержал Ваню, — а я на разведку схожу. Что-то избушка мне подозрительной кажется...

Он половчее перехватил винтовку и, осторожно ступая, подошел к дому. В окошко заглядывать не стал — смотреть в кромешную тьму бесполезно, а себя показать, так запросто. Наоборот, Макарыч прошел под ним пригибаясь и встал в полный рост только перед толстой входной дверью.

Он слегка потянул ее, приготовившись к тому, что за ней его могут поджидать. Потом приложил силу, дернув посильнее, потому еще раз, но та даже не шелохнулась. То, что она закрыта изнутри, он догадался, а выводы сделать не успел.

— Там! — закричал Ваня, показывая пальцем ему за спину.

Невысокое тонкое и черное, как смоль, существо обошло его с тыла, выбравшись через чердак. Вряд ли кто-нибудь признал в нем прежнюю Катрин, даже она сама, загляни в большое зеркало. Вымазанная в саже и масле, с всклокоченными волосами и безумным взглядом, она и на человека походила едва ли.

— Ведьма... — выдохнул Макарыч, стараясь вывернуть винтовку.

Но время было упущено, и удар ножом заставил его осесть на землю. Винтовку, однако, он не бросил и сумел нажать спусковой крючок, выставив ее перед собой. Только ведьма уже дико хохотала, отскочив в лесные заросли.

— Деда! — Ваня бросился к Макарычу, забыв обо всех страхах.

— Беги, Ваня! — собравшись с силами выкрикнул тот. — А я... Отдохну малость... Прав ты оказался... С пистолетом сподручнее вышло бы...

Ваня остановился в нерешительности, не понимая, как ему поступить.

— Попался! — подскочившая Катрин попыталась ухватить его за шею.

Мальчик извернулся, и тонкие длинные ногти оставили лишь кровавые борозды на его щеке. В ужасе он ломанулся в чащу.

— Ханц! — завопила Катрин. — Где ты, жирный ублюдок!? Мальчишка мне нужен живым!

Ваня побежал изо всех сил. За спиной он слышал шумное дыхание, и треск ломаемых веток. Тяжелый кулак толкнул его в спину, и он полетел носом в траву, а когда поднялся, крепкая рука больно ухватила его за плечо.

***

Место, в которое притащил Ваню верзила Ханц, было ему знакомо. На этот раз капище пылало — огненная пентаграмма вокруг столба освещала неровным желтым светом завывающую около нее Катрин.

— Сюда его! — прервала она свои песни. — Кровь ребенка — это то, что сделает нашего воина неуязвимым. Зигфри-и-ид! — пронзительно и протяжно закричала она.

Ответом был треск сучьев и колыхание еловых веток. На полянку вышло настоящее чудовище.

Под три метра ростом, абсолютно покрытое шерстью тело напомнило Ване о горилле, которую он однажды видел в зоопарке. Только та не шла ни в какое сравнение с этим монстром. Толстые и прямые, как телеграфные столбы, ноги, огромные руки и мощный торс — выглядел он пропорционально и, если бы не покрывающий все тело шерстяной покров, в нем можно было бы признать человека.

«Йети, снежный человек», — вспомнил Ваня страшилки из дворовых рассказов, которые мелкота слушала, раскрыв рот. Смущали лишь обрывки прежней одежды и армейский ремень с раскинувшим крылья на пряжке орлом, чего никак не могло быть на лесном человеке.

— Ко мне, Зигфирид! — властно приказал Катрин. — Ты воин, воспетый в легендах, твоя сила велика и неистощима. Теперь ты станешь непобедим!

Она взмахнула длинным лезвием, которое в отсветах костра полыхнуло кроваво-красным светом. Ханц стал подталкивать Ваню вперед, стараясь не приближаться к ней на расстояние вытянутой руки.

— Это что такое? — запнулась Катрин, углядев тонкую веревочку на шее мальчика.

Не успел тот и глазом моргнуть, как она сорвала амулет и с удивлением уставилась на приделанную пулю. Ее лицо исказила презрительная гримаса, и пренебрежительно махнув рукой, она бросила амулет в костер. Неожиданно тот вспыхнул яркой кометой, как будто был сделан не из свинца, а из магния, и рассыпался белыми искрами.

