Чужак

Глава 1. Серая зона

---

Суббота началась с того, что кофе закончился ещё в четверг.

Я стоял у плиты, смотрел в пустую турку и думал: «Когда я в последний раз покупал

кофе?» Не вспомнил. Это было неприятно — не отсутствие кофе, а то, что я не

заметил, как он кончился. Как будто пил пустую воду и не отличил.

Я налил кипяток в кружку. Просто горячую воду. Подержал в ладонях.

За окном было серо. Не дождь, не снег, а та екатеринбургская взвесь, которая висит в

воздухе с октября по апрель. Небо похоже на старый матрас.

Я включил ноутбук. Проверил почту. Рабочих писем ноль, спам: «Увеличьте член за три

дня», «Кредит под 0,01 %», «Ваш выигрыш в лотерее». Я закрыл вкладки.

Потом открыл «ВКонтакте». Лена была в сети пять минут назад. Она не писала мне с

четверга — написала тогда: «Костя приедет к тебе завтра к двум, не опаздывай». Я не

опоздал. Я всегда не опаздываю. Это единственное, в чём я надёжен.

Её страница была закрыта. Моя — открыта, но я не выкладывал фото два года.

Последнее — ёлка, Костя с айпадом, я в кадре только по плечо, размазанный

движением.

Я закрыл браузер.

В комнате было тихо. Сосед сверху то ли сверлил, то ли двигал мебель. У него вечно

что-то двигалось. Я ни разу его не видел.

Квартира была не моя. Вернее, моя, но я в ней жил как в гостинице. На стенах — ни

одной картины. На подоконнике — кактус, подаренный Леной лет семь назад. Она

сказала: «Его поливать раз в месяц, ты справишься». Я справлялся. Кактус не умер, просто перестал расти и теперь торчал зелёным напоминанием, что я могу

поддерживать жизнь, но не развивать её.

Я лёг на диван. Не спать — просто лежать.

В голове было пусто. Не хорошо, не плохо, а так, как будто мозг устал даже от мыслей.

Я смотрел в потолок и видел там микротрещины. Надо было позвонить в ЖЭК, но я не

звонил уже полгода, и трещины не увеличивались. Может, их вообще не было. Может, мне казалось.

Костя приехал без пяти два.

Он вырос. Я это замечаю каждый раз, хотя вижу его раз в неделю. Четырнадцать лет, голос ломается, на подбородке — три волоска, которые он, кажется, не сбривает, а

гордо носит. В наушниках. Всегда в наушниках.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — сказал он, вынимая один наушник.

Повисла пауза. Я хотел спросить, как школа, но он ненавидит этот вопрос. Я хотел

спросить, как мама, но он ответит: «Нормально», — и мы оба будем делать вид, что

это значит хоть что-то.

— Пиццу? — спросил я.

— Ага.

Я заказал ту же, что всегда. «Мясная» с толстым краем. Костя раньше любил снимать

начинку и есть отдельно, тесто отдельно. Сейчас просто ел, глядя в телефон.

Мы сидели за кухонным столом. Я пил горячую воду, он жевал. Экран телефона

отражался в его зрачках.

— Ты смотрел «Мир Юрского периода»? — спросил я.

— Ну.

— Новый?

— Ну, старый уже.

— Давай посмотрим?

Он пожал плечами. Это значило «да».

Мы включили. Динозавры бегали по экрану, люди кричали, я смотрел на затылок Кости

и думал: «Когда мы в последний раз говорили не о пицце и не о фильме?»

Я не вспомнил.

Вечером я отвёз его домой. Лена открыла дверь, сказала «спасибо» нейтральным

тоном. Не холодно, не тепло — просто «спасибо», как продавцу на кассе.

В машине я посидел ещё минут пять. Не включал двигатель, просто смотрел на

подъезд. В окне на седьмом этаже загорелся свет. Костя вошёл в комнату, мелькнул

силуэтом и исчез.

Я поехал домой.

Ночью я не спал. Лежал, смотрел в потолок с микротрещинами, а потом открыл

ноутбук и начал читать про Костёнки.

Стоянка древнего человека. Сорок тысяч лет назад. Там нашли женские статуэтки —

«палеолитические венеры». Там нашли кости мамонта, из которых строили жилища.

Там нашли пепел костров, который хранил тепло сорок тысячелетий.

Я читал и думал: они жили по тридцать лет, но каждый их день был настоящим. Они не

знали, что такое суббота, когда кофе кончился в четверг.

Я закрыл ноутбук в четвёртом часу.

За окном всё так же висела серая взвесь.

А через неделю я поехал в Воронеж.

Я не покупал обратный билет.

—

Глава 2. Пробуждение

---

Земля была холодной.

Я стоял на коленях за ограждением, там, куда не пускают туристов. Ладонь лежала на

грунте — серая, влажная глина вперемешку с песком. Археологи снимают этот слой

бережно, кисточками, чтобы не повредить кости. А я просто ткнулся ладонью, как

пьяный в сугроб.

Экскурсия уехала двадцать минут назад. Автобус фыркнул выхлопом, покатил по

грунтовке к трассе, увозя пенсионерок с раскладными стульчиками и семью из

Волгограда с ребёнком, который всё время ныл: «Мам, тут скучно».

Мне не было скучно. Мне было пусто.

Я думал: сорок тысяч лет. Сорок тысяч лет назад здесь сидел человек. У него не было

«ВКонтакте», не было ипотеки, не было бывшей жены и сына, который смотрит сквозь

тебя. У него было: холод, голод, страх. И он жил. Не существовал — жил.

А я?

Я встал, отряхнул колени. Вокруг никого. Лес молчал по-апрельски: сыро, терпеливо, как будто ждал.

Я опустился обратно.

Положил ладонь на землю. Плотнее.

И подумал: забери меня.

Не вслух. Даже не мысль — так, выдох.

Земля под пальцами дрогнула. Или не земля. Или это у меня внутри поехала какая-то

пластина, которую последние пять лет клинило в положении «терпи».

Темнота ударила не снаружи, а изнутри.

Я не успел испугаться.

---

Я открыл глаза.

Надо мной было небо.

Оно было чёрным. Не ночным — бездонным, первобытным, как будто кто-то содрал с

него всю городскую подсветку и оставил голый космос. Звёзды висели низко, крупные, немигающие. Таких звёзд не бывает над Екатеринбургом. Там максимум — Большая

Медведица, тусклая, затянутая смогом.

Я сел.

Лес вокруг был другой. Не подмосковный парк, не лесополоса вдоль трассы. Деревья

росли редко, но каждое — ствол в обхват, корявые ветви тянутся к небу, как

скрюченные пальцы. Пахло сырой землёй, прелой листвой и… дымом. Где-то далеко, еле уловимо.

Я опустил взгляд.

И увидел руки.

Это были не мои руки.

Мои я знал до последней морщинки. Сухие, с выступающими венами, с заусенцем на

указательном пальце — бумагой порезался на работе, заклеил пластырем, забыл

сменить. Лена раньше говорила: «У тебя руки старика, Денис, хотя тебе сорок».

Эти руки были молодыми. Кожа смуглая, чистая, без пигментных пятен. Пальцы

длинные, крепкие. На левом запястье — глубокая ссадина, свежая, ещё сочится

сукровицей. И грязь. Не офисная пыль, которую смываешь вечером, — настоящая, чёрная, въевшаяся в складки ладоней.

Я пошевелил пальцами.

Они послушались.

Я дотронулся до лица. Скулы острые, щетина — мягкая, молодая, ещё не знакомая с

бритвой. Нос с горбинкой — у меня был прямой. Глаза…

Рядом не было воды. Я поднёс ладонь к лицу, вгляделся в отражение? Нет. Просто

понял: это не я.

Сердце стучало. Быстро, испуганно, молодо. Моё сердце так не билось уже лет

десять.

Я попытался вспомнить, как меня зовут.

Денис. Денис Андреевич Ветров. Сорок лет. Менеджер по закупкам. Разведён.

Слова были чужими. Они не цеплялись за это тело, за этот лес, за этот воздух, который пах не бензином и асфальтом, а мхом и зверем.

Я вдохнул.

Грудная клетка расправилась, как будто её никогда не сковывали восемь часов

сидения в офисном кресле. В лёгкие хлынул воздух — студёный, острый, с привкусом

хвои и дыма.

И вдруг я услышал.

Не ушами — телом. Внутри.

Чужой страх. Чужая боль. Чужая память, которая не была моей, но теперь жила под

моими рёбрами.

Беги.

Не слово — импульс.

Они идут.

Я не знал, кто «они». Но мои новые пальцы сжались в кулак сами. Ноги подобрались, готовые рвануть.

И тогда я услышал вой.

Далеко. Со стороны леса. Низкий, грудной, не собачий — волчий.

Я поднялся.

Тело слушалось легко, как будто я жил в нём всегда. Ни скованности, ни рези в

суставах, ни привычного хруста в пояснице.

Я стоял босой на холодной земле, в одной набедренной повязке из грубой шкуры, и

мне не было холодно.

Вой повторился. Ближе.

И во мне, где-то на самом дне этого чужого, украденного тела, что-то дрогнуло.

Не страх.

Злость.

Я не убегал двадцать лет. Не от Лены, не от работы, не от самого себя.

Сегодня я побегу.

Но сначала — посмотрю, кто тут воет.

Я шагнул вперёд, туда, где лес редел и угадывался просвет.

Ноги ступали бесшумно. Тело знало, как красться.

Я не знал. Но тело знало.

---

Глава 3. Чужие сны

---

Я крался.

Тело двигалось само. Оно знало, куда ставить ногу — под пальцы, на внешний свод, чтобы ни одна ветка не хрустнула. Оно знало, как дышать — коротко, беззвучно, сквозь

зубы. Оно знало, что впереди — вода. Я чувствовал запах за километр, хотя нос был

забит холодом.

Я не управлял этим телом. Я просто сидел внутри, пристёгнутый ремнями, и смотрел, как чужие мышцы сокращаются в правильном порядке.

Вой повторился.

Ближе. Совсем близко.

И тогда меня накрыло.

---

Он бежит.

Ноги рвут высокую траву, стебли хлещут по голеням, оставляя мокрые следы росы.

Сердце колотится в горле, в ушах, в висках. Он слышит за спиной тяжёлый топот. Не

один — несколько. Дышат рвано, с подвывом.

Он знает, что это волки. Не те, лесные, которых можно отогнать факелом, — степные, крупные, с поджарыми боками и жёлтыми глазами. Они не боятся человека. Они чуют

его страх.

Он падает.

Земля бьёт в плечо, в челюсть, в глазницу — хруст, вкус крови, темнота. Он

переворачивается на спину, выбрасывает руку вперёд, в ладони — обломок кремня.

Тупой, мелкий, смешной против клыков.

Первый волк прыгает.

Он не успевает даже закричать.

---

Я вынырнул.

Как из ледяной воды — с хрипом, с судорогой, с ощущением, что сейчас захлебнусь.

Лёгкие горели. Сердце молотило так, что ребра, кажется, трещали.

Я стоял на коленях. Руки вцепились в землю, пальцы зарылись в сырую глину.

Это не моя память.

Я знал это так же чётко, как знал, что Екатеринбург — город-миллионник, а у меня

аллергия на амброзию.

Но это было во мне.

Я видел его лицо. Мальчишка. Лет семнадцать, может, восемнадцать. Глаза светлые, волосы тёмные, спутанные, в крови. Он смотрел на волка не со страхом — с

обречённостью. Как будто ждал этого момента всю свою короткую жизнь.

И я знал его имя.

Не словами — кожей.

Рух.

---

Я поднялся. Ноги дрожали.

Вой больше не повторялся. Лес замер, прислушиваясь ко мне.

Я стоял посреди этого древнего мира, в теле мёртвого мальчика, и пытался понять, что

со мной случилось.

Рух.

Он умер здесь. В степи, под клыками. А я проснулся в его теле на том самом месте, где волки его догнали.

Почему?

Я не верил в бога. В прошлой жизни — точно не верил. В этой… я не знал, во что

верить.

Но кто-то или что-то втащило меня в него. В тот момент, когда его сердце

остановилось, моё — включилось.

Я украл его тело.

Или мне его отдали?

Я посмотрел на левое запястье. Ссадина — та самая, от падения. Подсохшая, но ещё

тёплая по краям.

Ему было больно. Ему было страшно.

И он не хотел умирать.

Я сжал кулак.

— Прости, — сказал я вслух.

Голос был чужой. Молодой, низкий, с хрипотцой. Я никогда так не говорил. Я говорил

тихо, ровно, без интонаций — менеджер по закупкам не должен выделяться.

Этот голос умел кричать. Я чувствовал.

— Я не знаю, зачем я здесь. — Я говорил в воздух, в лес, в того парня, чьи лёгкие

сейчас наполнялись моим дыханием. — Но я постараюсь не просрать твою жизнь. Ещё

раз.

Ветер дёрнул ветки.

Где-то ухнула птица.

И память ударила снова.

---

Он маленький. Лет пять, может, шесть. Сидит у костра, смотрит на огонь. Рядом

женщина — её лицо размыто, но руки помнят: тёплые, шершавые, пахнут золой и

жиром. Она гладит его по голове, заплетает волосы в косичку, напевает что-то без

слов.

— Мама, — говорит он. — А духи правда видят нас?

Она смеётся. У неё добрый смех, грудной.

— Правда, Рух. И если ты будешь хорошим охотником, они позаботятся о тебе.

— А если плохим?

Она замолкает. Руки замирают.

— Тогда им не до тебя будет, — тихо отвечает она.

---

Отрезвление пришло резко.

Я больше не чувствовал запаха дыма. Только холод и тишину.

Это был не мой сон. Это был его.

Рух.

Мальчик, который верил в духов.

Мальчик, который умер до того, как стал охотником.

Я стоял в лесу, один, в теле, которое не принадлежало мне, и понимал: у меня нет

плана. Нет карты. Нет еды, воды, оружия. Есть только то, что осталось от него: молодые мышцы, ссадины на запястьях и обрывки детских воспоминаний.

Вой не повторился.

Но я знал, что волки не ушли. Они где-то там, в степи, ждут следующего слабого.

Я не хотел быть слабым.

Я посмотрел на небо. Звёзды начинали бледнеть, край горизонта наливался серым.

Скоро рассвет.

Я глубоко вздохнул.

— Ладно, Рух, — сказал я. — Показывай, где тут у вас люди.

Тело откликнулось.

Ноги сами повернули на северо-восток, туда, где запах дыма становился чуть гуще.

Я пошёл.

---

Глава 4. Чужие

---

Запах дыма вёл.

Я шёл на него, как слепой на звук, доверившись телу. Ноги переставляли себя сами, руки раздвигали ветки, глаза сканировали землю в поиске следа. Я просто пассажир.

Турист в чужой шкуре.

Лес редел.

Деревья расступились, и я увидел реку. Широкая, медленная, в утренней дымке. На

том берегу — луг, а дальше, у подножия невысокого холма, — они.

Я замер.

Стоянка.

Шалаши из шкур, натянутых на жерди. Очаг — дым тянется в серое небо тощей

змейкой. Люди.

Живые люди.

Я насчитал семерых на виду. Женщины сидят у костра, скребут что-то в мисках. Дети

возятся у воды, бросают камешки. Мужчин не видно — или ушли на охоту, или спят

после ночной смены.

Я стоял по колено в высокой траве и не знал, что делать.

Выйти с поднятыми руками? Крикнуть «я свой»? Я не свой. Я даже не знаю, на каком

языке они говорят.

И тут тело дёрнулось.

Не боль — узнавание.

Рух знал это место.

Пальцы сжались, вцепились в траву, как будто хотели удержаться, не идти туда. Страх.

Густой, липкий, не мой — его.

Он боялся этого племени.

Или не племени — кого-то в нём.

Я перевёл дыхание.

— Я не ты, — шепнул я в пустоту. — Я не знаю, что здесь случилось. Но мне нужны

люди. Иначе я сдохну.

Рух не ответил.

Я шагнул вперёд.

---

Первой меня заметила девочка.

Лет восьми, тощая, простоволосая, с прутиком в руке. Она замерла у воды, уставилась

на меня, и прутик выпал из пальцев.

— А-а-а! — тонкий, пронзительный крик.

Всё пришло в движение.

Женщины вскочили, схватили детей, оттащили к шалашам. Кто-то метнулся внутрь, кто-то схватил палку с заострённым концом — копьё? — и выставила перед собой. У

неё тряслись руки.

Я поднял ладони.

— Я не враг, — сказал я. Медленно, чётко.

Они не поняли ни слова. Но жест поняли все.

Тишина. Только дым скрипит и река журчит.

Из самого большого шалаша вышел он.

Старик.

Я понял это не по возрасту — он не выглядел дряхлым. Сухой, жилистый, с кожей, похожей на старую кору. Волосы седые, спутанные, в них вплетены птичьи перья и

чьи-то когти. На шее — ожерелье из зубов.

Он смотрел на меня.

И я понял: он видит не грязного парня в набедренной повязке. Он видит то, что внутри.

— Рух, — сказал старик.

Голос скрипучий, как ветер в ветвях.

Я вздрогнул.

Он знает. Он сразу знает.

— Рух ушёл в степь, — продолжил старик на своём гортанном наречии. — Рух не

вернулся. Волки нашли Руха.

Он сделал шаг ко мне.

Я не отступил.

— Ты не Рух.

Я молчал.

Старик подошёл ближе. Совсем близко. Я чувствовал запах его дыхания — травы, дым, гниль. Его пальцы, холодные и цепкие, коснулись моего лица, провели по скуле, по носу, по губам.

— Тело Руха, — сказал он. — Душа чужака.

Я сглотнул.

— Да.

Я сказал это по-русски. Он не понял слова. Но понял ответ.

Старик смотрел на меня долго, очень долго. Женщины замерли, дети не дышали. Даже

река, кажется, притихла.

— Духи дают, — наконец сказал старик. — Духи забирают.

Он отступил на шаг.

— Зачем ты пришёл, чужак?

Я посмотрел на него. Потом на женщин, которые всё ещё сжимали копья. На детей, выглядывающих из-за шкур. На дым, уходящий в белое небо.

— Я хочу жить, — сказал я.

Старик наклонил голову.

— Здесь все хотят жить. — Он помолчал. — Но не все достойны.

Он повернулся и пошёл к шалашу.

Я остался стоять.

Женщина с копьём не опускала оружие.

— Иди, — сказала она.

Я не понял слова. Но жест был ясен.

Меня не ждали.

Я переступил с ноги на ногу. Тело Руха дрожало — то ли от холода, то ли от страха, который он так и не смог мне передать.

— Я вернусь, — сказал я. — Мне некуда идти.

Они не ответили.

Я развернулся и пошёл обратно в лес.

---

Я сидел у реки, ниже по течению, там, где берег зарос ивняком.

В животе урчало. Я не ел — сколько? Сутки? Двое? Время здесь текло иначе. Без

часов, без телефона, без уведомлений на экране.

Я смотрел на воду и пытался вспомнить, как разводить огонь без спичек.

В голове было пусто.

— Трением, — сказал я вслух. — Нужна палочка и дощечка. И сухая трава.

У меня не было ни того, ни другого.

Я закрыл глаза.

Рух, ну помоги. Ты же жил здесь. Ты умел.

Тишина.

А потом — тепло. Не в теле — под веками.

Пальцы держат кремень. Удар, ещё удар. Искры сыплются в сухой мох, тлеют, разгораются. Он дует, осторожно, бережно, и огонь вспыхивает, жёлтый, живой, тёплый.

Я открыл глаза.

Мои руки уже шарили по земле, нащупывая камни.

Я знал, какие нужны.

Я нашёл их через полчаса. Кремень, твёрдый, серый, с острым сколом. Кусок

колчедана — пирит, всплыло откуда-то из глубин памяти, не Руха, моей собственной, из статей на ночь глядя.

Мох нашёлся под корнями старой сосны.

Я сел, положил мох на плоский камень, зажал кремень в пальцах.

Ударил.

Искры нет.

Ударил ещё.

Сухо, глухо, бесполезно.

— Да твою ж мать, — выдохнул я.

Пальцы дрожали. От голода, от холода, от бессилия. Я сорок лет прожил в мире, где

огонь появляется от щелчка зажигалки. Где тепло — это батарея в квартире. Где еда —

это доставка за двадцать минут.

Я никчёмный, беспомощный, мёртвый человек.

Я не выживу здесь.

Я размахнулся, чтобы швырнуть камни в реку.

И замер.

Пальцы не слушались.

Нет. Они слушались — но не меня. Они сжали кремень правильно, под нужным углом.

Кисть повернулась, нашла точку опоры.

Удар.

Искра.

Сухая, жёлтая, короткая — но она упала прямо в мох.

Я замер. Не дышал.

Ещё.

Я ударил снова. И снова.

Мох задымился. Тонкая струйка серого, почти невидимого дымка.

Я поднёс ладони к лицу и начал дуть. Медленно, осторожно, как дуют на ранку

ребёнку.

Дымок загустел.

И вспыхнул огонь.

Я сидел на корточках и смотрел на маленький, чахлый язычок пламени.

— Спасибо, Рух, — сказал я.

Внутри было тихо.

Но мне показалось — или стало чуть теплее?

---

Глава 5. Костёр

---

Я сидел у огня и смотрел, как горит ветка.

Она была сырая, сок шипел и пузырился на срезе, пламя лизало кору и никак не могло

схватиться по-настоящему. Но я упрямо подкладывал хворост, сухие травинки, щепки, которые наковырял ногтями, — и огонь жил.

Маленький, неровный, жалкий. Но мой.

Вокруг сгущалась темнота.

Я не знал, боюсь ли её. В городе темнота — это когда перегорела лампочка в

подъезде. Идёшь по лестнице, подсвечиваешь телефоном, ищешь выключатель. Здесь

темнота была другой — плотной, живой, полной звуков, которых я не понимал.

Где-то ухнуло. Где-то треснула ветка. Где-то — далеко, очень далеко — завыли волки.

Я подбросил в костёр ещё веток.

Пламя взметнулось, осветило мои руки. Чужие руки. Молодые, грязные, в цыпках. На

левом запястье — ссадина, которая уже начала затягиваться. Тело Руха

выздоравливало быстрее, чем моё привыкло.

Я поднёс ладони к лицу.

— Как тебя звали полностью? — спросил я. — Рух — это имя или прозвище?

Тишина.

— У вас тут фамилии были? Имена? Отчества?

Птица крикнула, ветки зашевелились.

— У меня вот отчество — Андреевич. В честь деда. Андрей Ветров, участник войны, вернулся без ноги, работал сторожем в гаражах. Я его почти не помню.

Я помолчал.

— А ты кого помнишь, Рух? Маму? Ту, что пела у костра?

Ничего.

Я прислонился спиной к дереву. Кора впилась в лопатки, но я не стал менять позу.

Надо привыкать. Здесь нет мягких диванов, нет подушек, нет одеял с ИКЕА. Есть

земля, есть ветер, есть шкура на бёдрах и больше ничего.

Я вдруг остро, до спазма в горле, вспомнил свою квартиру.

Ту самую, серую, с кактусом на подоконнике и микротрещинами в потолке.

Я вспомнил, как просыпался утром и первым делом тянулся к телефону. Проверял

почту, мессенджеры, ленту. Читал новости, которых никто не запомнит через неделю.

Листал мемы. Смотрел, как чужие люди едят еду на камеру.

Я вспомнил запах подъезда — хлорка, табак, кошки. Вспомнил лифт, который вечно

застревал между этажами. Вспомнил Лену, как она сидела на кухне, пила чай и

смотрела в окно.

— Я тебя там оставил, — сказал я. — Всех оставил.

В груди заныло. Не сильно, не остро — так, ноющая пустота, как после удалённого

зуба. Язык всё ещё ищет дырку, а её уже нет.

Костёр трещал.

— Костя, — сказал я.

Имя вывалилось само, без спроса.

— Сын мой. Четырнадцать лет. Он… он хороший парень. Молчит только. Я тоже

молчал с отцом. Думал, у нас будет по-другому. А вышло — точь-в-точь.

Я сглотнул.

— Я ему даже не сказал, что уезжаю. Просто написал: «Я в командировке». Он не

ответил.

Ветка прогорела, осыпалась углями.

— Он, наверное, до сих пор не знает, что я пропал. Или знает? Там уже неделя

прошла? Месяц? Время тут — как кисель. Я вообще не понимаю, сколько я здесь.

Я замолчал.

Лес слушал. Ночь слушала. Мёртвый мальчик внутри меня слушал.

— Знаешь, я думал, что ничего не чувствую, — сказал я тихо. — Лена говорила — ты

как рыба, Денис. У рыб нет эмоций, они просто плавают. А я не плавал. Я тонул.

Я посмотрел на огонь.

— И не заметил, когда перестал дышать.

Пламя отражалось в зрачках.

Я вдруг вспомнил, как однажды — мне было лет десять — я сидел у костра с дедом.

Он поставил палатку в лесу, хотел научить меня рыбачить. Я тогда боялся темноты, а

он сидел, подкидывал ветки и молчал. А потом сказал: «Ты костёр не бойся, Денис.

Костёр — это жизнь. Бойся, когда огня нет».

Я тогда не понял.

Сейчас кажется — понял.

Я протянул руки к пламени. Ближе, чем можно. Жар обжёг ладони, но я не отдёрнул.

— Я здесь, — сказал я. — Я жив.

И впервые за долгие, долгие годы я в это поверил.

---

Я не заметил, как уснул.

Просто сидел, смотрел на угли, а потом веки стали тяжёлыми, и я провалился в

темноту.

Снов не было. Ни моих, ни Руха. Только чёрная вода, тихая, без единой ряби.

А потом — звук шагов.

Я открыл глаза.

Костёр почти догорел. Угли тлели багровым, изредка стреляли искрами. Надо было

подбросить дров, но тело не слушалось — скованное сном, холодное, чужое.

И тогда я увидел его.

Старик стоял на границе света и тьмы. В руке — посох, на шее — ожерелье из зубов.

Глаза блестели, как у ночного зверя.

Он смотрел на меня.

— Ты говоришь с мёртвым, — сказал он.

Голос скрипучий, тихий, но каждое слово — как удар кремня.

Я сел. Горло пересохло.

— Он слышит, — ответил я. Не спросил — сказал.

Старик склонил голову.

— Духи не отдают долги просто так. Зачем ты здесь, чужак?

Я посмотрел на угли.

— Я сам хотел спросить.

Он молчал долго. Потом сделал шаг в круг света.

— Рух был слаб, — сказал он. — Не телом — духом. Он слышал духов, но боялся их.

Боялся своего дара.

Я поднял голову.

— Дара?

Старик коснулся пальцами моей груди — туда, где под рёбрами билось сердце Руха.

— Ты здесь не потому, что духи милостивы. Ты здесь потому, что Рух позвал. В свой

последний миг, когда волки рвали его плоть, он позвал кого угодно. Лишь бы не

умирать одному.

Я замер.

— И ты пришёл.

Ветка в костре хрустнула.

— Я не хотел, — сказал я.

— Хотел. — Старик смотрел мне в глаза. — Ты умер раньше него. Просто не знал об

этом.

Я молчал.

— Теперь вы двое. Одно тело. Одна жизнь. Что ты отдашь за неё?

Я не понял вопроса.

— Я не торгуюсь.

— Все торгуются. — Старик развернулся. — Даже мёртвые.

Он шагнул во тьму.

— Постой, — рванулся я. — Как тебя зовут?

Пауза.

— Язык людей называет меня Ворон, — сказал старик. — Духи зовут иначе. Тебе пока

рано.

Исчез.

Костёр догорел почти до черноты.

Я сидел, сжимая в пальцах остывающий кремень, и смотрел туда, где только что стоял

шаман.

Внутри, под рёбрами, кто-то тихо, обречённо выдохнул.

Рух.

Он боялся этого человека.

Теперь я знал — не зря.

---

Глава 6. Память Руха

---

Я не заметил, как уснул снова.

Костёр дотлел до пепла, ночь сомкнулась вокруг плотной стеной, и я провалился в

темноту без вопросов, без страха, без мыслей. Тело само взяло отдых — молодое, измученное первым днём в чужом времени.

Я думал, снов не будет.

Ошибся.

---

Ему восемь лет.

Ноги в цыпках, на плече — свежий синяк. Он сидит у входа в шалаш и смотрит, как

взрослые делят мясо. Мать внутри — он слышит её голос, тихий, просящий. Она

всегда просит. За него, за себя, за кусок пожирнее.

— Рух.

Он вздрагивает.

Ворон стоит над ним. Старик даже тогда был старым — или ему так казалось? Седая

косматая грива, глаза глубокие, как ямы в степи.

— Иди за мной.

Он не спрашивает «зачем». В племени не спрашивают Ворона. Встаёт, идёт.

Лагерь остаётся позади. Они уходят в лес, туда, где не ступают женщины, где даже

охотники стараются не шуметь. Ворон идёт быстро, посох почти не касается земли.

— Ты слышишь их, — говорит старик. Не спрашивает.

Рух молчит. Он никому не говорил. Даже матери.

— Глупый мальчик. — Ворон оборачивается. — Думаешь, если молчать, духи уйдут?

Они не уходят. Они ждут.

Рух сглатывает. В горле комок, холодный и колючий.

— Чего ждут?

Ворон наклоняет голову. Долго, слишком долго смотрит.

— Пока ты перестанешь бояться.

Пауза.

— Или пока страх не сожрёт тебя изнутри.

---

Ему двенадцать.

Он впервые идёт с охотниками. Не бить зверя — таскать, чистить, учиться. Мясо

пахнет кровью и смертью, но он не отворачивается. Ему двенадцать, он почти

мужчина.

Вечером у костра Ворон садится рядом.

— Сегодня ты видел, как умирает олень.

— Да.

— Что ты чувствовал?

Рух смотрит в огонь. Внутри — каша. Жалость? Страх? Голод?

— Ничего, — врёт он.

Ворон усмехается. У него редкие зубы, жёлтые, как старая кость.

— Духи сказали мне, что ты плакал. Внутри. Глаза были сухие, но дух плакал.

Рух замирает.

— Зачем ты им? — шепчет он. — Зачем я им нужен?

Ворон молчит. Огонь трещит, брызгает искрами в чёрное небо.

— Ты не им нужен, — наконец говорит старик. — Ты мне.

— Зачем?

Ворон поднимается. Спина прямая, как копьё.

— Затем, что когда-нибудь я умру. И кто-то должен будет разговаривать с мёртвыми

вместо меня.

Он уходит.

Рух сидит у костра до утра. Ему холодно. Ему страшно. Ему двенадцать, и он не хочет

разговаривать с мёртвыми.

Он вообще ни с кем не хочет разговаривать.

---

Ему пятнадцать.

Мать умирает.

Не от клыков, не от копья — от болезни. Она тает три луны, худеет, кашляет кровью в

сухие листья. Рух сидит рядом, держит её руку, слушает, как дыхание становится тише, тише, тише.

В последний вечер она открывает глаза.

— Ты хороший, — шепчет она. — Ты всегда был хорошим.

— Мама…

— Не вини себя. Слышишь? Не вини.

Она сжимает его пальцы — слабо, почти невесомо.

— И не бойся их. Они не злые. Они просто… другие.

Он знает, о ком она.

— Я не хочу, — говорит он. — Я не хочу быть как Ворон.

Мать улыбается. У неё редкие волосы, впалые щёки, но улыбка — та же, что в детстве.

— Ты не Ворон. Ты Рух. Ты сам выберешь.

Она закрывает глаза.

И больше не открывает.

---

Три дня он не ест.

Сидит у реки, смотрит на воду. Племя оставляет его в покое — мертвецы в лагере, нужно хоронить, нужно жить дальше. Никому нет дела до мальчишки, который потерял

мать.

На четвёртый день приходит Ворон.

Садится рядом. Молчит. Долго, очень долго.

— Она не ушла, — говорит старик. — Она здесь.

Рух поднимает голову. Глаза красные, сухие.

— Где?

Ворон касается пальцами его груди.

— Здесь. И здесь. — Он трогает висок. — Духи не забирают тех, кого любят. Они

оставляют их в памяти живых.

Рух смотрит на реку.

— Я не слышу её.

— Ты боишься. А страх глушит голоса.

Пауза.

— Я не хочу её слышать, — тихо говорит Рух. — Я хочу, чтобы она жила.

Ворон не отвечает. Встаёт, отряхивает колени.

— Ты станешь сильнее, — говорит он. — Или сломаешься. Выбора нет.

Он уходит.

Рух остаётся у реки до заката.

А потом возвращается в лагерь, берёт нож и идёт учиться разделывать тушу.

Он больше не плачет.

Никогда.

---

Ему семнадцать.

Он стоит на краю степи. Позади — лагерь, люди, костры. Впереди — ветер, высокая

трава и волки.

Ворон смотрит на него.

— Ты не хочешь быть мной. Ты не хочешь говорить с духами. Ты не хочешь этот дар.

— Не хочу, — говорит Рух.

— Тогда иди.

Рух сжимает в ладони кремень.

— Куда?

— Туда, где нет духов. Где нет памяти. Где ты просто мясо, которое рано или поздно

съедят волки.

Ворон говорит спокойно. Без злости, без жалости.

— Ты выбираешь быть слабым. Духи не держат тех, кто отказывается от дара. Я не

держу.

Рух делает шаг в степь.

Он не оборачивается.

— Прощай, — говорит Ворон.

Рух не отвечает.

---

Я открыл глаза.

Лес молчал. Утро было серым, сырым, с тяжёлым туманом, который висел между

стволами, как мокрая ткань.

Я лежал на спине и смотрел в небо.

Рух ушёл в степь, чтобы умереть.

Он не хотел дара. Не хотел быть шаманом. Не хотел слышать мёртвых.

Он хотел просто жить — охотиться, есть мясо, спать у костра. Быть обычным.

А вместо этого его тело досталось мне.

Я сел. Ладони дрожали.

— Ты не слабый, — сказал я вслух.

Тишина.

— Ты просто устал.

Внутри было пусто. Ни тепла, ни холода, ни голоса. Только эхо его памяти — и моя

собственная, серая, похороненная заживо.

Я посмотрел на восток, туда, где за туманом угадывался лагерь племени.

Ворон ждал.

Он знал, что Рух вернётся.

Или что вернётся кто-то другой.

Я поднялся, отряхнул колени.

— Ладно, — сказал я. — Пойдём поговорим с твоим стариком.

Рух молчал.

Но когда я шагнул в сторону лагеря, мне показалось — на миг, на выдох, — что внутри

стало чуть теплее.

Или это просто ветер переменился.

---

Глава 7. Сход

---

Я шёл к лагерю, и внутри было пусто.

Ни страха, ни надежды — только холодная, текучая решимость. Тело Руха двигалось

легко, привычно, обходя корни и камни, уворачиваясь от мокрых веток. Я уже не

замечал этого — как будто всегда здесь жил.

Дым потянулся навстречу раньше, чем я увидел шалаши.

Гуще, чем вчера. Больше костров.

Я остановился на опушке.

Лагерь кипел.

Женщины не сидели у огня — они сворачивали шкуры, связывали жерди, укладывали

утварь в плетёные короба. Дети не играли у воды — таскали хворост, помогали

матерям. В центре, у большого костра, стояли они.

Мужчины.

Четверо. Высокие, жилистые, в тяжёлых плащах из шкур. Лица тёмные от загара и

копоти, руки в цыпках и шрамах. Один держал копьё с костяным наконечником, другой

— что-то вроде топора, камень, обмотанный сыромятными ремнями к деревянной

рукояти.

Охотники вернулись.

И я вышел из леса прямо на них.

---

Первым меня заметил тот, с топором.

Резкий вдох. Тишина, которая режет уши. Женщины замерли с вязанками в руках, дети

прижались к шкурам.

— Рух, — сказал охотник.

Не спросил — плюнул.

Я остановился в десяти шагах от костра.

— Он не Рух, — раздался скрипучий голос.

Ворон вышел из тени большого шалаша. Посох, перья, зубы на шее — и этот взгляд, от которого внутри всё сжималось. Не у меня — у Руха.

— Это чужак, — сказал Ворон. — Дух мёртвого человека из другого мира. Он занял

тело, которое Рух оставил в степи.

Охотник с топором повернулся к старику.

— Ты знал.

— Знал.

— И позволил ему войти в лагерь?

Ворон молчал.

Охотник шагнул ко мне. Крупный, широкая грудь, на плече — старый шрам, похожий на

след от клыков.

— Ты принёс смерть в наш лагерь, — сказал он. — Мертвецы не ходят среди живых.

Так было всегда.

— Я не мертвец, — ответил я.

Мой голос. Чужой язык. Слова выходили коряво, гортанно, но — сами. Тело знало эту

речь. Рух знал.

Охотник замер.

— Ты говоришь на языке людей.

— Я живу в теле человека, — сказал я. — Я дышу, я хочу есть, я мёрзну ночью. Чем я

хуже любого из вас?

— Тем, что ты не Рух, — ответил охотник. — Тем, что ты украл его жизнь.

Я посмотрел ему в глаза.

— Я не крал. Я принял то, что он выбросил.

Охотник сжал топор.

— Ты смеешь судить мёртвого?

— Я не сужу, — сказал я. — Я просто здесь. И я не уйду.

Тишина.

Ветер качнул дым костра в мою сторону.

— Тор, — сказал Ворон.

Охотник обернулся.

— Тор, — повторил старик. — Ты поднял топор на чужака, не спросив духов. Ты забыл

закон?

— Закон говорит, что мёртвые не возвращаются, — жёстко ответил Тор.

— Рух мёртв. А этот человек — жив. Духи не отдают тела просто так. Значит, им нужно, чтобы он был здесь.

Тор молчал. Жилы на шее вздулись.

— Собери племя, — сказал Ворон. — Пусть все говорят. Пусть духи скажут своё слово.

Он повернулся ко мне.

— А ты, чужак… — Старик прищурился. — Ты будешь стоять у огня и молчать. Или

отвечать, когда спросят. Если духи захотят твоей смерти — ты умрёшь. Если нет —

останешься.

Я кивнул.

Ворон смотрел на меня ещё мгновение. Потом отвернулся.

— Начинайте.

---

Люди собирались медленно.

Не потому, что не хотели — просто не привыкли. Сходы случались редко, только когда

племени грозила беда. Или когда кто-то нарушал закон.

Я стоял у костра, чувствуя на себе десятки взглядов.

Женщины, дети, охотники. Старуха с клюкой, припадающая на левую ногу. Молодая

девушка с ребёнком на руках — мальчик лет двух, тёмный, большеглазый, сосал

палец и смотрел на меня без страха.

И Тор.

Он стоял напротив, сжимая топор, и ждал.

Ворон поднял посох.

— Люди, — сказал он. — Сегодня духи привели к нам чужака. Он носит тело Руха, но

душа его — из другого мира. Он говорит на нашем языке, но не знает наших обычаев.

Он просит места у нашего огня.

Тор шагнул в круг.

— Я против, — сказал он. Голос гулкий, тяжёлый, как камень. — Чужак принёс смерть

в своём мире. Почему здесь должно быть иначе?

Он повернулся к соплеменникам.

— Вы помните Руха. Он был слаб духом, да. Он ушёл в степь, зная, что не вернётся.

Но он был нашим. Кровь его матери — в нашей земле. Его отец лежал рядом с

нашими отцами. А этот…

Он ткнул пальцем в меня.

— Этот даже не знает, кто мы. Он не знает наших духов. Не знает наших мёртвых. Он

чужой.

Тишина.

— Я не знаю ваших мёртвых, — сказал я. — Но я знаю своего.

Все повернулись ко мне.

Ворон молчал, не мешал.

— В моём мире, — сказал я, — мёртвых закапывают в землю. Или сжигают. Или

оставляют в склепах. Мы не слышим их голосов. Мы не видим их во снах. Они уходят

— и мы остаёмся.

Я сделал паузу.

— Я думал, это правильно. А теперь не знаю.

В костре хрустнула ветка.

— Этой ночью я видел сны Руха. Я знаю, как умерла его мать. Я знаю, что она сказала

ему перед смертью. Я знаю, что он боялся Ворона — и боялся своего дара. Я знаю, что он ушёл в степь не потому, что был слаб. А потому, что устал бояться.

Тор сжал челюсти.

— Ты не имеешь права…

— Я не прошу права, — перебил я. — Я говорю вам, что видел. А вы решайте.

Женщина у костра подняла голову.

Я узнал её. Та, что вчера держала копьё, не пуская меня в лагерь. Сейчас копьё

лежало рядом, но взгляд был другой — не злой, усталый.

— Рух был добрым мальчиком, — тихо сказала она. — Он никогда не обижал детей.

Никогда не брал лишнего у костра. Его мать была моей подругой.

Она посмотрела на меня.

— Если ты носишь его тело — береги его. Он заслужил покой.

Я кивнул.

— Я постараюсь.

Женщина опустила глаза.

Другие заговорили.

Старуха с клюкой сказала: «Духи не ошибаются. Если они дали ему тело — значит, так

надо». Молодая мать молчала, прижимая сына к груди. Охотник с копьём, до этого

стоявший в стороне, хмуро бросил: «Мясо нужно добывать. Рух не умел охотиться.

Этот умеет?»

Я посмотрел на него.

— Я учился сорок лет. В другом мире. Но тело помнит.

Он скривился, но спорить не стал.

Тор слушал, и лицо его становилось всё темнее.

— Вы готовы принять чужака? — крикнул он. — Пришельца из мира мёртвых? Вы

забыли, как волки пришли в лагерь, когда вожак принял больную самку? Вы забыли, что чужая кровь приносит беды?

— Тор, — сказал Ворон. — Ты говоришь как охотник, который боится.

Тор рванулся к нему.

— Я не боюсь!

— Боишься. — Ворон не отступил. — Ты боишься, что духи выберут не тебя. Ты

боишься, что этот чужак окажется сильнее. Ты боишься потерять власть.

Тор замер.

Ворон смотрел ему в глаза.

— Я шаман этого племени сорок зим. Я видел, как умирают вожаки. Как приходят

новые. Как духи испытывают нас. Ты прошёл испытание зверем, Тор. Пройдёшь ли

испытание чужаком?

Тор молчал.

— Оставь топор, — тихо сказал Ворон. — Сядь у огня. Слушай.

Тор разжал пальцы.

Топор глухо стукнул о землю.

Он отошёл в сторону, сел на шкуру у края круга.

Ворон повернулся к племени.

— Кто за то, чтобы чужак остался?

Тишина.

Я смотрел на людей вокруг.

Женщина, подруга матери Руха, подняла руку. Медленно, неуверенно.

Старуха с клюкой — следом.

Молодая мать — не подняла. Но и не опустила взгляд.

Охотник с копьём пожал плечами.

— Пусть живёт. Если сдохнет — его дело.

Кто-то хмыкнул.

Другие руки поднимались медленно, нехотя. Без радости, без веры — просто

усталость. Просто нежелание убивать сегодня.

Ворон считал.

— Шестнадцать за, — сказал он. — Против?

Тор не поднял руки. Никто не поднял.

— Чужак остаётся, — сказал Ворон.

Он посмотрел на меня.

— Ты будешь жить в дальнем шалаше, у реки. Будешь есть то, что добудешь сам.

Будешь учиться нашим обычаям. Если нарушишь закон — умрёшь. Если предашь

племя — умрёшь. Если духи отвернутся от тебя — умрёшь.

Пауза.

— Ты согласен?

Я посмотрел на людей вокруг. На Тора, который сжимал колено и смотрел в землю. На

старуху, которая уже потеряла интерес и ковыряла клюкой угли. На женщину с

ребёнком, которая наконец подняла глаза и встретила мой взгляд.

Я кивнул.

— Согласен.

Ворон стукнул посохом.

— Решено.

Люди начали расходиться. Женщины вернулись к шкурам, охотники — к костру. Тор

поднял топор, надел на плечо и ушёл в сторону, не глядя на меня.

Я остался стоять у огня.

Ворон подошёл ближе.

— Ты получил, что хотел, чужак, — тихо сказал он. — Место у костра. Теперь докажи, что достоин.

Я посмотрел на него.

— Как?

Старик усмехнулся — безрадостно, криво.

— Выживи.

Он развернулся и ушёл в свой шалаш.

А я остался.

Огонь трещал, дым уходил в серое небо. Вокруг кипела жизнь племени — обычная, будничная, равнодушная. Чужак принят. Чужак не опасен. Чужак теперь часть этого

мира.

Я опустился на корточки, протянул руки к пламени.

Внутри, под рёбрами, кто-то выдохнул.

С облегчением? С сожалением?

Я не знал.

— Мы остаёмся, Рух, — шепнул я. — Теперь это наш дом.

Он не ответил.

Но мне показалось, что холод внутри стал чуть слабее.

---

Глава 8. Шалаш у реки

---

Мне выделили место в дальнем конце лагеря.

У самой воды, где берег понижался и земля была сырой, скользкой. Здесь никто не

селился — слишком близко к реке, слишком холодно по утрам, слишком далеко от

общего костра. В прошлой жизни я назвал бы это «удалёнка с видом на воду».