Протяжный волчий вой огласил лес, изливая вселенскую тоску под поднимающейся Луной. Казалось, что волки собрались со всего леса, чтобы окружить поляну.

— Стоять! — бросила брезгливо Катрин попятившемуся Ханцу. — Через минуту нам будут не страшны не только звери, но и все армии мира, наш воин разорвет их голыми руками! Ни толстые шкуры, ем броня не спасут тех, кого мы прикажем убить!

— Это мы еще посмотрим...

Спокойный голос прозвучал еще более неожиданнее, чем волчий вой. На краю поляны стоял Макарыч, приставив винтовку к ноге. Стоял он горделиво, выпрямив старческую спину, его белая борода развевалась, как вымпел приготовившегося к бою рыцаря. Вряд ли Катрин поняла, что он произнес, но его появление и спокойный голос вывели ее из себя.

— Зигфрид! — она требовательно вытянула руку в сторону деда.

Покрытый шерстью гигант наклонил голову, словно не веря, что ему дают столь примитивное задание, а потом прыгнул. Прыгнул с места, без разворота, так стремительно, что это казалось фокусом: только что стоял здесь, а через мгновение уже в другом месте.

Макарыч просто сделал выпад вперед, выставив винтовку перед собой. Сделал, как учили много лет назад, как не раз ходил в штыковую атаку в трех войнах, которые пришлись на его неспокойную жизнь.

Зигфрид замер, уперевшись на винтовку, как будто налетел на бетонную стену. Кончик штыка выглянул у него со спины. Ваня не мог поверить своим глазам — гигант, который мог бы одной рукой смести тщедушного старика, который — а он в этом не сомневался — расправился с солдатами в красивых фуражках и их строгим командиром, запнулся о какую-то трёхлинейку!

Макарыч четко, по-военному, сделал шаг назад и чудовище пало перед ним, сначала на колени, а потом растянувшись во весь рост. Волчий вой снова ударил по ушам, но сейчас в нем слышалась уже угроза.

— Ты-ы-ы! — Катрин закричала с такой силой, что подавшие было голос волки снова замолкли.

С безумной яростью она кинулась на Макарыча, размахивая клинком. Тот просто отмахнулся от нее прикладом. Ее отбросило сильным ударом, оступившись она упала прямо в огонь пентаграммы. Масло на ней вспыхнуло, в один миг превратив ее в огненный факел. Пылающая фигура вскочила, но тут же села на колени, воздев руки к небу, да так и осталась сидеть, облизываемая языками пламени.

— Так у вас с ведьмами поступают? — повернулся Макарыч к Хайнцу. — Отпусти мальчика, — почти ласково произнес он, вскинув винтовку.

Нервы лейтенанта не выдержали, и он бросился в лес. Короткий крик и многоголосый рык, будто оголодавшие дворовые собаки схватились за брошенную кость, свидетельствовали, что далеко ему убежать не удалось. На освещенную догорающим костром поляну из темноты деревьев вышел большой белый волк и лег у ног Макарыча.

— Деда, как же ты... — запнулся Ваня.

Масса вопросов вертелась у него на языке, мешая друг другу, и он стоял, так и не решив, какой будет первый.

— Обо мне не беспокойся. Колдовство-то оно, видишь как... В обе стороны работает, — подмигнул Макарыч. — Умные люди пропорцией называют. Знать не учла это ведьма-то. У нас в народе говорят, что на каждую хитрую лису найдется свой хороший охотник.

— А это кто? — Ваня с содроганием показал пальцем на лежащего гиганта.

— Чужак это, внучек. Может и был когда-то великим воином в своем краю, а в наших землях самый настоящий чужак. Впрочем, ту парочку, что с ним была, мы тоже в гости не звали.

— А мы теперь домой?

— Кончилось мое время здесь. Ушло черное колдовство — ухожу и я. А ты ступай за этой собачкой, она тебя до самого дома и доведет, — Макарыч потрепал по загривку волка, прилегшего у его ног.

Тот молча поднялся и потрусил в сторону высоких сосен. Через несколько шагов остановился и оглянулся, дескать ну что же ты?