В этой жизни это был просто клочок глины, куча жердей и рваная шкура, которую мне

бросили без слов.

Я стоял над этим добром и пытался вспомнить, как строить жильё.

— Спасибо, — сказал я в пустоту.

Никто не ответил.

Я опустился на корточки, взял в руки жердь.

Длинная, кривая, с остатками коры. В ней ещё текла жизнь — где-то глубоко, в

волокнах. Я провёл пальцем по шершавому стволу и вдруг остро, до боли, вспомнил

свою старую квартиру.

Паркет. Ламинат под «венге». Я сам его укладывал десять лет назад, когда мы с Леной

только въехали. Она выбирала цвет, я ругался с уровнем. Потом мы сидели на голом

полу, пили дешёвый коньяк и смеялись над тем, что никогда не научимся жить

по-взрослому.

Научились.

Разъехались, поделили имущество, разложили воспоминания по коробкам. Ламинат

остался ей.

А мне — жердь в каменном веке.

Я воткнул её в землю.

---

Первый час я просто пытался понять, как это работает.

В памяти Руха не было строительных чертежей. Он никогда не строил шалаш — жил в

материнском, потом спал у чужих костров, потом ушёл в степь. Его тело умело

охотиться, разводить огонь, разделывать тушу. Но строить?

— Бесполезный ты мальчишка, — сказал я вслух.

Внутри было тихо. Обиделся? Или согласился?

Я вздохнул и начал заново.

Жерди нужно вкопать в землю под углом, чтобы они держали вес шкуры. Связать их —

чем? Ремни. У меня нет ремней. Верёвки? Нет верёвок.

Я осмотрел шкуру. Края рваные, по краям — остатки сухожилий. Кто-то уже

использовал её для жилья, потом бросил. Я потянул за край — сухожилие лопнуло, сухое, трухлявое.

— Отлично.

Я сел на землю.

В прошлой жизни я покупал палатку в «Спортмастере». Четыре тысячи рублей, ставится за пять минут, внутри — надувной матрас и спальник. Лена смеялась: «Ты и

туризм? Ты же из офиса только до машины доходишь».

Она была права. Я не умел жить руками.

Но я умел головой.

Я закрыл глаза.

Как вязать узлы, которые держат?

Память услужливо подкинула картинку: дед, гаражи, старый брезент. Он чинил тент на

«копейке», матюкался сквозь зубы, а я, десятилетний, сидел на перевёрнутом ящике и

смотрел.

— Узел должен дышать, Дениска, — говорил дед. — Не затягивай до смерти. Веревка

живая, она тянется.

Я открыл глаза.

Вместо верёвки — длинные полоски коры.

Я надрал их с ближайшего дерева, снял верхний слой, оставил внутренний — гибкий, волокнистый. Дед бы сказал: «Сойдёт».

Я начал вязать.

---

Через два часа у меня было нечто, отдалённо похожее на остов шалаша.

Три жерди, вбитые в землю, скреплённые корой. Четвёртая — поперечная, для

жёсткости. Я толкнул конструкцию — она покачнулась, но устояла.

— Жить можно, — сказал я.

Шкура легла сверху, закрыла дыры. Края я придавил камнями, чтобы ветер не сдул.

Внутри оказалось темно, тесно и пахло сырой землёй. Я залез, сел, поджал ноги.

Моё первое жильё в каменном веке.

Полтора квадратных метра, высота — метр двадцать. Встать в полный рост нельзя, лечь — можно, если свернуться калачиком.

Я лёг.

Свернулся калачиком.

И вдруг — неожиданно, резко, до спазма в горле — я вспомнил Костю.

Ему было пять, мы купили ему вигвам. Детский, икеевский, из бамбуковых палок и

жёлтой ткани. Он залезал внутрь с фонариком и сидел там часами, читал комиксы, рисовал динозавров.

— Пап, залезай ко мне! — кричал он.

Я залезал. Сидел, согнувшись в три погибели, упирался головой в потолок и думал:

«Когда это кончится?»

А теперь я здесь.

В вигваме. Без Кости.

Я закрыл глаза.

— Прости, сын, — сказал я. — Я не хотел уходить. Просто… не знал, как остаться.

Шалаш молчал.

Река журчала за стеной.

Где-то в лагере залаяла собака — или волк, или кто там у них живёт на подхвате.

Я лежал в темноте, сжимая в пальцах кремень, и слушал своё дыхание.

---

Меня разбудил звук шагов.

Я сел, мгновенно вынырнув из сна. Тело Руха реагировало быстрее сознания —

пальцы уже сжимали камень, спина напряглась.

— Эй, — тихий, тонкий голос.

Я откинул край шкуры.

Снаружи стояла девочка. Лет восьми, тощая, простоволосая. Та самая, что закричала, когда я впервые вышел к лагерю.

Она держала в руках миску — грубую, обожжённую, с тёмными разводами копоти. В

миске дымилось что-то жидкое, серое.

— Еда, — сказала девочка.

Я смотрел на неё.

— Кто послал?

Она мотнула головой в сторону лагеря.

— Никто. Сама.

Я взял миску. Пальцы обожгло тепло — впервые за долгое время.

— Спасибо, — сказал я.

Девочка не уходила. Стояла, смотрела на меня большими тёмными глазами.

— Ты правда с того света? — спросила она.

Я помолчал.

— Правда.

— А там страшно?

Я посмотрел в миску. Серое варево пахло травой и костным жиром.

— Там не страшно, — сказал я. — Там пусто.

Девочка кивнула, как будто поняла.

— Меня зовут Ласка, — сказала она. — Мама говорит, я родилась в год, когда снег

сошёл рано, а Ласка — это зверь такой, хитрый.

— Красивое имя.

Она улыбнулась — быстро, одними уголками губ.

— Ты ещё будешь жить у реки?

— Буду.

— Тогда я ещё приду.

Она развернулась и побежала к лагерю — лёгкая, быстрая, как зверёк, в честь

которого её назвали.

Я остался сидеть у шалаша с миской в руках.

Еда была пресной, мясо — жёстким, жир плавал хлопьями.

Я съел всё до дна.

---

Вечером я сидел у своего маленького костра и смотрел на огонь.

За день я успел: перевязать остов шалаша свежими полосками коры, натаскать сухих

веток для костра, найти плоский камень для сидения и палку покрепче — на случай, если придётся обороняться.

Я не умер. Не замёрз. Не сломался.

Маленькая победа.

Я смотрел на лагерь. Там горел большой костёр, люди сидели кругами, слышался смех

и гортанные голоса. Кто-то запел — тягуче, без слов, просто колебания воздуха.

Они жили.

И я теперь жил с ними.

Я подбросил ветку в свой маленький огонь.

— Завтра, — сказал я. — Завтра буду учиться охотиться.

Пальцы сжали кремень.

Рух молчал.

Но я знал: он со мной.

---

Глава 9. Ласка

---

Она пришла на третье утро.

Я сидел у костра, доедал вчерашнюю похлёбку — Ласка принесла её вечером, молча

поставила у входа и убежала, даже не дав мне сказать «спасибо». В миске плавали

два куска жёсткого мяса и что-то, похожее на съедобный корень. Я жевал и смотрел на

реку.

— Ты каждый день тут сидишь, — раздалось за спиной.

Я обернулся.

Девочка стояла в двух шагах, сжимая в руках узелок из старой шкуры. Волосы

растрепались, на щеке — грязь.

— Ты следишь за мной? — спросил я.

— Нет. — Она мотнула головой. — Просто проходила мимо.

Я посмотрел на шалаш, стоящий в стороне от всех троп. Потом на неё.

— Далеко же ты забираешься от лагеря.

Ласка промолчала. Подошла ближе, села на землю напротив меня, положила узелок

на колени.

— Что это? — спросил я.

Она развязала шкуру.

Внутри лежал кремень. Не простой — красивый, тёмно-серый, с гладкой поверхностью

и острым, почти идеальным сколом. Такой не валяется под ногами. Такой ищут, выменивают, берегут.

Я поднял взгляд.

— Зачем?

Ласка пожала плечами.

— У тебя плохой нож. Я видела.

Я посмотрел на свой кремень — тот, которым бил искры. Тупой, щербатый, едва

держащийся в деревянной оплётке. Я нашёл его у реки, когда обустраивал шалаш. На

нож он тянул с натяжкой.

— Это подарок, — сказала Ласка. — Бери.

Я взял камень в руки. Тяжёлый, плотный, удобно ложится в ладонь. Тело Руха

отозвалось сразу — пальцы нащупали нужный хват, мышцы запомнили вес.

— Твой отец знает, что ты здесь? — спросил я.

— У меня нет отца, — ровно сказала девочка. — Он умер прошлой зимой. Медведь.

Я замер.

— Прости.

Она мотнула головой.

— Ты не виноват. Ты тогда ещё не пришёл.

Пауза.

— Я сама выбрала камень. Ворона говорит, духи помогают выбирать, если знаешь, что

ищешь. Я искала для тебя.

Я смотрел на неё.

— Почему?

Ласка поджала губы. Долго молчала, ковыряла пальцем землю.

— Ты говорил, там пусто, — тихо сказала она. — На том свете.

Я кивнул.

— Вот. — Она подняла глаза. — А я думала, там папа. Думала, он ждёт. А ты говоришь

— пусто.

У меня перехватило горло.

— Я не знаю всего, — сказал я. — Я был только в своём мире. Может, у ваших

мёртвых — по-другому. Может, твой отец…

— Нет, — перебила Ласка. — Ты прав. Я знаю.

Она смотрела на реку.

— Он не ждёт. Он просто ушёл. Как мама говорит — ушёл и не вернулся. Я думала, если он там, если он меня видит… А ты сказал — пусто.

Она помолчала.

— И стало легче. Потому что ждать больше не надо.

Я сидел и смотрел на эту маленькую, восьмилетнюю, взрослую девочку, и не знал, что

сказать.

В моём мире дети в восемь лет смотрят мультики и просят купить игрушку. Они не

ищут кремень для чужака, не говорят о смерти, не прощаются с отцами.

А здесь — здесь дети умели ждать. И переставать ждать.

— Ласка, — сказал я. — Твой отец был охотником?

Она кивнула.

— Он убил медведя? Тот, который его…

— Нет. — Она покачала головой. — Медведь убил его. Отец успел ударить, ранил

зверя, но сам упал. Потом пришли другие охотники, добили. А отца принесли в лагерь.

— Ты видела?

— Да. Я стояла у входа. Мама закрывала мне глаза, но я видела.

Я молчал.

— У него была такая же рана, — сказала Ласка. — На руке. Как у тебя, когда ты

пришёл.

Я посмотрел на левое запястье. Ссадина зажила, остался только бледный шрам —

тонкая полоска новой кожи.

— Это не моя рана, — сказал я. — Это рана Руха.

— А где Рух?

Я помедлил.

— Внутри.

Ласка склонила голову, как птица.

— Он слышит нас?

— Иногда. — Я коснулся груди. — Он молчит. Но я знаю, что он здесь.

— Он злится, что ты в его теле?

Я задумался.

— Не знаю. Наверное, сначала злился. А теперь… не знаю.

Ласка кивнула, как будто это был самый обычный разговор в мире.

— Мама говорит, духи всегда приходят, когда их не ждёшь. И уходят, когда

привыкнешь.

— Твоя мама мудрая.

— Она просто старая, — серьёзно сказала Ласка. — Ей уже двадцать шесть.

Я подавил улыбку.

— У нас в мире это не считается старостью.

— А сколько живут в вашем мире?

— Много. Семьдесят, восемьдесят лет. Иногда девяносто.

Ласка широко открыла глаза.

— Девяносто? Это сколько зим?

— Очень много.

Она задумалась.

— А ты сколько прожил?

— Сорок.

— Ого. — Она посмотрела на меня с уважением. — Ты старый.

— Спасибо.

— А там все такие старые?

— Нет. Там дети рождаются и вырастают. Учатся читать, писать, работать. Потом

женятся, заводят своих детей. А потом стареют и умирают.

— А охотятся?

— Редко. В основном покупают мясо в магазинах.

Ласка нахмурилась.

— Что такое магазин?

— Место, где можно обменять деньги на еду.

— А деньги — это ракушки?

Я усмехнулся.

— Примерно. Только некрасивые.

Она посидела молча, переваривая информацию. Потом встала, отряхнула колени.

— Мне пора. Мама будет искать.

Я поднялся следом.

— Ласка. — Я взял кремень в руки. — Спасибо. Это хороший подарок.

Она обернулась.

— Ты сделаешь из него нож?

— Сделаю.

— И будешь охотиться?

— Постараюсь.

Она кивнула.

— Тогда, может, не умрёшь.

Сказала это просто, без жестокости, как констатацию факта.

— Постараюсь не умереть, — согласился я.

Ласка улыбнулась — в этот раз открыто, без тени взрослой печали.

— Я приду завтра. Посмотрю, какой нож получится.

И побежала к лагерю — лёгкая, быстрая, оставляя за собой следы на сырой земле.

---

Я смотрел ей вслед долго.

Потом опустился на корточки, взял новый кремень в руки.

Он был тёплым — от её ладоней, от солнца, от того, что она держала его, выбирая для

меня.

— Рух, — сказал я. — У тебя были такие друзья?

Тишина.

— Она похожа на тебя, — сказал я. — Только не боится.

Внутри дрогнуло.

Слабо, едва уловимо — как рябь на воде.

Я замер.

— Рух?

Ничего.

Но я знал: он слышал.

Я взял деревянную рукоять, которую вырезал накануне, и начал крепить кремень.

Нож должен получиться хорошим.

Она придёт смотреть завтра.

---

Глава 10. Ворон

---

Он пришёл на закате.

Я сидел у костра, доделывал нож. Кремень лёг в рукоять плотно, я обмотал его

сыромятным ремешком — Ласка принесла утром, бросила молча и убежала. Я даже

не спросил, откуда он у неё. Боялся, что ответ сделает больно.

Тени удлинились, лес на том берегу почернел, и река перестала блестеть — стала

тёмной, тяжёлой, как расплавленный свинец.

Я поднял голову.

Ворон стоял на границе света. Не в тени, но и не в круге — ровно на той черте, где

огонь перестаёт быть властью.

— Ты сделал жильё, — сказал он.

Я кивнул.

— Ты сделал нож.

Я показал.

Ворон смотрел долго. Потом шагнул в круг света, сел на землю напротив меня. Без

спроса, без объяснений. Просто сел, положил посох на колени.

— Девочка приходит к тебе, — сказал он.

— Ласка.

— Её мать не одобряет.

Я молчал.

— Но не запрещает. — Ворон усмехнулся в седые усы. — Женщины чувствуют то, что

мужчины не видят.

Я подбросил ветку в костёр.

— Что они видят?

Ворон посмотрел на меня. Глаза чёрные, без бликов.

— Ты не врёшь ей. Это редкость среди живых.

Я ждал.

Он молчал долго. Огонь трещал, стрелял искрами в темноту. Река шуршала галькой.

— Рух не умел врать, — наконец сказал Ворон. — Поэтому он боялся. Правда тяжела.

Её ноша гнёт спину.

— И ты учил его лгать?

Старик покачал головой.

— Я учил его молчать. Это не одно и то же.

Пауза.

— Он не понял разницы.

Я смотрел на Ворона. На его руки — узловатые, в тёмных пятнах, с длинными кривыми

пальцами. Шаманские руки. Руки, которые провожали мёртвых и встречали новых.

— Ты хотел, чтобы он стал тобой, — сказал я.

— Да.

— А он хотел быть собой.

Ворон поднял голову.

— Ты судишь меня, чужак.

— Нет. Я пытаюсь понять.

Он усмехнулся — горько, безрадостно.

— Понимание не прощает. Оно только объясняет.

Я молчал.

Ветер качнул пламя.

— Сорок зим, — сказал Ворон. — Сорок зим я говорил с духами. Провожал охотников.

Принимал роды. Хоронил детей. Я видел, как умирают от голода, от ран, от зверей, от

своей же руки. Я видел, как мать ест свою умершую дочь, потому что мясо не должно

пропадать. Я видел, как отец душит сына, потому что тот родился уродом и духи

отвернулись от племени.

Он говорил спокойно. Без надрыва, без жалости.

— Я делал это, чтобы жили другие. Я брал на себя их боль, их грехи, их мёртвых. И я

думал: когда придёт мой час, я передам это другому. Кто-то возьмёт ношу и понесёт

дальше.

Он посмотрел на меня.

— Я выбрал Руха. Его мать была сильной женщиной. Она видела духов, но боялась

их. Она родила сына и умерла — не от болезни, а от того, что духи забрали её силу. Я

думал, Рух унаследует её дар. Я думал, он станет мной.

Тишина.

— А он стал собой.

Ворон опустил голову.

— И я не простил ему этого.

Я смотрел на старика. На его сгорбленные плечи, на редкие седые волосы, на

ожерелье из зубов, которое гремело при каждом вздохе.

— Ты знал, что он уйдёт в степь, — сказал я.

— Знал.

— И не остановил.

— Не остановил.

— Потому что хотел, чтобы он умер?

Ворон поднял глаза.

— Потому что я устал, — сказал он. — Я нёс эту ношу сорок зим. А он не хотел её

брать. Я думал: пусть уходит. Пусть духи сами решают.

Он помолчал.

— Они решили. Послали тебя.

Я сидел и смотрел на свои руки. Чужие руки, молодые, с новым ножом в новой

рукояти.

— Я не шаман, — сказал я. — Я не слышу духов. Я просто человек, который умер в

своём мире и проснулся в чужом теле.

— Ты слышишь Руха, — сказал Ворон.

— Иногда.

— Значит, ты слышишь духов.

Я покачал головой.

— Это не дух. Это просто память. Обрывки, которые остались в теле.

Ворон смотрел на меня долго, пристально.

— Ты правда так думаешь? — тихо спросил он.

Я не ответил.

— Духи не живут в памяти, чужак. Память — это кости. Духи — это ветер, который

шевелит кости. Ты чувствуешь ветер. Значит, он есть.

Я молчал.

Ворон поднялся. Колени хрустнули, спина распрямилась медленно, с усилием.

— Я пришёл не судить тебя, — сказал он. — Я пришёл просить.

Я поднял голову.

— О чём?

Он смотрел на огонь.

— Рух не хотел быть мной. Может, ты захочешь.

— Я не шаман, — повторил я.

— Ты уже шаман. — Ворон усмехнулся. — Ты просто не знаешь об этом.

Он развернулся и шагнул во тьму.

— Ворон, — окликнул я.

Старик остановился.

— Зачем тебе преемник? Ты же сам сказал — устал.

Он не обернулся.

— Потому что без шамана племя умрёт. А я ещё не готов смотреть, как умирают дети.

Тьма взяла его.

Я остался у костра.

Нож лежал на коленях, тёплый от огня, острый, готовый к охоте.

Я смотрел на него и думал о том, что сказал Ворон.

Ты уже шаман. Ты просто не знаешь об этом.

— Я менеджер по закупкам, — сказал я в пустоту. — Я сорок лет учился заполнять

таблицы и не опаздывать на совещания. Я не умею лечить, не умею говорить с

мёртвыми, не умею предсказывать погоду по полёту птиц.

Тишина.

— И я не хочу этому учиться.

Внутри было пусто. Даже Рух молчал.

Я сидел у костра до глубокой ночи.

Смотрел на огонь, слушал реку и думал о том, что Ворон прав.

Усталость не выбирает.

---

Утром я проснулся от холода.

Костёр догорел, угли остыли, тело Руха дрожало мелкой дрожью. Я сел, растирая

плечи, и увидел, что у входа в шалаш кто-то сидит.

Ласка.

Она сжимала в руках узелок и смотрела на меня серьёзно, без улыбки.

— Ворон был у тебя ночью, — сказала она. Не спросила — утвердила.

Я кивнул.

— Он предлагал тебе стать шаманом?

Я помедлил.

— Да.

Она кивнула, как будто ждала этого.

— И ты отказался?

Я смотрел на неё.

— Откуда ты знаешь?

Ласка пожала плечами.

— Если бы согласился, ты бы не сидел тут замёрзший. Ты бы пошёл к нему учиться.

Я молчал.

Она развязала узелок. Внутри лежал кусок вяленого мяса и горсть каких-то корешков.

— Ешь, — сказала она. — Сегодня охотники идут за оленем. Тор сказал, ты пойдёшь с

ними.

Я замер.

— Тор? Сказал?

Ласка кивнула.

— Он не хочет тебя брать. Но Ворон сказал: «Пусть докажет». И Тор согласился.

Она посмотрела на меня.

— Ты пойдёшь?

Я взял мясо. Жёсткое, солёное, пахнет дымом и временем.

— Пойду.

Ласка улыбнулась — одними уголками губ.

— Я знала.

Она встала, отряхнула колени.

— Не умирай сегодня, — сказала она просто.

Я посмотрел на неё.

— Постараюсь.

Она убежала.

А я остался сидеть у остывшего костра, жевать вяленое мясо и думать о том, что

сегодня — первый настоящий день моей новой жизни.

Охота.

Проверка.

Или смерть.

Я сжал в руке новый нож.

— Рух, — сказал я. — Ты охотился на оленя?

Тишина.

— Научи.

Внутри дрогнуло.

Слабо, едва уловимо — как ветер в ветвях.

Но этого было достаточно.

---

Глава 11. Охота

---

Охотники вышли на заре.

Я стоял у края лагеря, сжимая в руке нож, и чувствовал себя манекеном в витрине

«Спортмастера». Экипировка есть. Оружие есть. Понимания, что с этим делать, — нет.

Тор прошёл мимо, даже не взглянув.

За ним двое — коренастый, с копьём, которого звали Лис, и молодой, почти

мальчишка, с натянутым луком через плечо. Я не запомнил его имени. Он смотрел на

меня с любопытством, без вражды.

Четвёртый остановился рядом.

— Я Кремль, — сказал он. — Будешь держаться за мной.

Я посмотрел на него. Выше Тора, шире в плечах, на левой руке — старый шрам от

запястья до локтя. Глубокий, рваный, заживший грубой белой полосой.

— Денис, — ответил я.

Кремль кивнул.

— Знаю.

Он развернулся и пошёл к лесу.

Я пошёл следом.

---

Лес встретил тишиной.

Не той, городской, фоновой, которую замечаешь, только когда выключаешь телевизор.

Здесь тишина была плотной, как вода. Каждый звук резал уши: хруст ветки под ногой, дыхание идущего впереди, далёкий крик птицы, похожий на скрип несмазанной двери.

Я старался ступать бесшумно. Тело помнило, как это делается, — я просто не мешал.

Кремль шёл быстро, уверенно, почти не глядя под ноги. Тор держался в стороне, правее, его копьё мелькало между стволами. Лис и молодой замыкали цепь.

Мы шли молча. Час. Два.

Я перестал чувствовать время.

Потом Кремль поднял руку.

Все замерли.

Я тоже замер, хотя не понимал, что случилось. Воздух был чист, птицы молчали, ветер

не шевелил ветки.

Кремль присел, провёл пальцами по земле.

— След, — сказал он тихо.

Я подошёл ближе.

На влажной глине отпечаталось копыто. Чёткое, глубокое, свежее.

— Самка, — сказал Кремль. — Молодая. Отбилась от стада.

Тор подошёл, навис над следом.

— Ведёшь?

Кремль кивнул.

— Туда. — Он указал в глубину леса.

Тор посмотрел на меня.

— Не отставай, чужак.

Я сжал нож.

— Не отстану.

---

Мы углубились в чащу.

Здесь деревья росли чаще, ветки цеплялись за одежду, земля пружинила под ногами

— мох, старые листья, гниль. Пахло сыростью и зверем.

Я чувствовал его раньше, чем увидел.

Запах. Тёплый, мускусный, живой. Он висел в воздухе, смешиваясь с хвоей и прелью.

Кремль замедлил шаг.

— Близко, — шепнул он.

Мы рассредоточились. Тор ушёл влево, Лис — вправо. Молодой лучник замер у

дерева, наложил стрелу на тетиву.

Кремль кивнул мне.

— Ты со мной.

Мы двинулись вперёд.

---

Я увидел её через минуту.

Она стояла в редколесье, у ручья, опустив голову к воде. Шея длинная, тонкая, шерсть

на боках взъерошена. Молодая. Испуганная. Одна.

Я смотрел на неё и вдруг остро, до боли, понял: она не враг. Она просто хочет пить.

— Бей, — шепнул Кремль.

Я не двинулся.

— Бей, — повторил он. — Сейчас уйдёт.

Олень поднял голову.

Наши взгляды встретились.

Чёрные влажные глаза, расширенные ноздри, уши, повёрнутые в мою сторону. Она не

видела во мне охотника. Она видела опасность.

Я поднял нож.

И не смог.

Рука не слушалась. Не тело — я сам. Я смотрел в глаза живому существу, которое

хочет жить, и не мог забрать у него это право.

Олень дёрнулся.

— Твою мать! — рявкнул Кремль.

Он метнул копьё.

Олень рванул в сторону — поздно. Копьё вошло в круп, глубоко, с мокрым чавкающим

звуком. Животное закричало.

Не человеческим голосом — тонко, отчаянно, как ребёнок.

Я стоял и смотрел.

Олень рванул в лес.

— Держи! — заорал Тор.

Лучник выпустил стрелу. Мимо.

Лис метнулся наперерез, взмахнул топором — но олень уже исчез в чаще, оставляя на

мху тёмные пятна крови.

Тор обернулся ко мне.

Лицо чёрное от ярости.

— Ты!

Он двинулся на меня.

— Ты что сделал, чужак?!

Я молчал.

— Ты отпустил её! — Тор схватил меня за грудь, рванул вверх. — Я знал! Я знал, что

ты принесёшь смерть! Мы остались без мяса из-за тебя!

— Тор, — сказал Кремль.

— Заткнись!

— Тор, — повторил Кремль. — Отпусти его.

Тор не отпустил.

— Он трус. Он смотрел зверю в глаза и не ударил. Трус!

— Я сказал — отпусти.

Голос Кремля стал низким, вязким, как смола.

Тор разжал пальцы.

Я опустился на землю.

Кремль подошёл ближе.

— Почему? — спросил он.

Я смотрел в мох.

— Я не охотник, — сказал я. — В моём мире мы не убиваем сами. Мы платим другим, чтобы они убивали за нас.

Кремль молчал.

— Я никогда не лишал жизни, — сказал я. — Ни зверя, ни человека. Я только заполнял

таблицы.

Пауза.

— Я не знал, что это так тяжело.

Кремль смотрел на меня долго.

Потом повернулся к Тору.

— Он не трус, — сказал он. — Трус бежит. А он стоял.

— Стоял, пока мясо уходило в лес! — Тор плюнул под ноги. — Мы не накормим племя

его честностью.

— Сегодня — нет, — согласился Кремль. — Но он остался жив. И научится.

Он посмотрел на меня.

— Ты пойдёшь с нами на следующую охоту.

Я поднял голову.

— Зачем?

— Затем, что ты должен понять: мы убиваем не потому, что злые. Мы убиваем, потому

что хотим жить. И наши дети хотят жить.

Он отвернулся.

— Пошли. До темноты надо вернуться.

Охотники двинулись в обратный путь.

Я остался сидеть на мху.

В руке всё ещё был нож. Кремень, рукоять, сыромятный ремешок. Ласка выбирала

этот камень, чтобы я выжил.

А я не смог ударить.

— Рух, — сказал я. — Ты бы смог?

Тишина.

— Ты убивал оленя?

Ничего.

— Или ты тоже смотрел ему в глаза и не мог?

Внутри было пусто.

Я поднялся и пошёл за охотниками.

---

В лагерь мы вернулись на закате.

Женщины ждали у костров. Увидев пустые руки, отвели взгляды. Дети перестали

смеяться.

Тор прошёл мимо, не глядя на меня.

Кремль сел у огня, взял миску с похлёбкой. Лис и молодой лучник разошлись по

шалашам.

Я стоял на краю лагеря и не знал, куда идти.

— Ты вернулся.

Ласка стояла за моей спиной.

Я обернулся.

— Вернулся.

— А олень?

— Ушёл.

Она кивнула.

— Тор кричал на тебя?

— Кричал.

— Ты ударишь в следующий раз?

Я посмотрел на нож.

— Не знаю.

Ласка подошла ближе.

— Моему отцу было страшно, — тихо сказала она. — Мама говорила: он трясся перед

каждой охотой. А потом шёл и убивал. Потому что мы ждали.

Она посмотрела на меня.

— Я подожду.

И ушла.

Я остался стоять у костра.

Вокруг кипела жизнь племени. Обычная, будничная, равнодушная. Охотники не

принесли мяса. Значит, сегодня все будут есть похлёбку без жира.

Моя вина.

Я развернулся и пошёл к реке.

---

Я сидел у шалаша и смотрел на воду.

Нож лежал на коленях. Хороший нож. Острый.

Я взял его в руку, провёл пальцем по лезвию. Кремень резал кожу — тонкая, белая

полоска, потом красная.

Я смотрел на кровь и думал: оленю было больнее.

— Ты не поэтому не ударил.

Голос был тихий, хриплый, как будто им долго не пользовались.

Я замер.

— Ты боялся не убить. Ты боялся, что понравится.

Я медленно повернул голову.

Никого.

— Рух? — спросил я.

Тишина.

Потом — снова.

— Я тоже не смог. В первый раз.

Внутри дрогнуло. Не тепло — узнавание.

— Я смотрел на зайца, — сказал голос. — Маленький, серый, сидел в силке. Я должен

был добить. А я развязал силок и отпустил.

Пауза.

— Он убежал хромой. Всё равно умер. Я просто продлил ему боль.

Я сжал нож.

— Ты здесь.

— Я всегда здесь.

— Почему ты молчал?

Долгое молчание.

— Боялся, что ты уйдёшь. Оставишь тело. А я снова умру.

Я смотрел в темноту.

— Я не уйду, — сказал я. — Мне некуда идти.

Голос ответил не сразу.

— Знаю. Поэтому и заговорил.

Река шуршала галькой.

Мы сидели в одном теле, два мёртвых человека, и смотрели на воду.

— В следующий раз, — сказал Рух. — Я помогу.

Я кивнул.

— Хорошо.

Внутри разлилось тепло.

Слабое, едва ощутимое — как первый огонь в сухом мху.

---

Глава 12. Снег

---

Первый снег выпал на сороковой день.

Я проснулся от холода — не того, привычного, утреннего, от которого ёжишься в

шкурах и жмёшься к остывшим углям. Другого. Острого, белого, пахнущего чем-то

новым.

Я откинул полог.

Лес стоял белый.

Не припорошенный, не тронутый инеем — заваленный, тяжёлый, молчаливый. Ветви

гнулись под мокрой тяжестью, трава исчезла, река почернела и сузилась, будто

втянула голову в плечи.

Я смотрел на это и не узнавал мир.

Сорок дней.

Сорок дней я прожил в этом теле, в этом лесу, у этой реки. Научился разводить огонь с

трёх ударов. Научился ставить силки. Научился разделывать рыбу — и не блевать от

запаха внутренностей.

Научился ждать.

Сорок дней я не видел Руха. Он ушёл внутрь, в ту чёрную воду, откуда приходил

только раз. Я звал его — молча, мысленно, иногда вслух, когда никто не слышал. Он

не отвечал.

Но я знал: он здесь.

Как знал, что снег — это не просто вода, замёрзшая в небе. Это граница.

Зима пришла.

---

Ласка ждала у костра.

За сорок дней она стала моей тенью. Приходила на рассвете, приносила еду —

вяленое мясо, коренья, иногда рыбу. Я перестал спрашивать, откуда она это берёт.

Она перестала объяснять.

— Ты замёрз? — спросила она, глядя, как я разминаю пальцы у огня.

— Замёрз.

— Надо шить новую шкуру. Твоя старая — дырявая.

Я посмотрел на свой плащ. Клочок шкуры, который мне бросили в первый день, действительно превратился в решето. Я штопал его сухожилиями три раза. Он не грел.

— Я не умею шить, — сказал я.

Ласка вздохнула — тяжело, как уставшая мать.

— Я знаю. Поэтому принесла иглу.

Она протянула руку.

На ладони лежала тонкая костяная игла и жила — длинная, ровная, высушенная.

Я смотрел на неё.

— Где ты взяла?

— Сплела. — Она пожала плечами. — Мама учила. Бери.

Я взял.

Ласка кивнула и начала объяснять, как подшивать край, чтобы шов держал тепло.

Я слушал и смотрел, как снег падает в реку.

---

К вечеру я дошил плащ.

Криво, грубо, стежки разного размера, край всё равно топорщился. Но шкура больше

не висела лохмотьями. Я накинул её на плечи — стало теплее.

Ласка ушла на закате. В лагере ждали к ужину.

Я сидел у костра, смотрел на снег и думал о том, что зима здесь длится долго. Четыре, пять, может, шесть месяцев. Люди не охотятся в глубокий снег — зверь уходит, следы

заметает, мясо кончается.

Я спросил у Кремля неделю назад: «Как выживаете?»

Он ответил: «Терпим».

Просто. Без надрыва.

Терпим.

Я сжал в пальцах нож.

— Рух, — сказал я. — Ты помнишь прошлую зиму?

Тишина.

— Холодно было?

Ничего.

Я вздохнул, подбросил ветку в костёр.

И вдруг — тепло.

Не снаружи — внутри.

Он сидит у костра. Маленький, лет семь. Мать рядом — усталая, худая, но улыбается.

Она протягивает ему кусок лепёшки, пресной, с горечью дикого лука.

— Ешь, — говорит она. — Завтра будет ещё.

Он ест. Медленно, смакуя каждый крошку.

За тонкой стеной шалаша воет ветер. Снег заметает вход, но здесь, у огня, тепло.

— Мама, а весна придёт?

— Всегда приходит.

— А если нет?

Она смотрит на огонь.

— Значит, мы станем духами. И будем ждать весну там.

Я открыл глаза.

Внутри было мокро.

Я провёл рукой по лицу — пальцы стали влажными.

— Спасибо, — сказал я. — За память.

Рух молчал.

Но костёр горел ровнее, чем минуту назад.

---

Ночью мне приснился сон.

Я стоял посреди белого поля. Ни деревьев, ни реки, ни лагеря — только снег и небо, одинаково серые, сливающиеся на горизонте.

Я был один.

Нет, не один.

В десяти шагах стоял волк.

Крупный, поджарый, с жёлтыми глазами. Шерсть на загривке вздыблена, хвост опущен

— не нападает, но и не уходит.

Я смотрел на него.

Он смотрел на меня.

— Ты умрёшь, — сказал волк.

Не голосом — мыслью, тяжёлой, как мокрый снег.

— Все умирают, — ответил я.

— Ты умрёшь скоро. И не один.

Я ждал.

Волк шагнул ближе.

— В лесу есть стая. Она идёт к вашему лагерю. Голод ведёт её.

— Откуда ты знаешь?

— Я тоже волк.

Пауза.

— И я тоже голоден.

Я проснулся.

Костёр догорел до углей, снег шёл стеной, залепляя вход в шалаш.

Я сидел, сжимая нож, и смотрел в темноту.

Рух внутри молчал.

Но я знал: он тоже слышал.

---

Наутро я пошёл к Ворону.

Старик сидел у своего костра, закутавшись в тяжёлую шкуру. Перед ним лежали кости

— чьи-то позвонки, мелкие, похожие на рыбьи. Он перебирал их, не глядя.

— Ты пришёл, — сказал он, не поднимая головы.

— Мне приснился сон.

— Сны всегда приходят к тем, кто готов слушать.

Я сел напротив.

— Волк говорил со мной. Сказал, что стая идёт к лагерю.

Ворон поднял голову.

— Волк?

— Да.

Он смотрел на меня долго. Потом отложил кости.

— Ты видел его глаза?

— Жёлтые.

— Шерсть? Цвет?

— Серый. С тёмной полосой на спине.

Ворон кивнул.

— Это не просто волк. Это дух.

Я молчал.

— Он пришёл предупредить тебя. Значит, ты ему нужен.

— Зачем?

Ворон усмехнулся.

— Волки не объясняют. Они приходят и берут.

Он помолчал.

— Готовься, чужак. Скоро в лагере будет мясо. Или много мяса — или много мёртвых.

Я сжал нож.

— Я не охотник.

— Ты уже охотник. — Ворон посмотрел мне в глаза. — Ты просто ещё не убивал.

Я вышел из шалаша.

Снег всё шёл.

---

Глава 13. Охота на волков

---

Тор собирал охотников на рассвете.

Я стоял в стороне, сжимая нож, и смотрел, как мужчины подходят к костру. Кремль —

широкий, спокойный, с тяжёлым копьём в руке. Лис — коренастый, цепкий, с топором

на поясе. Молодой лучник, чьё имя я наконец запомнил — Шорох. Ещё двое, которых я

знал только в лицо.

Семь человек.

Против стаи.

Ворон сидел у огня, перебирал кости и молчал. Женщины жались к шалашам, дети не

плакали — замерли, прижавшись к матерям.

Ласка стояла рядом со мной.

— Ты идёшь? — спросила она тихо.

— Иду.

— Убьёшь?

Я посмотрел на неё.

— Не знаю.

Она кивнула, как будто этого ответа и ждала.

— Тогда просто вернись.

Она развернулась и побежала к своему шалашу.

Я смотрел ей вслед и думал о том, что в моём мире дети в её возрасте боятся

темноты. А здесь они боятся, что ты не вернёшься.

— Чужак! — рявкнул Тор.

Я обернулся.

Он стоял у костра, сжимая копьё.

— Идёшь?

Я подошёл.

Тор смотрел на меня с тем же выражением, что и всегда — смесь презрения и злости.

Но сегодня добавилось что-то ещё. Усталость?

— Держись рядом с Кремлём, — сказал он. — Не лезь вперёд. Не мешай.

— Я понял.

Он хмыкнул, развернулся и пошёл к лесу.

Охотники двинулись за ним.

Я — за ними.

---

Снег скрипел под ногами.

Лес изменился. Белый, глухой, чужой. Деревья стояли голые, ветки обледенели, свет

пробивался сквозь тучи серый, плоский, без теней.

Мы шли молча.

Кремль держался рядом. Иногда он останавливался, рассматривал следы — волчьи, крупные, глубоко вдавленные в снег. Потом кивал и шёл дальше.

Я спросил шёпотом:

— Сколько их?

Он подумал.

— Шесть. Может, семь. Одна самка, щенные, голодные.

— Щенные — это с щенками?

Он кивнул.

— Скоро родят. Им нужно мясо. Много.

Я сжал нож.

— Они нападут на лагерь?

— Если не убьём их первыми — да.

Мы двинулись дальше.

---

Следы привели к оврагу.

Глубокий, заваленный снегом, с крутыми склонами. Внизу темнели кусты — голые, переплетённые, похожие на кости.

Тор поднял руку.

Все замерли.

— Там, — сказал он тихо.

Я всмотрелся.

И увидел.

Они лежали в кустах. Серые тени на белом снегу, почти неразличимые. Шесть. Нет, семь. Одна крупная, матёрая, с тёмной полосой на спине — та самая, из сна.

Остальные мельче, поджарые, с жёлтыми глазами, которые горели в сумраке, как угли.

Стая отдыхала.

Но не спала.

Волчица подняла голову.

Посмотрела прямо на нас.

— Приняли, — выдохнул Кремль. — Держись.

Стая взорвалась движением.

---

Я не успел испугаться.

Тело сработало само.

Первый волк рванул к Тору — тот встретил его копьём, резко, жёстко, в грудь. Зверь

захрипел, упал, забился в снегу.

Второй — на Лиса. Топор взлетел, опустился, снег стал красным.

Третий — на меня.

Я видел его глаза. Жёлтые, без зрачков, горящие. Пасть открыта, клыки белые, слюна

летит на снег.

Я поднял нож.

И тело ушло в сторону.

Само.

Волк пролетел мимо, пропахал снег грудью, развернулся.

Я стоял, сжимая нож, и чувствовал, как внутри кто-то дышит.

Не бойся.

Рух.

Я здесь. Я помогу.

Волк прыгнул снова.

Я не думал.

Я просто ушёл с линии атаки, присел, ударил.

Нож вошёл в бок — глубоко, мягко, как в тёплое масло. Зверь взвизгнул, дёрнулся, попытался вырваться. Я нажал сильнее.

Кровь хлынула на руку.

Горячая. Липкая. Чужая.

Волк затих.

Я стоял над ним, тяжело дыша, и смотрел на свою ладонь.

Красное на белом.

Рух внутри молчал. Но я чувствовал его — не словами, спиной, затылком. Он был

доволен.

— Чужак!

Я обернулся.

Кремль стоял в трёх шагах, сжимая окровавленное копьё. Рядом с ним — два мёртвых

волка.

— Ещё! — крикнул он.

Я рванул в гущу боя.

---

Это длилось вечность.

Или минуту.

Я не считал.

Я просто двигался — туда, где жёлтые глаза, где клыки, где хрип и вой. Нож входил и

выходил, входил и выходил. Рух вёл моё тело, а я просто смотрел изнутри, как смотрит

пассажир на дорогу за стеклом.

Потом всё кончилось.

Я стоял на коленях в снегу.

Вокруг — семь волчьих туш.

Охотники — все семеро — тяжело дышали, опирались на оружие, смотрели друг на

друга.

Тор подошёл ко мне.

Я поднял голову, готовый к удару.

Он протянул руку.

— Ты убил двух, — сказал он. — Я видел.

Я посмотрел на его ладонь.

Грязную, в крови, с глубокими шрамами на пальцах.

Я взял её.

Тор рывком поднял меня на ноги.

— Ты охотник, чужак, — сказал он. — Теперь ты охотник.

Он хлопнул меня по плечу и пошёл к тушам.

Я остался стоять.

Снег падал на лицо, таял на губах.

Внутри было пусто.

И тепло.

---

В лагерь мы вернулись на закате.

Женщины выбежали навстречу, закричали, заплакали. Дети прыгали вокруг, тыкали

пальцами в волчьи шкуры, которые мы несли на плечах.

Ласка стояла у своего шалаша.

Я подошёл к ней.

— Ты вернулся, — сказала она.

— Вернулся.

— Убил?

— Двух.

Она кивнула.

— Я знала.

Она развернулась и побежала к матери.

Я смотрел ей вслед и думал о том, что в моём мире восемь лет — это первый класс, уроки, мультики и мамин плов по выходным.

А здесь — это умение ждать.

И верить, что вернутся.

---

Вечером у большого костра было мясо.

Много мяса.

Волчатина жёсткая, жилистая, с привкусом дичи и страха. Но жирная. Сытая.

Я сидел в кругу охотников, ел, слушал их разговоры. Тор смеялся — впервые за сорок

дней. Кремль хлопал меня по плечу. Шорох показывал, как стрела вошла в волчий

глаз.

Я был своим.

Ворон сидел в стороне, смотрел на меня.

Я поймал его взгляд.

Он кивнул.

Один раз. Медленно.

Я кивнул в ответ.

Ночью я лежал в своём шалаше и смотрел на угли.

Внутри было тихо.

— Рух, — сказал я.

Ничего.

— Спасибо.

Тепло. Слабое, едва ощутимое, как дыхание.

— Мы теперь охотники, — сказал я.

Тишина.

Но я знал: он улыбается.

---

Глава 14. Инновации

---

Зима выдалась долгой.

После волчьей охоты прошло две луны. Снег всё падал и падал, заваливая шалаши по

самую крышу. Река замёрзла окончательно — теперь мы ходили по льду, как по

дороге. Воздух стал таким холодным, что при дыхании замерзали ресницы.

Я сидел в своём шалаше, закутавшись в две шкуры, и смотрел на костёр.

Огонь горел ровно, но дым ел глаза. Всё дырявое — моя конструкция, моя жизнь, мои

планы. Я чинил стены каждый день, но щели находили новые места.

В голове крутилась одна мысль:

В этом мире живут так сорок тысяч лет. И никто не додумался сделать трубу?

Я посмотрел наверх. В центре шалаша было отверстие для дыма. Через него же

сыпался снег. И дождь. И холод.

— Идиоты, — сказал я вслух.

Тишина.

Рух внутри, кажется, удивился.

— В хорошем смысле, — поправился я. — Вы просто не знаете, что можно иначе.

Я откинул шкуру и выполз наружу.

---

Я нашёл глину на берегу.

Там, где река делала поворот, был обрыв — жёлто-серая глина, мёрзлая, твёрдая как

камень. Я долбил её ножом, откалывал куски, тащил к шалашу.

Ласка прибежала на шум.

— Ты что делаешь?

— Лепилку, — ответил я.

Она наклонила голову.

— Чего?

— Лепилку. Ты не знаешь такого слова. Я только что придумал.

Она села на корточки и стала смотреть.

Я смешал глину с водой, размял, скатал в длинную колбаску. Потом начал укладывать

её кольцом, наращивая стенку.

— Это горшок, — объяснил я. — В нём можно варить еду.

— У нас есть горшки, — сказала Ласка. — Вон, у мамы.

Я посмотрел на её мамин горшок. Обожжённая глина, кривые стенки, трещины.

— У вас горшки просто обожжённые, — сказал я. — А я сделаю обожжённые в

правильном огне. И они не будут трескаться.

— В правильном огне?

— В печи.

Ласка задумалась.

— Что такое печь?

Я вздохнул.

— Садись, долго рассказывать.

---

Первый горшок лопнул на третьи сутки.

Я поставил его сушиться у костра, забыл перевернуть, и он треснул ровно посередине.

— Дурак, — сказал я себе.

Ласка хихикнула.

— Ты разговариваешь сам с собой.

— Я разговариваю с тем, кто внутри.

Она посмотрела серьёзно.

— С Рухом?

Я кивнул.

— Он помогает?

— Иногда.

— А сейчас?

— Сейчас молчит. Наверное, смеётся.

Ласка улыбнулась.

— Я тоже смеюсь.

Я швырнул в неё комком глины. Она увернулась и убежала.

Второй горшок я сушил три дня. Переворачивал каждые четыре часа. Потом сложил

костёр особым способом — камни вокруг, угли сверху, горшок внутри.

— Огонь должен быть ровным, — объяснял я Ласке, которая сидела рядом неотрывно.

— Если слишком жарко — лопнет. Если холодно — не обожжётся.

— Откуда ты знаешь?

— Читал.

— Чего?

— Ну... — я задумался. — У нас в мире есть камни с буквами. Там написано, как

делать вещи.

Ласка округлила глаза.

— Камни говорят?

— Вроде того.

Она замолчала, переваривая.

Потом спросила:

— А камни про нас знают?

— Про вас?

— Про людей. Которые тут живут.

Я посмотрел на неё.

— Нет, — сказал я мягко. — Камни знают только то, что мы в них записали. А мы про

вас не знали.

— Почему?

— Потому что вы были далеко. И давно.

Ласка кивнула, как будто поняла.

— А теперь ты здесь. И расскажешь камням про нас?

Я улыбнулся.

— Расскажу. Если вернусь.

— Вернёшься, — уверенно сказала она. — Ты хитрый.

Горшок удался.

На четвёртый день я вытащил его из остывшего костра — твёрдый, звонкий, с

ровными стенками. Я постучал по нему ногтем — звук был чистый, без трещин.

— Получилось, — сказал я.

Ласка захлопала в ладоши.

— Готовь!

Я налил воды, бросил куски мяса, коренья. Поставил в угли.

Через час у нас была первая настоящая похлёбка — горячая, наваристая, без золы и

песка.

Ласка ела и мычала от удовольствия.

— Вкусно? — спросил я.

— Угу.

— Это называется «суп».

— Суп, — повторила она. — Хорошее слово.

Я смотрел на неё и думал, что горшок — это мелочь. Самая маленькая инновация из

всех возможных.

Но для неё — чудо.

---

Через неделю я сделал второй горшок. Для Ласкиной матери.

Женщина смотрела на него, не веря глазам. Провела пальцем по гладкой стенке, заглянула внутрь, постучала.

— Как? — спросила она.

— Глина и огонь, — ответил я. — Только огонь должен быть ровным.

Она кивнула, прижала горшок к груди и унесла в шалаш.

Вечером Тор подошёл ко мне.

— Ты делаешь горшки, — сказал он.

Не спросил — утвердил.

— Делаю.

— Женщины говорят, они не трескаются.

— Почти не трескаются.

Тор помолчал.

— Научишь?

Я посмотрел на него. Впервые за всё время в его глазах не было вражды. Только

вопрос.

— Научу, — сказал я. — Если покажешь, как правильно свежевать оленя.

Он усмехнулся.

— Договорились.

---

Следующим был нож.

Не просто кремень, обмотанный ремнём, а настоящая рукоять. Я нашёл подходящую

ветку, высушил её у костра, вырезал углубление, вставил лезвие. Закрепил берёстой и

жилой.

— Держи, — сказал я Ласке.

Она взяла нож, повертела в руках.

— Мне?

— Тебе. За то, что кормишь меня всё это время.

Она посмотрела на меня серьёзно.

— Я не за еду ношу.

— А зачем?

Она пожала плечами.

— Ты разговариваешь со мной. Как с человеком. А не как с ребёнком.

Я молчал.

— Мама говорит, я взрослая. А все вокруг видят только, что я маленькая. А ты видишь, что я есть.

Она спрятала нож за пазуху и убежала.

Я сидел у костра и думал о том, что в моём мире детей редко благодарят за то, что они

просто есть.

---

К середине зимы у меня было три горшка, две миски, новая рукоять для ножа и зачатки

системы отопления.

Система называлась «камин».

Я разобрал часть стены шалаша, сложил камни в виде очага с тягой, вывел глиняную

трубу наружу. Дым перестал есть глаза. Тепло оставалось внутри.

Кремль пришёл посмотреть.

— Хитро, — сказал он. — Откуда знаешь?

— В моём мире так греются.

— У вас там тепло?

Я вспомнил свою квартиру. Батареи, центральное отопление, тёплый пол в ванной.

— Тепло, — сказал я. — Иногда даже слишком.

Кремль покачал головой.

— Странный мир.

— Странный, — согласился я.

Он посидел, посмотрел на огонь.

— Сделаешь такой же в моём шалаше?

— Сделаю.

Он кивнул и ушёл.

Я смотрел на него и думал, что инновации — это не только горшки и ножи.

Это доверие.

---

Ворон пришёл через день.

Старик долго сидел у моего очага, грел руки, молчал.

Потом сказал:

— Ты меняешь наш мир.

— Немного.

— Немного — это много. Огонь в доме — это много. Горшки, которые не трескаются, —

это много.

Я молчал.

— Духи смотрят на тебя, — сказал Ворон. — И не знают, радоваться или бояться.

— А ты?

Он посмотрел на меня.

— Я слишком стар, чтобы бояться. И слишком стар, чтобы радоваться. Я просто

смотрю.

Он встал.

— Но ты, чужак... ты не остановишься, да?

Я подумал.

— Наверное, нет.

Ворон кивнул.

— Тогда научи меня делать трубу. В моём шалаше дым ел глаза сорок зим.

Я улыбнулся.

— Садись. Я покажу.

---

К весне в лагере не осталось шалаша без глиняной трубы.

Женщины лепили горшки, мужчины носили глину, дети собирали камни для очагов. Тор

больше не смотрел волком. Кремль звал меня на охоту.

Ласка выросла на полголовы и научилась делать миски сама.

Я сидел у реки, смотрел, как тает лёд, и думал о том, что инновации — это просто.

Нужно только знать, что можно иначе.

— Рух, — сказал я. — Ты видишь?

Тепло внутри.

— Мы строим новый мир.

Тишина.

Но я знал: он видит.

---

Глава 15. Чужие

---

Весна пришла стремительно.

За три дня снег осел, сбежал мутными ручьями в реку, обнажил чёрную мокрую землю.

Лес зазеленел — сначала робко, почками, а потом вдруг, за одну тёплую ночь, выбросил листья.

Племя ожило.

Охотники точили копья, женщины сушили шкуры, дети носились по лагерю с визгом.

Скоро — большая охота. Мамонты идут на север, бизоны пасутся у дальних холмов.

Мясо, жир, шкуры, кости — жизнь на полгода вперёд.

Я сидел у своего шалаша и чинил силкИ. Руки делали своё дело, а мысли были

далеко.

Ласка прибежала запыхавшаяся.

— Там люди! — выпалила она.

Я поднял голову.

— Где?

— У реки. Чужие. Тор их встретил.

Я встал.

— Ворон знает?

— Уже идёт.

Я отложил силок и пошёл к лагерю.

---

Они стояли у большого костра.

Четверо.

Высокие, в лёгких весенних шкурах, с луками и копьями. Лица тёмные, обветренные, глаза цепкие. Старший — с сединой в волосах и глубоким шрамом через всю щёку —

говорил с Тором.

Я остановился в стороне.

Ворон подошёл и встал рядом.

— Кто это? — спросил я тихо.

— Люди с юга. Идут за мамонтом.

— Они враги?

Ворон покачал головой.

— Ни друзья, ни враги. Чужие. Проходят мимо, просят ночлега.

— Дашь?

— Тор решает.

Мы смотрели.

Старший чужаков говорил ровно, спокойно, без подобострастия. Тор слушал, хмурился, но не перебивал.

Потом кивнул.

Чужаки сели у костра.

Женщины принесли еду.

---

Вечером я сидел в кругу охотников и смотрел на гостей.

Их было четверо. Старший — Когтей, как его называли. Молодой — Резвый, с

быстрыми глазами и луком, который он не выпускал из рук даже у костра. Двое других

— братья, молчаливые, похожие друг на друга, как две капли воды.

— Хорошая у вас река, — сказал Когтей. — Рыбная.

Тор кивнул.

— Бобры есть?

— Есть.

— Шкур много?

— Хватает.

Когтей усмехнулся.

— Мы не воюем. Мы идём за мясом. Мамонт ушёл на север рано, мы не успели.

— Значит, опоздали, — сказал Тор жёстко.

— Не опоздали. Просто идём дальше. Разрешите пройти по вашей земле.

Тор молчал.

Ворон сидел в стороне и смотрел на огонь.

Я чувствовал, как внутри поднимается напряжение. Не моё — Руха. Он боялся чужих.

— Тихо, — шепнул я.

— Чужак, — вдруг сказал Когтей.

Я поднял голову.

Он смотрел прямо на меня.

— Ты не отсюда.

Я замер.

— Как ты понял?

Когтей усмехнулся.

— У тебя глаза другие. И руки. Ты не охотник.

— Я охотник, — сказал я. — Убил двух волков зимой.

Когтей склонил голову.

— Может быть. Но раньше ты не убивал.

Я молчал.

— Откуда ты?

— Издалека.

— Дальше юга?

— Дальше.

Он смотрел на меня долго. Потом кивнул, как будто что-то решил.

— Хорошо. Чужие понимают чужих.

Он отвернулся к костру.

А я сидел и чувствовал, как Рух внутри дрожит.

— Чего ты боишься? — спросил я мысленно.

Ответ пришёл не словами — образами.

Кровь. Крики. Сгоревшие шалаши. Женщины, которых уводят.

Я сжал кулаки.

— Это они?

Ничего.

Но я понял.

---

Ночью я не спал.

Лежал в шалаше, сжимал нож и слушал. Река шумела, лес молчал, где-то кричала

ночная птица.

Рух не успокаивался.

Они убивали, — пришло наконец. — Мою мать не болезнь убила. Они.

Я замер.

— Расскажи.

Тишина.

Потом — медленно, обрывками, как сквозь туман — память.

Ей было двадцать пять. Отец погиб на охоте, она жила одна с ребёнком. Пришли

чужие. С юга. Им нужны были женщины. Она спрятала меня в яме, прикрыла шкурами.

Я сидел и слушал, как она кричит.

Потом они ушли. А она осталась. Жила ещё три луны, но внутри уже была мёртвая.

Я закрыл глаза.

— Тот, кто это сделал, здесь?

Не знаю. Лица не помню. Только руки.

Я сжал нож.

— Если узнаешь — скажи.

Убьёшь?

Я помолчал.

— Посмотрим.

---

Утром я вышел к костру.

Чужаки уже проснулись. Когтей сидел у огня, пил похлёбку. Молодой Резвый точил

стрелу. Братья молча собирали вещи.

— Уходите? — спросил я.

— Идём дальше, — ответил Когтей. — Мамонт ждёт.

Я сел напротив.

— Откуда вы?

— С юга. Там степь. Трава по пояс. Много бизонов.

— А люди?

Когтей посмотрел на меня.

— Люди есть везде. Хорошие и плохие.

— Ты хороший?

Он усмехнулся.

— Я живой.

Я кивнул.

Молодой Резвый вдруг поднял голову.

— А у тебя нож хороший. Дай посмотреть?

Я протянул.

Он взял, повертел, провёл пальцем по лезвию.

— Кремень. Но рукоять не наша. Сам делал?

— Сам.

— Научишь?

— В другой раз.

Он вернул нож.

— Жаль. Я бы остался.

Когтей хлопнул его по плечу.

— Идём.

Чужаки поднялись, забрали вещи, двинулись к лесу.

Я смотрел им вслед.

Рух внутри молчал.

— Не они? — спросил я.

Не знаю.

— Но могли быть.

Все могли быть.

Я вздохнул.

— Жить с этим тяжело.

Привык.

Я покачал головой.

— Не надо привыкать. Надо помнить.

Тишина.

Потом — слабое тепло.

Спасибо.

---

Ласка подошла, когда чужаки скрылись в лесу.

— Ты злой? — спросила она.

— Нет. Просто думаю.

— О чём?

— О том, что люди бывают разными.

Она кивнула.

— Мама говорит, чужих бояться надо. Но не всех.

— А каких не надо?

Она задумалась.

— Которые не трогают детей. И которые разговаривают.

Я улыбнулся.

— Я разговариваю?

— Ты много разговариваешь. Иногда даже сам с собой.

— Это я с Рухом.

— Он тоже человек?

— Был.

— А теперь?

Я посмотрел на неё.

— Теперь — часть меня.

Ласка подумала.

— Хорошая часть?

— Хорошая.

Она улыбнулась и убежала.

Я остался у костра.

Рух внутри дышал ровно, спокойно.

— Мы справимся, — сказал я. — И с чужими, и с памятью.

Тепло.

Я взял нож и пошёл проверять силки.

---

Глава 16. Мысли о будущем

---

Чужие ушли, а мысли остались.

Я сидел у костра, смотрел на огонь и не мог отделаться от одного вопроса: почему они

живут так, как жили тысячу лет назад?

Нет, я понимал. Каменный век. Нет письменности, нет передачи знаний, кроме устной.

Каждое поколение изобретает велосипед заново. Но теперь здесь есть я.

Я — ходячая энциклопедия выживания.

Правда, энциклопедия с пробелами. Я не умею плавить металл, не знаю, как делать

порох, и понятия не имею, где искать руду. Но я знаю простые вещи. Те, что могут

сделать жизнь легче.

Рух внутри шевельнулся.

О чём думаешь?

— О будущем, — ответил я вслух.

Ласка, которая сидела рядом и строгала палочку, подняла голову.

— С кем говоришь?

— С Рухом.

Она кивнула и вернулась к палочке. Её уже не удивляло, что я разговариваю с

мёртвым мальчиком.

— Рух спрашивает, о чём я думаю.

— И о чём?

Я посмотрел на лагерь. Шалаши из шкур, дым из труб, женщины у костров, дети в

грязи.

— О том, как сделать здесь лучше.

Ласка отложила палочку.

— Лучше — это как?

— Чтобы меньше болели. Чтобы еды было больше. Чтобы дети не мёрзли зимой.

Она задумалась.

— Это возможно?

— Не знаю. Но попробовать можно.

---

Я начал с малого.

Наутро я пошёл к женщинам, которые сидели у костра и скребли шкуры. Работа была

медленная, тяжёлая — острым камнем счищали жир, потом мяли, потом сушили.

Я сел рядом.

— Можно посмотреть?

Женщина — мать Ласки, Ивга — кивнула.

Я смотрел, как она работает. Камень в руке, короткие движения, жир летит в стороны.

— А если сделать скребок по-другому? — спросил я.

Она подняла брови.

— Как?

Я взял плоский камень, показал.

— Заточить край не прямо, а чуть вогнуто. Чтобы повторял форму шкуры. И рукоять

длиннее — двумя руками работать.

Ивга смотрела с сомнением.

— Ты делал так раньше?

— Нет. Но видел на картинках.

— На чём?

— Это долго объяснять. Давай попробуем?

Она пожала плечами.

Я взял кремень и начал точить.

---

Через три часа у меня был скребок.

Не идеальный, кривоватый, но с вогнутым лезвием и длинной деревянной рукоятью.

— Держи, — сказал я Ивге.

Она взяла, провела по шкуре.

Глаза расширились.

Жир сходил быстрее. Ровнее. Без лишних движений.

— Как? — спросила она.

— Физика, — ответил я.

Она не поняла, но кивнула.

Вечером у моего шалаша стояли три женщины. Просили такие же.

---

Потом была рыба.

Я смотрел, как охотники ловят её руками в мелкой воде. Трудоёмко, глупо, мало.

— А сети? — спросил я.

Тор нахмурился.

— Сети?

— Плести из жил. Или из тонких полосок кожи. Опускать в воду — и рыба сама

запутывается.

Он смотрел на меня как на сумасшедшего.

— Рыба не дура, чтобы сама запутываться.

— Запутывается. У нас так делают.

— Где у вас?

— Далеко.

Тор покачал головой, но Кремль заинтересовался.

— Покажи.

Я показал.

Три дня мы плели сеть из тонких жил. Женщины помогали — у них пальцы тоньше.

Ласка принесла самую длинную жилу, какую нашла.

На четвёртый день мы опустили сеть в реку.

Через час в ней билось десять рыб.

Тор стоял и молчал.

Потом сказал:

— Ты колдун?

— Нет. Просто знаю, как ловить рыбу.

Он долго смотрел на сеть. Потом на меня.

— Научишь других?

— Научу.

Он кивнул и ушёл.

Кремль хлопнул меня по плечу.

— Хорошая штука.

Я улыбнулся.

---

Следующим было хранение.

Я смотрел, как женщины вялят мясо на солнце. Мухи, грязь, птицы клюют. Мясо

портится быстро.

— А коптить? — спросил я.

Ивга устало вздохнула.

— Что ещё?

— Дымом. Мясо висит над дымом, сохнет, не портится долго.

— Мы так делаем иногда.

— Иногда мало. Надо делать всегда. И хранить в ямах.

— В ямах?

— Выкопать яму, обложить камнями, положить мясо, сверху шкуры, сверху земля. Так

можно хранить до следующей зимы.

Ивга посмотрела на меня с подозрением.

— Откуда знаешь?

— Книжки читал.

Она не поняла, но согласилась попробовать.

Через неделю у лагеря была первая коптильня — шалаш из жердей, обтянутый

шкурами, с дымным костром внутри. Мясо висело на перекладинах, синеватый дым

окутывал его со всех сторон.

Ивга попробовала кусок через три дня.

— Долго хранится, — сказала она. — Месяцы.

Я кивнул.

— Теперь не пропадём зимой.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты странный, чужак. Но полезный.

Я улыбнулся.

---

Ворон наблюдал за мной всё это время.

Он приходил, садился в стороне, смотрел. Не мешал, не советовал. Просто смотрел.

Однажды вечером он заговорил.

— Ты меняешь наш мир слишком быстро.

— Быстро — это хорошо?

— Для кого как.

Он помолчал.

— Люди боятся перемен. Боятся, что духи отвернутся.

— А духи?

Ворон усмехнулся.

— Духи смотрят. Им интересно.

Я кивнул.

— Я не хочу ломать ваш мир. Я просто хочу, чтобы дети не умирали зимой.

— Дети умирают всегда.

— Меньше.

Ворон смотрел на меня долго.

— Ты правда веришь, что можно сделать меньше?

— Да.

Он покачал головой.

— Странный ты человек, чужак. Веришь в то, чего не видно.

— Вы верите в духов. Я верю в прогресс.

— Что такое прогресс?

Я задумался.

— Это когда завтра лучше, чем вчера.

Ворон молчал.

Потом встал.

— Хорошее слово. Прогресс. Пусть будет.

Он ушёл.

А я сидел у костра и думал, что прогресс — это не только сети и коптильни.

Это ещё и надежда.

---

Ночью Рух заговорил.

Ты правда думаешь, что сможешь изменить их жизнь?

— Попытаюсь.

Они жили так тысячи лет.

— Значит, пора что-то менять.

А если не захотят?

Я посмотрел на спящий лагерь.

— Уже хотят. Ты видел, как Ивга смотрела на копчёное мясо. Как Тор стоял у сети. Они

хотят жить лучше.

А ты сам? Ты хочешь здесь остаться?

Я помолчал.

— А у меня есть выбор?

Всегда есть.

Я вздохнул.

— Если честно, Рух, я не знаю. Там, в моём мире, у меня ничего не было. Работа, квартира, бывшая жена, сын, который молчит в наушниках. А здесь... Здесь я нужен.

Ты нужен.

— Ты так думаешь?

Я думаю. И Ласка думает. И Кремль. Даже Тор начинает уважать.

Я улыбнулся в темноте.

— Ты следишь за мной?

Слежу. Мне больше заняться нечем.

Мы помолчали.

— Спасибо, Рух.

За что?

— За то, что ты есть.

Тепло внутри.

Я закрыл глаза и уснул.

---

Утром меня разбудил крик.

Я выскочил из шалаша.

У реки стояла толпа. Женщины, дети, охотники. Все смотрели на воду.

Я подбежал.

В сети билась рыба. Много. Десятки, сотни. Сеть прогибалась под тяжестью.

Кремль обернулся ко мне.

— Чужак! — заорал он. — Твоя штука работает!

Я смотрел на эту кучу серебристых тел и не верил глазам.

— Это... Это не я. Это река.

— Ты сделал сеть! — Кремль хлопнул меня по плечу так, что я присел. — Ты!

Люди смеялись. Женщины уже тащили корзины. Дети прыгали в воду, хватали рыбу

руками.

Тор стоял в стороне.

Я подошёл к нему.

— Ну что? — спросил я.

Он посмотрел на меня.

— Ты не колдун, — сказал он.

— Нет.

— Ты просто умный.

Я пожал плечами.

Тор протянул руку.

— Ты охотник. Ты делаешь сети. Ты строишь трубы. Я был неправ.

Я пожал его руку.

— Бывает.

Он усмехнулся.

— Идём, умный. Будем рыбу делить.

Мы пошли к реке.

Рух внутри молчал. Но я чувствовал — он улыбается.

---

Глава 17. Соседи

---

Рыбы было столько, что её не могли съесть.

Три дня женщины коптили, вялили, солили — соль я нашёл в старом русле реки, белую корку на камнях. Попробовал — солёная. Ивга смотрела с ужасом, когда я

сыпал это в рыбу.

— Испортишь, — сказала она.

— Сохраним, — ответил я.

Через неделю она признала: солёная рыба лежит дольше и вкус не теряет.

— Откуда ты знал? — спросила она.

— Нам в школе рассказывали.

— Школа — это где учат такому?

— Вроде того.

Она покачала головой и ушла солить следующую партию.

А на восьмой день пришли соседи.

---

Их заметили сначала дети.

Ласка прибежала запыхавшаяся, глаза горят.

— Там люди! Много!

— Сколько?

— Много! — Она развела руками. — Десять? Двадцать? Я не считала.

Я встал, взял нож.

— Где?

— У старого дуба, там, где мы собираем хворост.

Я пошёл к лагерю.

Тор уже стоял с копьём. Кремль — рядом. Охотники собирались молча, быстро.

— Чужие? — спросил я.

— Да, — ответил Тор. — Идут с запада. Много.

— Война?

Он покачал головой.

— Не знаю.

Ворон вышел из шалаша, опираясь на посох.

— Ждите здесь, — сказал он. — Я поговорю.

— Один? — Тор шагнул к нему.

— Один. Если убьют — будете знать, что они враги.

Он пошёл к лесу.

Я смотрел ему вслед и думал, что в моём мире стариков на переговоры не посылают.

---

Мы ждали час.

Потом два.

Тор ходил кругами, сжимая копьё. Кремль сидел у костра и точил нож. Женщины увели

детей в дальние шалаши. Тишина стояла такая, что слышно было, как река шумит.

Потом из леса вышел Ворон.

Не один.

С ним шли трое.

Высокие, светлокожие, в странных одеждах — не шкуры, а что-то похожее на ткань?

Или выделанную кожу, мягкую, с узорами. На шеях — бусы из камней и раковин.

Ворон подошёл к костру.

— Это люди с запада, — сказал он. — Идут с моря. Торгуют.

— Чем? — спросил Тор.

Один из чужаков шагнул вперёд. У него были светлые глаза, редкие для этих мест, и

длинные волосы, заплетённые в косички.

— Ракушки, — сказал он на ломаном наречии. — Камни. Иглы. Соль.

Он развязал мешок.

Внутри лежали сокровища. Тонкие костяные иглы — лучше наших. Ракушки с

перламутром, какие я видел только на картинках. Камни, отшлифованные до блеска. И

соль — чистая, белая, без песка.

Тор смотрел.

— Что хотите?

Чужак улыбнулся.

— Мясо. Шкуры. Рыбу. У вас рыбы много, мы слышали.

Я замер.

Тор посмотрел на меня.

— Откуда знаете? — спросил он.

Чужак пожал плечами.

— Слухи ходят. Говорят, у вас новый человек. Умный. Сети делает. Рыбу ловит много.

Тор сжал копьё.

— Кто сказал?

— Люди с юга. Которые мимо проходили.

Я вспомнил Когтея и его охотников. Они видели сеть. Они говорили.

Тор повернулся ко мне.

— Ты привлёк внимание, чужак.

Я молчал.

— Хорошо это или плохо — не знаю, — сказал Тор. — Но теперь они здесь.

---

Торг длился до вечера.

Чужаки оказались не воинами — купцами. Они хотели рыбу и шкуры, давали иглы, ракушки, соль. Тор торговался жёстко, но справедливо.

Я сидел в стороне и смотрел.

Светлоглазый, которого звали Шелег, подошёл ко мне.

— Ты тот новый?

— Я.

— Где научился сетям?

— Далеко.

Он кивнул.

— У нас на море тоже сети. Но другие. Из жил морского зверя.

— Из тюленя?

Он не понял слова.

— Из нерпы, — поправился я. — Большой зверь, который в воде живёт.

— Да. — Он улыбнулся. — Ты знаешь.

— Немного.

Он сел рядом.

— Хочешь посмотреть наши иглы?

Я кивнул.

Он достал иглу — тонкую, острую, с ровным ушком.

— Кость? — спросил я.

— Кость рыбы. Морской. Толще, крепче.

Я взял, повертел.

— Можно такую же сделать?

— Можно. Надо знать, какую рыбу брать.

— Научишь?

Он посмотрел на меня.

— А ты научишь сети?

— Научу.

Мы пожали руки.

Рух внутри одобрительно хмыкнул.

---

Чужаки ушли через три дня.

За это время я успел: научиться делать иглы из рыбьих костей, выменять мешочек

соли и договориться о следующей встрече через две луны.

Шелег на прощание сказал:

— Ты странный. Говоришь как мы, но думаешь иначе.

— Я из другого места, — ответил я.

— Из какого?

— Из очень далёкого.

Он кивнул.

— Там тоже есть море?

— Нет. Там камень и огонь.

— Странное место.

— Оно такое.

Он ушёл.

А я остался с иглой в руке и мыслью, что мир становится больше.

---

Вечером мы сидели у костра.

Тор, Кремль, Ворон, я.

— Они вернутся, — сказал Тор. — Через две луны.

— Я знаю.

— Ты будешь учить их сетям?

— Я уже пообещал.

Тор помолчал.

— Ты не спросил нас.

Я посмотрел на него.

— А вы против?

Он покачал головой.

— Нет. Но раньше спрашивали.

Я кивнул.

— Прости. Я привык решать сам. Там, откуда я, так принято.

— Здесь не так.

— Я понял. Больше не буду.

Тор усмехнулся.

— Будешь. Ты такой.

Кремль засмеялся.

Ворон молчал, но в глазах его было что-то похожее на уважение.

— Ты делаешь нас сильнее, чужак, — сказал он наконец. — Но и заметнее.

— Это плохо?

— Это опасно. Сильных хотят убить или сделать рабами.

Я сжал нож.

— Я помню.

— Помни. И учи наших помнить.

Я кивнул.

---

Ночью Рух заговорил.

Ты им не всё рассказал.

— О чём?

О чужих с юга. О том, что они могут вернуться не с миром.

— Не хотел пугать.

Они должны знать.

Я вздохнул.

— Знают. Ворон знает. Тор догадывается.

И что делать?

— Готовиться.

Как?

Я посмотрел на темноту за шалашом.

— Стены. Рвы. Копья. Дозорные.

Это война.

— Это защита. Если они придут с миром — мы встретим их с миром. Если с войной —

встретим с войной.

Рух молчал.

Потом сказал:

Ты изменился.

— В какую сторону?

Раньше ты думал, как выжить одному. Теперь думаешь за всех.

Я помолчал.

— Наверное, это и значит — быть частью племени.

Тепло внутри.

Я закрыл глаза.

---

Утром я пошёл к Тору.

— Надо строить, — сказал я.

— Что?

— Забор. Вокруг лагеря. Чтобы чужие не могли зайти незаметно.

Тор нахмурился.

— Мы никогда не строили заборов.

— Значит, пора начать.

Он смотрел на меня долго.

— Думаешь, придётся воевать?

— Думаю, лучше быть готовыми.

Он кивнул.

— Зови людей.

Я пошёл звать.

Рух внутри молчал, но я чувствовал — он доволен.

Мы строили не просто забор.

Мы строили будущее.

---

Глава 18. Стена

---

Утром я вышел к костру с веткой в руке.

На земле нарисовал круг — лагерь. Потом вокруг него ещё один — стена.

Тор смотрел хмуро.

— Это зачем?

— Чтобы враги не зашли, пока мы спим.

Кремль наклонился, разглядывая чертёж.

— Из чего делать?

— Из дерева. Вбить колья в землю, плотно друг к другу. Сверху заострить.

— Сколько надо?

Я посчитал. Лагерь примерно пятьдесят шагов в поперечнике. Если вбивать колья

через каждую пядь...

— Много. Очень много.

Тор усмехнулся.

— Людей тоже много. Соберём всех.

Я поднял голову.

— Всех?

— Женщин. Детей. Стариков. Все руки считаются.

Я смотрел на него и думал, что в моём мире на стройку не позвали бы восьмилетних

детей.

— Ласка пойдёт?

— Если захочет.

Я кивнул.

— Тогда начинаем.

---

Лес принял нас как своих.

Топоры стучали с утра до вечера. Кремль рубил комли, Лис обтёсывал сучья, женщины тащили стволы к лагерю. Даже дети не отставали — таскали хворост для

костров, подносили камни для заточки.

Ласка пристроилась рядом со мной.

— Что делать?

— Заострять верхушки, — сказал я. — Чтобы было остро.

— Зачем остро?

— Враг, если полезет, напорется.

Она кивнула и взяла нож.

Я смотрел, как она строгает, и думал о том, что в её возрасте я играл в компьютерные

игры про войну. А она готовится к настоящей.

— Не боишься? — спросил я.

— Чего?

— Что враги придут.

Она пожала плечами.

— Ты же строишь стену.

— А если не поможет?

Она посмотрела на меня серьёзно.

— Тогда ты что-нибудь придумаешь. Ты всегда придумываешь.

Я улыбнулся.

— Откуда такая вера?

— Ты живой, — просто сказала она. — Значит, умеешь выживать.

Я промолчал.

Она была права. Я выжил там, где должен был умереть. Может, получится и здесь.

---

На пятый день Тор подошёл с вопросом.

— Где ворота делать?

Я задумался.

Ворота — слабое место. Если сделать просто проход, враг ворвётся.

— Сделаем двое, — сказал я. — Одни — настоящие, на виду. Вторые — маленькие, сзади, для своих.

— Зачем двое?

— Чтобы если нападут, можно было уйти незаметно.

Тор кивнул.

— Хитро.

— Жизнь научила.

Он усмехнулся и пошёл рубить дальше.

Я смотрел на него и думал, как изменились наши отношения. От ненависти — к

уважению. От вражды — к общему делу.

Рух внутри шевельнулся.

Он хороший вождь.

— Да. Просто ему нужно время, чтобы привыкнуть к новому.

Как и всем.

Я кивнул.

---

На десятый день стена начала подниматься.

Колья стояли плотно, вбитые глубоко в землю, перевязанные гибкими корнями для

прочности. Сверху — острые верхушки, глядящие в небо.

Я обходил стройку и чувствовал гордость.

Не за себя. За всех.

Кремль подошёл, вытер пот.

— Хорошо получается.

— Хорошо.

— Тор говорит, ты молодец.

Я удивился.

— Тор так сказал?

— Сказал. При всех.

Я посмотрел на Тора. Он стоял у ворот, показывал что-то Лису.

— Он изменился.

Кремль кивнул.

— Ты тоже.

— Я?

— Ты теперь наш. Не чужак.

Я промолчал.

Но внутри стало тепло.

---

Вечером мы сидели у костра.

Ласка уснула рядом, положив голову мне на колени. Устала за день — таскала камни, точила колья, бегала по поручениям.

Ворон подошёл, сел напротив.

— Ты доволен?

— Чем?

— Стеной.

Я посмотрел на тёмные силуэты кольев на фоне звёздного неба.

— Доволен.

— Думаешь, поможет?

— Поможет. Но не всё решит.

Ворон кивнул.

— Люди боятся.

— Чего?

— Что врагов станет больше. Что они придут с огнём.

Я помолчал.

— Может быть. Но теперь у нас есть выбор. Раньше мы могли только бежать. Теперь

можем драться.

Ворон смотрел на меня долго.

— Ты изменил нас, чужак.

— В хорошую сторону?

— Посмотрим.

Он встал и ушёл.

Я остался сидеть, греть руки у огня и слушать, как дышит Ласка.

Рух внутри молчал, но я знал — он здесь.

— Мы справимся, — сказал я тихо. — Со всем справимся.

Тепло.

Я закрыл глаза.

---

Утром меня разбудил крик.

Я вскочил, схватил нож.

Люди бежали к стене. Тор уже стоял там с копьём.

Я подбежал.

— Что?

Тор показал в лес.

Там, на опушке, стояли люди. Много. С копьями, в тяжёлых шкурах.

Чужие.

— Они пришли, — сказал Тор.

Я сжал нож.

— Сколько?

— Много. Больше нас.

Я смотрел на стену.

Она стояла. Высокая. Крепкая.

— Пусть подходят, — сказал я. — Посмотрим, что им надо.

Тор кивнул.

— Готовьтесь.

Люди замерли у стены.

Ждали.

---

Глава 19. Битва

---

Они вышли из леса на рассвете.

Солнце только поднялось, косые лучи били в глаза, и я заслонился ладонью, пытаясь

разглядеть. Три десятка. Может, больше. С копьями, топорами, в тяжёлых шкурах.

Те, с юга.

Тор стоял рядом, сжимая копьё.

— Узнаёшь?

— Нет, — ответил я. — Но те, прошлые, говорили о нас.

— Значит, пришли за рыбой.

— Или за всем остальным.

Тор хмыкнул.

Вожак чужих вышел вперёд. Крупный, с широкими плечами и сединой в волосах.

Поднял руку.

— Эй, в лагере! — крикнул он. — Мы пришли за данью!

Тор молчал.

— Слышите? Рыба, шкуры, женщины — и мы уйдём. Не дадите — заберём сами.

Тор повернулся ко мне.

— Что скажешь, умник?

Я смотрел на стену. На колья, которые мы вбивали две недели. На людей за спиной —

женщины, дети, старики.

— Скажу, что они не пройдут.

Тор кивнул.

— Я тоже так думаю.

Он повернулся к чужим.

— Убирайтесь! — крикнул он. — Здесь вам не дадут ничего!

Вожак усмехнулся.

— Глупые. Вы умрёте.

— Посмотрим.

Чужие зашумели, замахали копьями.

Вожак поднял руку — они замерли.

— Даю время до заката, — сказал он. — Думайте.

Они отошли в лес.

Мы остались у стены.

---

Весь день мы готовились.

Женщины точили копья, дети таскали камни на стену, охотники проверяли оружие. Я

ходил по лагерю, смотрел, поправлял, подсказывал.

Ласка бегала за мной хвостиком.

— Они убьют нас? — спросила она.

— Нет.

— Почему ты так уверен?

Я остановился, присел перед ней.

— Потому что мы сильнее. Не руками — головой. У них нет стены. У них нет сети, чтобы ловить рыбу. У них нет коптилен и запасов. Они пришли грабить, потому что

сами не умеют делать.

Она слушала внимательно.

— А мы умеем?

— Мы учимся. И это главное.

Она кивнула и убежала помогать матери.

Я смотрел ей вслед и думал: если мы проиграем, её убьют. Или уведут. Или сделают

рабыней.

Я сжал нож.

— Рух, — сказал я. — Поможешь?

Тепло.

Всегда.

---

К закату чужие вернулись.

Они вышли из леса строем — копья вперёд, лица злые. Вожак шёл впереди.

— Думали? — крикнул он.

— Думали, — ответил Тор. — Решили, что вы умрёте.

Вожак замер.

— Глупые, — сказал он тихо. — Очень глупые.

Он махнул рукой.

Чужие бросились к стене.

---

Первую волну мы встретили копьями.

Они лезли на колья, цеплялись за верхушки, падали. Крики, кровь, хрипы. Женщины

сверху били камнями, дети подавали новые.

Я стоял у ворот.

Тор рядом.

— Держим! — крикнул он.

Чужие откатились.

Оставили пятерых у стены.

Вожак бесновался вдалеке, орал, махал руками.

— Снова пойдут, — сказал Кремль.

Я кивнул.

— Готовьтесь.

---

Вторая волна была с огнём.

Они подожгли факелы, кинули внутрь. Сухие шкуры вспыхнули, женщины закричали, дети заметались.

Я рванул к огню.

— Воду! — заорал я. — Тащите воду!

Кто-то побежал к реке. Я сбивал пламя шкурами, топтал, задыхался в дыму.

Ласка оказалась рядом.

— Уйди! — крикнул я.

— Я помогаю!

Она тащила воду в горшке, вылила на угли.

— Ещё! — заорал я.

Она побежала.

Мы сбили огонь.

Но чужие уже лезли через стену.

---

Я дрался как зверь.

Нож входил в тела, выходил, входил снова. Я не видел лиц — только руки, копья, зубы.

Рух вёл моё тело, уворачивался, бил, убивал.

Кто-то схватил меня сзади.

Я рванулся, упал, перекатился. Надо мной — чужак с топором.

Удар.

Я откатился, вскочил.

— Сдохни! — заорал он.

Я ударил первым.

Он упал.

Я стоял над ним, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Красные. Липкие.

— Денис!

Кремль. Весь в крови, но живой.

— Тор! — крикнул он. — Тор упал!

Мы рванули туда.

---

Тор лежал у стены.

Копьё торчало из бока, кровь хлестала, лицо белое.

Я упал на колени.

— Тор!

Он открыл глаза.

— Чужак... — прохрипел он. — Держи...

— Заткнись! — заорал я. — Ты жить будешь!

Я рванул рубаху, прижал к ране.

Кто-то кричал рядом. Чужие лезли через стену, наши отбивались.

— Кремль! — крикнул я. — Держи их! Я сам!

Кремль кивнул и рванул в бой.

Я сжимал рану Тора и смотрел в его глаза.

— Не смей умирать, слышишь? — сказал я. — Ты вождь. Ты нужен им.

Он усмехнулся сквозь боль.

— Ты... справишься...

— Нет. Не справлюсь. Поэтому живи.

Я рванул копьё.

Тор закричал.

Я прижал шкуру к ране, затянул ремнём.

— Лежи! — приказал я. — Не двигайся!

Я вскочил.

Ворота трещали.

---

Я добежал как раз вовремя.

Кремль бился с тремя сразу, Лис лежал под стеной, Шорох стрелял из лука, но стрелы

кончались.

Я встал рядом с Кремлем.

— Долго ещё? — спросил он.

— Пока не умрём.

Он усмехнулся.

— Хороший ответ.

Мы бросились в бой.

---

Я не помню, как это кончилось.

Помню только — вдруг стало тихо.

Чужие отступили.

Крики затихли. Только стоны раненых и треск догорающих шкур.

Я стоял на коленях посреди лагеря и не мог подняться.

Кто-то тронул плечо.

Ласка.

— Ты живой, — сказала она.

— Живой.

— Тор жив. Кремль жив. Лис ранен, но дышит.

Я посмотрел на неё.

— Ты?

— Я цела.

Она улыбнулась.

Я обнял её.

Она не отстранилась.

— Мы победили? — спросила она тихо.

Я посмотрел на стену. На трупы чужих. На своих, которые лежали и не встанут.

— Мы выжили, — сказал я. — Это главное.

Она кивнула.

Мы сидели в крови и грязи, обнявшись, и смотрели, как уходит ночь.

Рух внутри молчал.

Но я знал — он гордится.

---

Утром мы хоронили мёртвых.

Семеро. Трое мужчин, две женщины, двое детей.

Я стоял над ямой и смотрел, как их заворачивают в шкуры.

Ласка держала меня за руку.

— Они ушли к духам? — спросила она.

— Наверное.

— Там хорошо?

— Там нет боли.

Она кивнула.

Ворон читал молитвы — гортанные, древние, как этот лес.

Я слушал и думал о том, что в моём мире мёртвых хоронят по-другому. Но боль

одинаковая.

Тор лежал в шалаше. Выживет, сказал Ворон. Если рана не загноится.

Я пошёл к нему.

Он смотрел в потолок.

— Чужак, — сказал он тихо.

— Я здесь.

— Ты спас меня.

— Ты бы сделал то же.

Он помолчал.

— Раньше я хотел тебя убить.

— Я знаю.

— Теперь... — Он закашлялся. — Теперь ты брат.

Я сжал его руку.

— Лежи. Поправляйся.

Он кивнул и закрыл глаза.

Я вышел из шалаша.

Солнце вставало над лесом.

Рух внутри вздохнул.

Ты сделал это.

— Мы сделали.

Мы — да.

Я посмотрел на лагерь.

Люди приводили себя в порядок. Женщины перевязывали раненых. Дети таскали воду.

Кремль командовал у стены.

Мы выжили.

Мы стали сильнее.

— Завтра начнём заново, — сказал я. — Будем строить лучше.

Тепло внутри.

Ласка подбежала, схватила за руку.

— Пойдём есть!

— Пойдём.

Мы пошли к костру.

Рух внутри молчал, но я знал — он улыбается.

---

Глава 20. Весна надежд

---

Раны заживали медленно.

Тор поправлялся, но ходил с палкой, опираясь на Кремля. Лис потерял два пальца на

левой руке, но топор держать мог. Шорох оглох на одно ухо — после удара копьём по

голове.

Мы хоронили мёртвых и считали живых.

Сорок семь человек осталось в племени. Из них — тринадцать мужчин, способных

держать оружие. Остальные — женщины, дети, старики.

Мало.

Слишком мало.

Я сидел у костра с Тором и Вороном.

— Надо укрепляться, — сказал я. — Стена помогла, но в следующий раз они придут с

большим войском.

Тор кивнул.

— Что предлагаешь?

Я разложил на земле угольки.

— Смотрите. Стена — это хорошо. Но если враг приставит лестницы, мы не удержим.

Нужны башни. В башнях — лучники. Чтобы стреляли сверху, пока враг лезет.

Ворон нахмурился.

— Башни?

— Высокие. Из дерева. С площадкой наверху.

— Сколько надо дерева?

— Много. Но лес рядом.

Тор молчал, переваривая.

— Ещё что?

— Ров. Выкопать ров перед стеной. Заострённые колья на дне. Чтобы враг падал и не

вставал.

Ворон покачал головой.

— Ты хочешь построить крепость.

Я посмотрел на него.

— Да. Крепость. Чтобы наши дети спали спокойно.

Тор усмехнулся.

— Ты и это умеешь?

— Видел картинки.

— Опять твои камни с рисунками?

Я улыбнулся.

— Они самые.

Тор кивнул.

— Начинай. Я скажу людям.

---

Строительство началось на рассвете.

Я разбил людей на группы. Охотники — валить лес. Женщины — таскать брёвна. Дети

— собирать хворост и камни. Старики — точить колья.

Ласка прибежала первая.

— Что делать?

— Будешь моим помощником.

— Это что значит?

— Будешь запоминать всё, что я говорю. И передавать другим.

Она выпрямилась.

— Я справлюсь.

— Знаю.

Она убежала.

Кремль подошёл, посмотрел вслед.

— Хорошая девочка.

— Да.

— Ты её как дочку?

Я замер.

— Не знаю. Просто... она всегда рядом.

Кремль кивнул.

— Это и значит — дочка.

Он ушёл к охотникам.

Я остался стоять, переваривая.

Рух внутри шевельнулся.

Он прав.

— Ты так думаешь?

Она тебя любит. Как отца.

Я смотрел на Ласку, которая уже командовала детьми у реки.

— Я не умею быть отцом. У меня был сын, и я провалил это.

Здесь другой мир. Другой ты.

Я вздохнул.

— Посмотрим.

---

Башни росли медленно.

Первая — у ворот. Вторая — в дальнем углу, откуда просматривался лес. Третья — у

реки, чтобы видеть подход с воды.

Я лазил по лесам, показывал, объяснял, ругался.

— Не так! — кричал я на охотников, которые пытались связать брёвна криво. — Узел

должен держать! Смотрите!

Я показывал снова.

Они учились.

Через две недели первая башня стояла.

Я забрался наверх. Ветер трепал волосы, лес шумел внизу, лагерь лежал как на

ладони.

Красиво.

Кремль забрался следом.

— Высоко, — сказал он.

— Высоко.

— Отсюда видно далеко.

— Затем и строили.

Он помолчал.

— Ты думаешь, они вернутся?

— Думаю, да.

— Когда?

— Когда узнают, что мы живы и сильны.

Кремль сжал копьё.

— Пусть приходят.

Мы стояли на башне и смотрели на лес.

Лес молчал.

Но я знал — он ждёт.

---

Потом были ворота.

Я хотел сделать их двойными — чтобы если первые пробьют, вторые держали.

Тор сомневался.

— Зачем? Первых хватит.

— Если враг с тараном придёт — не хватит.

— С чем?

— Бревно большое. Носят и бьют в ворота. Ломают.

Тор задумался.

— Видел такое?

— Видел.

— Где?

Я помолчал.

— Там.

Он не стал спрашивать.

Мы сделали двойные ворота.

---

Ров копали две недели.

Глина летела во все стороны, люди ругались, спины болели. Но ров рос.

Я стоял на краю и смотрел.

Глубокий. Широкий. С кольями на дне.

— Хорошо, — сказал подошедший Ворон.

— Хорошо.

— Ты доволен?

Я посмотрел на лагерь. Башни, стена, ров, люди у костров.

— Да.

— А я нет.

Я обернулся.

Ворон смотрел на меня серьёзно.

— Ты строишь стены. Это хорошо. Но люди боятся. Они видят, что ты готовишься к

войне. И боятся, что война придёт.

Я молчал.

— Скажи им, что ты делаешь это для мира. Чтобы они спали спокойно. Чтобы дети не

боялись.

Я кивнул.

— Скажу.

Ворон ушёл.

А я пошёл к костру.

---

Люди собрались у огня.

Я стоял перед ними и чувствовал себя, как на совещании в старом мире. Только

вместо слайдов — угли, вместо галстука — шкура.

— Вы боитесь, — сказал я. — Я знаю. Стены, ров, башни — это страшно. Это значит, что мы ждём врага.

Тишина.

— Но посмотрите на это иначе. Это не стены страха. Это стены жизни. Пока они стоят, наши дети могут спать. Пока они стоят, наши женщины могут собирать хворост и не

оглядываться. Пока они стоят, охотники могут уходить в лес и знать, что дома ждут.

Я сделал паузу.

— Я строю не для войны. Я строю для мира. Чтобы вы перестали бояться.

Ивга подняла руку.

— Ты правда думаешь, что враги не придут?

— Думаю, что придут. Но теперь мы готовы.

Она кивнула.

Другие зашумели, заговорили.

Тор поднялся, опираясь на палку.

— Чужак прав! — сказал он громко. — Я лежу в шалаше и вижу башню. Я знаю, что

там Кремль смотрит в лес. И я сплю спокойно.

Люди заулыбались.

Я смотрел на них и думал: вот оно. Настоящее племя.

Рух внутри молчал.

Но я чувствовал — он счастлив.

---

Ночью я сидел у своего шалаша.

Ласка прибежала, села рядом.

— Ты сегодня хорошо говорил.

— Спасибо.

— Мама сказала, ты вождь теперь. Как Тор.

Я покачал головой.

— Нет. Тор — вождь. Я просто строю.

— Но тебя слушают.

— Слушают, потому что я предлагаю, а не приказываю.

Она задумалась.

— А в чём разница?

— Приказывают — когда хотят власти. Предлагают — когда хотят помочь.

Она кивнула.

— Ты помогаешь.

— Стараюсь.

Она прижалась к плечу.

— Не уходи никуда.

— Не уйду.

Мы сидели и смотрели на звёзды.

Рух внутри дышал ровно.

Всё было правильно.

---

Глава 21. Школа у костра

---

Утро началось с того, что Ласка притащила пятерых детей.

Они стояли перед моим шалашом, переминались с ноги на ногу, таращились на меня.

Самому младшему было года четыре, он сосал палец и держался за подол девочки

постарше.

— Это что? — спросил я.

— Ученики, — сказала Ласка. — Ты же говорил, что знания надо передавать.

Я смотрел на эту разношерстную компанию. Чумазые, вихрастые, в обрывках шкур.

Будущее племени.

— Садитесь, — вздохнул я. — У костра.

Дети плюхнулись на землю.

Я сел напротив.

— Как вас зовут?

— Ласка! — бодро сказала Ласка.

— Я знаю. Остальные?

Девочка, за которую держался малыш, подняла руку.

— Я Тина.

Сколько ей? Лет десять? Глаза серьёзные, взрослые. Наверное, уже помогает матери

по хозяйству.

— Я Шустрик! — выскочил мальчишка лет семи. Вертлявый, с острыми коленками и

вечно бегающими глазами.

— Я Молчун, — буркнул следующий.

Я посмотрел на него. Лет девять, на вид угрюмый, но взгляд цепкий. Такой всё

замечает, но не говорит.

— А тебя как зовут? — спросил я малыша.

Тот спрятался за Тину.

— Это Кроха, — сказала Тина. — Ему четыре. Мама умерла зимой, он теперь с нами

живёт.

Я кивнул.

— Ладно. Будем учиться.

---

Первый урок был простой — счёт.

Я взял пять камешков, выложил в ряд.

— Сколько?

— Много, — сказал Шустрик.

— А если посчитать?

Дети переглянулись.

— Мы не умеем, — призналась Тина.

Я вздохнул. Конечно, не умеют. Зачем им счёт, если они живут охотой и

собирательством? Но если племя будет расти, если появятся запасы, если придёт

торговля — без счёта не обойтись.

— Смотрите. Один. Два. Три. Четыре. Пять.

Я показывал на каждый камешек.

— Один, — повторил Кроха, тыча пальцем.

— Молодец.

Я дал ему камешек.

Он зажал в кулачке и улыбнулся.

---

Через час они считали до пяти.

Шустрик путался, зато Тина схватывала на лету. Молчун молчал, но я видел, как он

шевелит губами, повторяя. Кроха просто сидел и перекладывал камешки.

— Зачем это? — спросил Шустрик.

— Чтобы знать, сколько у нас рыбы в коптильне.

— А зачем знать?

— Чтобы хватило на всю зиму.

Он задумался.

— А если не хватит?

— Тогда будем голодать.

Он кивнул и уткнулся в камешки с удвоенным усердием.

---

На следующий день пришло ещё трое.

Ивга привела двух девочек. Кремль — своего племянника, тощего паренька лет

двенадцати, который мечтал стать охотником, но пока был маловат для копья.

— Учи их, — сказал Кремль. — Пусть головой работают.

Я посмотрел на свою разношёрстную группу.

— Ладно. Садитесь.

---

Второй урок был про огонь.

— Вы умеете добывать огонь? — спросил я.

Дети закивали.

— Покажите.

Шустрик выхватил у меня из рук кресало и начал бить камнем о камень. Искры летели, но мох не загорался.

— Не так, — сказал я. — Слишком быстро. Надо терпеливо.

Я взял кремень, показал.

— Удар. Пауза. Ещё удар. Искра падает в мох — не дыши сразу, дай ей разгореться.

Я зажёг огонь за минуту.

Дети смотрели, раскрыв рты.

— Теперь вы.

Час они били камнями, ругались, обжигались, но к концу занятия четверо смогли

зажечь огонь сами.

Шустрик запрыгал от радости.

— Я умею! Я умею!

— Молодец. Теперь научи других.

Он замер.

— Других?

— Когда вырастешь, у тебя будут свои дети. Научишь их.

Он посмотрел на меня серьёзно.

— А ты научишь меня ещё?

— Многому.

Он кивнул и убежал показывать огонь матери.

---

Через неделю у меня училось уже двенадцать детей.

Мы сидели у костра каждый день. Я рассказывал про счёт, про огонь, про то, как

сушить травы, чтобы они не гнили. Про то, как определить погоду по облакам. Про то, какие грибы можно есть, а какие — нет.

Ивга приносила нам еду и садилась рядом, слушала.

— Ты знаешь так много, — сказала она однажды.

— Это не я знаю. Это люди до меня.

— Какие люди?

Я задумался.

— Тысячи людей. Они жили, учились, умирали — и передавали знания. Я просто

помню то, что они нашли.

Она покачала головой.

— Странный ты.

— Странный, — согласился я.

---

Молчун заговорил на десятый день.

Я рассказывал про коренья — какие копать весной, какие осенью. Он вдруг поднял

руку.

— А лопух?

Я посмотрел на него.

— Что лопух?

— Его есть можно? Корень?

Я вспомнил. Лопух. Корни съедобные, если сварить.

— Можно. А ты откуда знаешь?

Он пожал плечами.

— Бабка учила. Она умерла.

— Она правильно учила. Лопух — хорошая еда.

Он кивнул и снова замолчал.

Но после этого стал говорить чаще. Сначала по делу, потом — просто так.

Ласка шепнула мне:

— Ты ему нравишься.

— Почему?

— Он с тобой разговаривает. А с другими нет.

Я посмотрел на Молчуна. Он сидел в стороне, строгал палочку, но краем глаза следил

за мной.

— Присматривай за ним, — сказал я Ласке. — Он хороший.

— Знаю.

---

Кроха прижился у меня на руках.

Он приходил раньше всех, залезал ко мне на колени и сидел, слушал, как я

рассказываю. Многого не понимал, но ему нравился голос.

Тина нянчилась с ним, но когда я брал его, садилась рядом и улыбалась.

— У тебя есть сын? — спросила она однажды.

— Был. Далеко.

— Он умер?

— Нет. Просто... я ушёл.

Она посмотрела серьёзно.

— Он скучает?

Я вспомнил Костю. Его лицо в телефоне. Молчание в наушниках.

— Не знаю. Наверное.

— Ты скучаешь?

Я помолчал.

— Скучаю.

Она кивнула и погладила Кроху по голове.

— Мы теперь твои дети.

У меня защипало в глазах.

— Спасибо, Тина.

Она улыбнулась.

---

Ворон пришёл через две недели.

Сел у костра, посмотрел на детей.

— Ты учишь их.

— Учу.

— Зачем?

Я посмотрел на него.

— Затем, что без знаний они умрут. А со знаниями — выживут.

Он кивнул.

— Духи говорят, ты делаешь правильно.

— Духи?

— Я спросил их. Они сказали: этот чужак строит мост.

— Мост?

— Между мирами. Между тем, что было, и тем, что будет.

Я молчал.

— Ты не просто учишь их считать, — сказал Ворон. — Ты учишь их думать. Это

страшная сила.

— Сила?

— Знание — это сила. Раньше её имели только шаманы. Теперь она есть у детей.

Я посмотрел на Ласку, которая объясняла Шустрику, почему два плюс два — четыре.

— Значит, ты больше не единственный умный, — сказал я.

Ворон усмехнулся.

— Может, это и хорошо. Может, я устал быть умным за всех.

Он встал и ушёл.

---

Вечером я сидел у костра с детьми.

Кроха уснул у меня на коленях. Тина подкладывала дрова. Шустрик считал камни.

Молчун точил палку и краем глаза слушал.

Ласка сидела рядом.

— Завтра что будем учить? — спросила она.

— Завтра буду учить вас, как лечить раны.

— Это трудно?

— Не очень. Главное — чистота.

— Что такое чистота?

Я улыбнулся.

— Завтра узнаешь.

Она кивнула.

Я смотрел на них и думал: вот она, настоящая жизнь. Не таблицы в Excel, не

совещания, не пустая квартира.

Дети.

Знания.

Будущее.

Рух внутри шевельнулся.

Ты счастлив?

Я подумал.

— Да. Кажется, да.

Хорошо.

Тепло.

Кроха пошевелился во сне, что-то пробормотал.

Я прижал его крепче.

— Спокойной ночи, — сказал я.

Звёзды смотрели сверху.

Лес молчал.

Всё было правильно.

---

Глава 22. Гончарный круг

---

Кроха заболел на третьей неделе занятий.

Он пришёл утром бледный, вялый, тёр глаза и кашлял. Я посадил его на колени, потрогал лоб — горячий.

— Тина, отведи его к матери. Пусть лежит в тепле.

Она кивнула и увела малыша.

Я смотрел им вслед и думал: сколько детей умирает здесь от того, что в моём мире

лечится ложкой мёда и тёплым молоком?

— Ласка, — позвал я.

Она подбежала.

— Что такое «лекарство»?

Я задумался. Вокруг — лес, река, травы. Всё, что нужно, рядом. Надо только знать.

— Идём, — сказал я. — Будем собирать.

---

Мы ходили по лесу три часа.

Я вспоминал то, что читал когда-то в интернете. Ромашка — от воспаления.

Подорожник — к ранам. Мать-и-мачеха — от кашля. Тысячелистник — кровь

останавливать.

— Это, — сказал я, показывая на жёлтые цветы. — Рвать всё, с корнем.

Ласка бросилась собирать.

— А это? — спросила Тина, показывая на куст.

Я подошёл. Малина. Листья — от жара, ягоды — просто вкусно.

— Тоже рви.

Мы набрали целые охапки.

Вернулись в лагерь, разложили сушиться.

— Теперь надо запомнить, — сказал я. — Каждая трава — для своей болезни.

— А как запомнить? — спросил Шустрик.

Я посмотрел на него. На всех них.

— Будем учить.

---

На следующий день я принёс кусок глины.

Дети обступили меня, разглядывая.

— Что это? — спросил Молчун.

— Глина. Будем делать посуду.

— У нас есть посуда, — сказал Шустрик. — Вон, твои горшки.

— Эти горшки — лепные. А я сделаю круг — и горшки будут ровными, тонкими, красивыми.

Я взял плоский камень, выточил в нём углубление. Вставил палку. Получился

примитивный подшипник.

— Смотрите.

Я положил сверху ещё один камень, крутанул.

Он провернулся раз, другой, третий.

— Быстро, — заметил Молчун.

— Это и нужно. Скорость.

Я слепил из глины колбаску, положил на круг, крутанул.

Глина поплыла в руках.

Дети замерли.

— Пальцами, — сказал я. — Чуть-чуть нажимать.

Через минуту у меня в руках была кривая, но ровная стенка будущего горшка.

— Ого, — выдохнул Шустрик.

Я улыбнулся.

— Теперь вы.

---

Три дня они учились крутить круг.

У Шустрика горшки разлетались — слишком быстро, слишком резко. Тина работала

медленно, но ровно. Молчун молча делал одно и то же — лепил, крутил, смотрел, ломал, лепил снова.

На четвёртый день у него получился первый горшок.

Тонкий. Ровный. Красивый.

Он поднял его, показал мне.

— Хорошо, — сказал я. — Очень хорошо.

Он кивнул и поставил горшок сушиться.

Больше он ничего не сказал. Но я видел — он гордится.

---

К вечеру пришла Ивга.

Увидела горшки, замерла.

— Это... вы сделали?

— Да, — сказала Ласка. — На круге.

— На чём?

— Я покажу, — сказал я.

Я посадил Ивгу за круг, показал, как работать.

Она смотрела, как глина плывёт в её руках, и лицо у неё было такое, будто она

увидела чудо.

— Быстрее, — шепнула она. — Так быстрее, чем лепить.

— Быстрее, — согласился я. — И ровнее.

Она подняла на меня глаза.

— Ты... откуда ты всё это знаешь?

— Из другого мира.

Она покачала головой.

— Хороший у тебя мир.

Я усмехнулся.

— Не всегда. Но кое-что полезное там было.

Она улыбнулась и продолжила крутить.

---

Через неделю у нас было десять новых горшков.

Ивга научила других женщин. Теперь у каждой был свой круг. Глина сохла на солнце, обжигалась в печах — печи я тоже доработал, сделал закрытые, чтобы жар не уходил.

Кроха поправился. Сидел у меня на коленях и смотрел, как крутятся горшки.

— Дядя, — сказал он вдруг.

Я замер.

— Что?

— Дядя Денис.

Он ткнул пальцем в круг.

Я посмотрел на Ласку. Она улыбалась.

— Ты теперь дядя, — сказала она.

Я прижал Кроху крепче.

— Ладно. Дядя так дядя.

---

Потом был плуг.

Я смотрел, как женщины копают землю палками. Тяжело, медленно, спина болит.

— А если так? — сказал я.

Я взял сук с развилкой, заострил один конец, привязал ремень.

— Тянуть будут двое. Третий направляет.

Кремль, который проходил мимо, остановился.

— Это зачем?

— Землю рыхлить. Сажать коренья.

— Сажать? — Он нахмурился. — Они сами растут.

— Сами — где попало. А если посадить там, где удобно, и ухаживать — будет много.

Он смотрел на меня как на сумасшедшего.

— Ты хочешь заставить землю родить там, где скажешь?

— Вроде того.

Он покачал головой.

— Чудной ты.

— Пойдём попробуем?

Мы пошли.

Через час у нас была первая борозда. Кривая, неглубокая, но борозда.

Кремль стоял и смотрел.

— Земля слушается, — сказал он тихо.

— Если с ней по-доброму — слушается.

Он поднял глаза.

— Ты не человек, Денис.

— А кто?

— Дух. Дух земли.

Я засмеялся.

— Нет. Просто человек, который много читал.

Он не понял, но кивнул.

Вечером он привёл ещё троих охотников — смотреть на плуг.

Я показывал, объяснял.

Они кивали.

Мир менялся.

---

Рух внутри молчал почти месяц.

Но в ту ночь, когда я лёг спать, он заговорил.

Ты делаешь невероятное.

— Стараюсь.

Я думал, ты просто хочешь выжить. А ты строишь новый мир.

Я смотрел в темноту.

— Я не строю. Я просто показываю, что можно иначе. Они сами выбирают.

Они выбирают тебя.

— Нет. Они выбирают жизнь без голода и страха. Я просто подсказываю дорогу.

Скромный.

— Реалист.

Тишина.

Потом — тепло.

Спасибо.

— За что?

За то, что дал им надежду.

Я закрыл глаза.

— Мы дали. Мы вместе.

Тепло стало сильнее.

Я уснул.

---

Утром меня разбудил крик.

Я выскочил.

У реки стояла толпа. Женщины, дети, охотники.

Я подбежал.

В воде, в сети, билась рыба. Много. Очень много.

Но не это было главным.

Главное было на берегу.

Шелег. Торговец с запада. И с ним — десять человек. С тюками, мешками, с новыми

вещами.

Он увидел меня, улыбнулся.

— Денис! — крикнул он. — Я пришёл учиться.

Я смотрел на него.

Потом на свой лагерь. На башни. На горшки. На детей, которые бежали к реке.

— Добро пожаловать, — сказал я. — Будем учиться вместе.

Шелег подошёл, протянул руку.

Я пожал.

Рух внутри молчал.

Но я знал — он рад.

---

Глава 23. Обмен

---

Шелег сидел у моего костра и вертел в руках горшок.

— Тонкий, — сказал он. — Лёгкий. Как?

— Глина и огонь, — ответил я. — И круг.

— Круг?

Я показал.

Он смотрел, как крутится камень, как глина плывёт в руках. Глаза у него стали

большие.

— У нас так не умеют.

— Теперь будут.

Он поднял голову.

— Научишь?

— Если научишь меня делать иглы из рыбьих костей.

Он улыбнулся.

— Договорились.

---

Мы учили друг друга три дня.

Шелег показывал, как выбирать кость — только у крупной рыбы, только из хребта. Как

вываривать, чтобы стала мягкой. Как точить камнем, чтобы получилось остриё. Как

делать ушко — раскалённой костью прожигать дырочку.

Я смотрел и запоминал.

— Трудно, — сказал я.

— Всё трудное сначала, — ответил он. — Потом привыкаешь.

Мои женщины — Ивга, Тина, другие — сидели рядом и смотрели. Шелег не возражал.

Наоборот, показывал медленно, чтобы все видели.

— Хороший человек, — сказала Ивга вечером. — Не жадный.

Я кивнул.

— Таких мало.

---

На второй день я учил Шелега делать круг.

Он оказался способным. Схватывал быстро, руки слушались. Через час у него

получился первый горшок — кривой, но его.

— Мой, — сказал он с гордостью.

— Твой. Обожжёшь — будет крепкий.

Он засмеялся.

— Жена удивится.

— У тебя есть жена?

— Две.

Я поднял брови.

— Две?

— Одна родила трёх детей. Вторая — двух. Так легче.

Я представил две жены, пятеро детей, торговые пути по лесам.

— Тяжело, наверное.

— Тяжело, — согласился он. — Но весело.

Мы засмеялись.

Рух внутри хмыкнул.

Две жены...

— Завидуешь? — мысленно спросил я.

Нет. Просто удивительно.

Я улыбнулся.

---

На третий день пришёл Тор.

Он уже ходил без палки, только чуть прихрамывал. Подошёл, сел у костра, посмотрел

на горшки.

— Много наделали.

— Много, — согласился Шелег. — Хорошие горшки.

— Купишь?

Шелег посмотрел на Тора.

— А что дадите?

— Иглы. Соль. Ракушки.

Тор кивнул.

— Добро.

Они начали торговаться.

Я смотрел и думал: вот она, экономика. В чистом виде. Обмен, цена, спрос. Никаких

денег, только вещи и договорённости.

Шелег ушёл довольный.

Увёз десять горшков, пять ножей и сеть.

Оставил мешок соли, коробку игл и три нитки ракушек.

Тор сидел у костра и перебирал богатство.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо.

Я молчал.

Он поднял голову.

— Ты сделал это.

— Мы вместе.

— Ты. Ты придумал.

Я пожал плечами.

Тор встал, подошёл, положил руку на плечо.

— Ты мой брат, — сказал он. — Навсегда.

Я сжал его руку.

— Спасибо.

Он ушёл.

А я сидел и думал, что в моём мире братьями становятся по крови. А здесь — по делу.

---

Вечером Шелег собрался уходить.

— Вернусь через луну, — сказал он. — Привезу ещё людей. Покажу им горшки.

— Привози.

Он помялся.

— Денис... Хочешь пойти с нами? К морю?

Я замер.

— К морю?

— Там большая вода. Много рыбы. Много людей. Ты бы им понравился.

Я смотрел на него.

Потом обернулся на лагерь. Башни, дым из труб, дети у костра.

— Не могу, — сказал я.

— Почему?

— Здесь мои люди.

Он кивнул.

— Понимаю. Я бы тоже не ушёл от своих.

Мы пожали руки.

— До встречи, — сказал он.

— До встречи.

Он ушёл.

Я стоял и смотрел, как его люди скрываются в лесу.

Ласка подбежала, взяла за руку.

— Ты остался?

— Остался.

— Хорошо.

Она улыбнулась.

Мы пошли к костру.

---

Рух внутри заговорил ночью.

Ты мог уйти.

— Мог.

К морю. К новым людям.

— Мог.

Почему не ушёл?

Я смотрел в темноту.

— Потому что дом — это не место. Это люди.

Тишина.

Потом — тепло.

Я рад, что ты здесь.

— Я тоже.

Мы замолчали.

Ласка спала рядом, свернувшись калачиком.

Я прикрыл её шкурой.

Всё было правильно.

---

Утром прибежал Шустрик.

— Дядя Денис! Там! Там!

— Что?

— В лесу! Следы! Много!

Я вскочил, схватил нож.

— Где?

— У старого дуба. Кремль уже там.

Я побежал.

Рух внутри напрягся.

Опять чужие?

— Посмотрим.

Лес встретил тишиной.

Кремль стоял у дуба, смотрел на землю.

Я подошёл.

— Что?

Он показал.

Следы. Много. Не наши. Другие.

— С юга, — сказал Кремль. — Опять.

Я сжал нож.

— Сколько?

— Много. Больше, чем в прошлый раз.

Мы переглянулись.

Война возвращалась.

---

Глава 24. Рух

---

Следы вели с юга.

Много. Сотня, может больше. Кремль ходил по лесу, считал, хмурился. Тор готовил

охотников. Женщины прятали детей в дальних шалашах.

А я сидел у костра и смотрел на огонь.

Внутри было пусто.

Не холодно — именно пусто. Как будто Рух ушёл.

Я звал его мысленно — молчание.

— Рух, — сказал я вслух. — Ты где?

Ничего.

Ласка подошла, села рядом.

— Ты грустный.

— Задумался.

— О чём?

Я помолчал.

— О друге.

Она кивнула, как будто поняла. Прижалась к плечу.

— Он ушёл?

— Не знаю. Может быть.

— Вернётся?

— Не знаю.

Мы сидели молча.

Огонь трещал, стрелял искрами в темноту.

---

Ночью я проснулся от холода.

Костёр догорел, луна светила в дыру шалаша. Я лежал, смотрел в небо и вдруг

почувствовал — тепло.

Не снаружи.

Внутри.

Я здесь.

Я выдохнул.

— Я думал, ты ушёл.

Не могу уйти. Мы одно теперь.

— Я звал тебя.

Я слышал. Я думал.

— О чём?

Пауза.

О том, что будет завтра.

Я сел.

— Враги идут.

Знаю.

— Мы будем драться.

Знаю.

— Многие умрут.

Знаю.

Я сжал кулаки.

— Я не хочу, чтобы умирали дети.

Я тоже не хочу.

Тишина.

Потом — голос. Тихий, усталый, взрослый — не мальчишеский.

Денис. Я хочу попросить.

— О чём?

Если я умру — по-настоящему, совсем — похорони меня.

Я замер.

— Ты уже умер.

Нет. Я был здесь. С тобой. Я видел, как ты строишь, как учишь детей, как Тор стал

братом. Я видел жизнь, которой у меня не было.

Голос дрогнул.

Я благодарен.

— Рух...

Дай мне уйти, Денис. Если будет трудно — если я понадоблюсь тебе в бою — я помогу.

Но после... отпусти.

Я молчал.

Слёзы текли по лицу.

— Ты был хорошим, Рух. Ты просто боялся.

Знаю. Теперь не боюсь.

— Почему?

Потому что ты показал мне, что можно жить иначе.

Я закрыл глаза.

— Обещаю.

Спасибо.

Тепло стало сильнее.

Я лёг, свернулся калачиком.

Рух был рядом.

Всю ночь.

---

Утром я вышел к людям.

Тор стоял у стены, смотрел на лес.

— Придут сегодня? — спросил я.

— Сегодня или завтра.

Я кивнул.

— Я готов.

Тор посмотрел на меня.

— Ты плакал?

— Нет.

— Глаза красные.

— Дым.

Он усмехнулся.

— Дым. Конечно.

Он положил руку на плечо.

— Мы выстоим.

— Выстоим.

Я пошёл к башне.

---

Кремль был наверху.

— Вижу, — сказал он. — Вон там, у реки.

Я всмотрелся.

Лес шевелился. Люди. Много. С копьями.

— Сколько?

— Полсотни. Может, больше.

— Ждём.

Мы ждали.

---

Они вышли на опушку в полдень.

Вожак — крупный, в тяжёлой шкуре, с топором в руке. Остановился, посмотрел на

стену.

— Эй! — крикнул. — Выходите!

Тор вышел к воротам.

— Чего хотите?

— Всё! — засмеялся вожак. — Всё ваше — наше. Женщины, еда, шкуры. Отдадите —

уйдём.

Тор молчал.

Вожак ждал.

Потом Тор повернулся ко мне.

— Что скажешь, брат?

Я смотрел на врагов. На их копья, топоры, злые лица.

— Скажу, что они не пройдут.

Тор кивнул.

— Я тоже так думаю.

Он повернулся к вожаку.

— Убирайтесь! Здесь вам ничего не дадут!

Вожак оскалился.

— Глупые. Мы сожжём вашу стену.

— Попробуйте.

Вожак махнул рукой.

Люди двинулись к стене.

---

Бой начался.

Лучники били с башен, женщины кидали камни, охотники встречали у ворот. Я дрался

рядом с Тором и Кремлём.

Рух вёл моё тело.

Быстрее, резче, точнее.

Нож входил и выходил, входил и выходил.

Я не считал.

Я просто был.

---

Всё кончилось к вечеру.

Враги отступили. Оставили два десятка тел у стены и ещё больше в лесу.

Наши устали, но жили.

Тор стоял у ворот, тяжело дыша.

— Отбились.

— Да.

— Твоя стена.

— Наша стена.

Он улыбнулся.

Мы обнялись.

Я пошёл в лагерь.

Ласка бежала навстречу.

— Дядя Денис! — закричала она. — Ты живой!

— Живой.

Она повисла на шее.

Я прижал её.

— Всё хорошо, — сказал я. — Всё хорошо.

---

Ночью я сидел у костра.

Один.

— Рух, — позвал я.

Тишина.

— Ты обещал уйти?

Ничего.

— Я не держу.

Тепло. Слабое, едва ощутимое.

Прощай, Денис.

— Прощай, Рух.

Береги их.

— Буду.

Спасибо за жизнь.

Я закрыл глаза.

Тепло уходило.

Медленно, как отступает волна.

Потом стало пусто.

Рух ушёл.

Я сидел и плакал.

Никто не видел.

Только звёзды.

---

Утром я вышел к реке.

Набрал камней, сложил холмик на берегу.

— Здесь, — сказал я. — Ты любил это место.

Ласка подошла.

— Кто это?

— Рух.

Она посмотрела на камни.

— Он умер?

— Ушёл.

Она кивнула.

— Я помню его. Он был добрый.

— Был.

Мы постояли молча.

Потом она взяла меня за руку.

— Пойдём. Там дети ждут.

Я посмотрел на холмик.

— Иди. Я догоню.

Она убежала.

Я остался один.

— Спи спокойно, Рух, — сказал я. — Ты заслужил.

Река шумела.

Лес молчал.

Я пошёл к детям.

---

Глава 25. После боя

---

Три дня мы хоронили мёртвых.

Семеро. Трое охотников, две женщины, двое детей. Маленький мальчик, которого я

учил считать камешки. Девочка, которая всегда сидела рядом с Тиной.

Я стоял у ям и смотрел, как их заворачивают в шкуры.

Ворон читал молитвы. Голос старика дрожал, но слова были твёрдыми.

Ласка держала меня за руку.

— Почему они умерли? — спросила она.

— Потому что пришли плохие люди.

— А почему плохие люди пришли?

Я посмотрел на неё.

— Потому что мы сильные. Потому что у нас есть еда, горшки, сети. Потому что мы

построили дом, который они хотели отнять.

Она кивнула.

— Значит, мы сильные?

— Значит, мы сильные.

— И поэтому нас хотят убить?

Я вздохнул.

— Иногда так бывает. Сильных хотят сломать.

Она подумала.

— Тогда надо быть ещё сильнее.

Я улыбнулся сквозь усталость.

— Надо.

---

На четвёртый день мы собрались у костра.

Тор, Кремль, Ворон, я. Ивга сидела рядом с Тором — теперь она всегда была рядом.

Раненых перевязали, стены починили, дети вернулись к играм.

— Они вернутся, — сказал Тор.

Я кивнул.

— Вернутся.

— Сколько у нас времени?

— Пока дойдут до своих, пока расскажут, пока соберут новых. Луна. Может, две.

Тор посмотрел на Кремля.

— Успеем?

Кремль пожал плечами.

— Если работать с утра до ночи.

— Будем работать.

Ворон молчал.

Я посмотрел на него.

— Ты что скажешь?

Старик поднял голову.

— Духи говорят: будет трудно. Много крови. Но если выстоим — станете сильнее всех

на этой земле.

— Нам не нужно быть сильнее всех, — сказал я. — Нам нужно, чтобы дети не боялись.

Ворон усмехнулся.

— Дети не будут бояться, если будут знать, что отцы их защитят.

Он встал и ушёл.

Мы остались у костра.

— Что будем делать? — спросил Тор.

Я разложил угольки.

— Смотрите.

---

План был простой.

Укрепить стену. Сделать второй ряд кольев. Выкопать ловушки перед рвом. Запасти

камни на башнях. Научить женщин и детей стрелять из лука.

— Всех учить? — спросила Ивга.

— Всех. Если враг прорвётся, каждый должен уметь защитить себя.

Она кивнула.

— Я научу женщин.

— А я — детей, — сказала Ласка.

Я посмотрел на неё. Восемь лет. Учит детей стрелять из лука.

— Хорошо, — сказал я. — Но сначала сама научись.

— Я умею!

Она схватила лук, натянула, выстрелила.

Стрела воткнулась в дерево в десяти шагах.

— Молодец, — сказал я. — Теперь учи других.

Она убежала.

Тор смотрел ей вслед.

— Твоя дочка?

Я задумался.

— Наверное.

Он кивнул.

— Хорошая будет охотница.

— Будет.

---

Месяц мы работали как проклятые.

Лес пустел — рубили всё подряд. Стена стала выше в два раза. Перед рвом появились

ямы-ловушки, прикрытые ветками. На дне — колья.

Лучники стреляли каждый день. Женщины не уступали мужчинам. Дети таскали

стрелы, точили наконечники, учились целиться.

Кроха сидел у меня на плечах и смотрел, как тренируются взрослые.

— Дядя, — сказал он. — А я вырасту — тоже буду стрелять?

— Будешь.

— А если не вырасту?

Я замер.

— Почему ты так говоришь?

Он пожал плечами.

— Мама сказала, дети иногда умирают.

Я прижал его крепче.

— Ты не умрёшь. Я не дам.

Он кивнул и уткнулся носом в мои волосы.

---

Шелег пришёл через луну.

С ним — двадцать человек. С топорами, копьями, луками.

Я вышел к воротам с ножом.

— Ты зачем? — спросил я.

— Помогать, — ответил он. — Слухи дошли. Говорят, на вас идут с юга.

— Идут.

— Мы с вами.

Я смотрел на него.

— Зачем?

Он усмехнулся.

— Ты научил меня делать горшки. Ты научил моих людей ловить рыбу сетями. Ты

свой.

Я кивнул.

— Заходите.

Они вошли.

Лагерь стал больше.

---

Вечером мы сидели у большого костра.

Тор, Кремль, Шелег, я. Ворон сидел в стороне, но слушал.

— Сколько их будет? — спросил Шелег.

— Много, — ответил Тор. — Сотни две, может, три.

Шелег присвистнул.

— Это много.

— Мы знаем.

— Выстоим?

Я посмотрел на стену. На башни. На людей, которые сидели у костров, чинили оружие, кормили детей.

— Выстоим, — сказал я. — Мы уже не те, кем были год назад.

Шелег кивнул.

— Я верю.

Мы замолчали.

Рух внутри молчал уже месяц. Но я чувствовал — он здесь. Смотрит.

— Завтра, — сказал Тор. — Завтра они придут.

— Откуда знаешь? — спросил Кремль.

— Дозорные видели. У реки.

Все замерли.

— Значит, завтра, — сказал я.

— Завтра.

Мы разошлись.

---

Я сидел у шалаша один.

Ласка спала внутри, свернувшись калачиком. Кроха рядом с ней.

Я смотрел на них и думал о том, что будет завтра.

— Рух, — сказал я. — Ты здесь?

Тишина.

— Помоги нам. Если сможешь.

Тепло. Слабое, как дыхание.

Я улыбнулся.

— Спасибо.

Я лёг, закрыл глаза.

Рассвет будет скоро.

---

Утром я вышел к стене.

Тор стоял на башне, смотрел на лес.

— Идут, — сказал он.

Я встал рядом.

Лес шевелился. Люди. Много. С копьями, топорами, факелами.

— Сколько?

— Три сотни. Может, больше.

Я кивнул.

— Готовьтесь.

Лагерь замер.

Женщины взяли луки. Дети спрятались в дальних шалашах. Охотники встали у стены.

Я посмотрел на небо.

Солнце вставало.

— Рух, — сказал я. — Если ты там... посмотри.

Тепло.

Я взял нож.

— Идут! — крикнул Кремль.

Враги вышли из леса.

Началось.

---

Глава 26. Великая битва

---

Они вышли из леса стеной.

Три сотни, может больше. Копья блестели на солнце, топоры покачивались в руках, лица были злые, голодные, чужие.

Я стоял на башне и смотрел.

Тор рядом.

Кремль слева.

Шелег справа.

— Красиво идут, — сказал Шелег. — Жалко, убьём.

Я усмехнулся.

— Убьём.

Враг остановился в полусотне шагов от рва.

Вожак вышел вперёд. Тот же, что был в прошлый раз. Шрам через всю щёку, тяжёлый

топор в руке.

— Эй, в лагере! — заорал он. — Отдавайте всё! Или умрёте!

Тор посмотрел на меня.

— Ответим?

— Ответим.

Тор шагнул к краю башни.

— Подойди — получишь! — крикнул он.

Вожак оскалился.

— Глупые. Жалкие. Смотрите!

Он махнул рукой.

Первая волна пошла.

---

Они бежали к стене, и земля дрожала.

Лучники на башнях ждали.

— Пли! — крикнул Кремль.

Стрелы взвились в небо, упали в толпу.

Люди падали, но остальные бежали дальше.

— Ещё!

Вторая волна стрел.

Третья.

Потом они добежали до рва.

Первый десяток провалился в ямы. Крики, хрипы, треск кольев. Остальные обходили, лезли через, падали сами.

— Держать! — орал Тор.

Женщины кидали камни сверху.

Дети подавали стрелы.

Я стрелял из лука, пока не кончились стрелы. Потом взял нож.

Ворота затрещали.

---

Они били бревном.

Раз. Два. Три.

Ворота держались.

— Двойные, — сказал я Тору. — Помнишь?

Он кивнул.

— Помню.

— Сейчас увидят.

Ворота рухнули.

Первые ворвались внутрь.

И упали в яму за воротами.

Вторые налетели на первых.

Третьи замерли.

— Бей! — заорал Кремль.

Охотники бросились в свалку.

Я побежал с ними.

---

Бой кипел час.

Я не видел ничего, кроме лиц, рук, копий. Нож входил и выходил, входил и выходил.

Кровь липкая, горячая, чужая.

Кто-то упал рядом.

Я не смотрел.

Кто-то закричал.

Я не слышал.

Только нож, только руки, только враги.

Потом — тишина.

---

Я стоял на коленях посреди лагеря.

Вокруг — трупы. Свои и чужие, перемешаны.

— Денис!

Голос Ласки.

Я поднял голову.

Она бежала ко мне. Живая. Целая.

Я обнял её.

— Ты цела?

— Цела. Я стреляла с башни. Попала в одного!

Я засмеялся сквозь слёзы.

— Молодец.

— Там Тор! Тор ранен!

Я вскочил.

---

Тор лежал у стены.

Копьё в плече, кровь хлещет, лицо белое.

Я упал рядом.

— Тор!

Он открыл глаза.

— Чужак... — прошептал он. — Живой?

— Живой. Ты тоже будешь жить.

Я рванул рубаху, прижал к ране.

— Ивга! — заорал я. — Тащи травы!

Она уже бежала.

Мы перевязали Тора, унесли в шалаш.

— Выживет? — спросил Кремль.

Я посмотрел на рану.

— Должен.

---

К вечеру мы посчитали мёртвых.

Двадцать трое. Охотники, женщины, дети.

Семеро детей.

Я стоял над ямой и не мог говорить.

Ласка держала меня за руку.

Кроха сидел на руках у Тины.

Ворон читал молитвы.

Шелег стоял рядом с нами, опустив голову.

— Они пришли за нами, — сказал он. — А умерли ваши.

— Наши, — поправил я. — Ты теперь тоже наш.

Он посмотрел на меня.

— Наш?

— Ты пришёл помогать. Значит, наш.

Он кивнул.

Мы стояли и смотрели, как уходит солнце.

---

Тор выжил.

Три дня он лежал в жару, бредил, звал кого-то. Ивга сидела рядом, поила отварами, меняла повязки.

На четвёртый день открыл глаза.

— Живой? — спросил он.

— Живой, — ответил я.

— А враги?

— Ушли. Больше не придут.

Он усмехнулся.

— Хорошо.

Закрыл глаза и уснул.

Я вышел из шалаша.

Лагерь жил. Чинили стены, хоронили мёртвых, кормили детей.

Шелег строил новый шалаш для своих людей.

Кремль командовал у стены.

Ласка учила Кроху стрелять из лука.

Я смотрел на них и думал: это и есть жизнь.

Боль. Потери. И снова жизнь.

---

Ночью я сидел у костра один.

Рух молчал. Я уже привык к тишине.

— Ты видел? — спросил я. — Мы выстояли.

Тишина.

— Они хорошие люди. Твои люди.

Тепло.

Слабое, но есть.

— Я не подвёл тебя?

Тепло стало сильнее.

Я улыбнулся.

— Спасибо, Рух.

Ветер качнул ветки.

Где-то запела птица.

Я пошёл спать.

---

Утром меня разбудил Кроха.

— Дядя! Дядя! Там чужие!

Я вскочил, схватил нож.

— Где?

— У реки. Но они не страшные. У них мешки.

Я выдохнул.

Шелег уже шёл к воротам.

— Это мои! — крикнул он. — Ещё люди! С запада!

Я подошёл.

У реки стояли двадцать человек. С мешками, детьми, женщинами.

— Кто это? — спросил я.

— Те, кто хочет жить с вами, — ответил Шелег. — Слышали про битву. Про стену. Про

горшки. Хотят учиться.

Я смотрел на них.

Усталые, грязные, но глаза живые.

— Пусть заходят, — сказал я. — Место есть.

Они вошли.

Лагерь стал ещё больше.

---

Вечером я сидел у костра и смотрел на новых людей.

Они жались к огню, ели, разговаривали. Дети играли с нашими детьми.

Тор вышел из шалаша, опираясь на палку.

— Много, — сказал он.

— Много.

— Прокормим?

— Если работать — прокормим.

Он сел рядом.

— Ты изменил всё, чужак.

— Не я. Мы.

Он посмотрел на меня.

— Мы. Хорошее слово.

Мы молчали.

Костер трещал.

Дети смеялись.

Жизнь продолжалась.

---

Глава 27. Новая жизнь

---

Прошло три года.

Я сидел на пригорке над рекой и смотрел на лагерь. Три года назад здесь было десять

шалашей и сорок семь человек. Теперь...

Я попытался сосчитать.

Сто двадцать? Сто тридцать? Я сбился.

Шелег привёл своих. Потом пришли другие — с запада, с севера, даже с юга, те, кто

устал от войны. Слух о месте, где можно жить спокойно, где есть еда и стены, разошёлся по лесам.

Лагерь вырос втрое.

Теперь это был не лагерь — посёлок.

---

Дома строили из дерева.

Не шалаши — настоящие дома, с печами, с окнами, затянутыми бычьим пузырём. Я

показал, как рубить углы в лапу, как проконопачивать стены мхом, как делать пол из

досок.

Кремль стал главным строителем. У него оказался талант — он видел дерево

насквозь, знал, какое срубить, какое оставить.

— Ты научил, — говорил он.

— Ты сам научился, — отвечал я.

Он качал головой и шёл строить дальше.

---

Гончарный круг крутился с утра до ночи.

Ивга командовала женщинами. Горшки, миски, кувшины — всё это обменивали на

мясо, шкуры, соль. Шелег возил товар на запад и возвращался с новыми людьми.

— Ты сделал нас богатыми, — сказал он однажды.

— Нет. Вы сами.

Он засмеялся.

— Скромный.

— Реалист.

---

Плуг стал главным инструментом.

За рекой раскинулись поля. Мы сажали коренья, дикую пшеницу, бобы. Не сразу —

первый год чуть не умерли от голода, потому что посадили мало. Второй год —

больше. Третий — хватило на всю зиму.

Женщины пололи, мужчины пахали, дети пугали птиц.

Кроха бегал по полю с трещоткой и орал:

— Кыш! Кыш!

Ему было семь. Он уже не сидел у меня на руках — носился как угорелый, помогал

всем подряд.

Тина выросла. Тринадцать лет, серьёзная, с косой до пояса. Она стала моей главной

помощницей — запоминала всё, что я говорил, и передавала другим.

— Будешь учительницей, — сказал я ей.

— Кем?

— Будешь учить детей.

Она кивнула.

Теперь у неё была своя группа — двадцать малышей, которые учились считать и

разводить огонь.

---

Ласка стала охотницей.

В одиннадцать лет она убила своего первого оленя. Не в сетях — с лука, с двадцати

шагов, в сердце.

Я стоял рядом и смотрел.

— Молодец, — сказал я.

— Я знаю, — ответила она.

Кремль взял её в свою группу. Теперь она ходила в лес с мужчинами.

— Не боишься? — спросил я.

— Чего?

— Что убьют.

Она посмотрела на меня как на глупого.

— Ты же меня научил.

— Чему?

— Не бояться.

Я улыбнулся.

---

Тор поправился.

Хромал немного, но копьё держал твёрдо. Теперь он был не просто вождь — он был

судья. Люди приходили к нему спорить, мириться, просить совета.

— Устаю, — жаловался он.

— Отдыхай, — советовал я.

— Некогда.

Он улыбался и шёл разбирать очередную ссору.

---

Кремль женился на Ивге.

Я не сразу заметил — просто однажды они стали сидеть рядом у костра, потом он

перетащил вещи в её дом.

— Ты не против? — спросил он.

— Я? При чём тут я?

— Ты же как отец для Ласки.

Я посмотрел на него.

— Ты хороший человек. Ласке повезло.

Он кивнул.

— Спасибо.

Мы пожали руки.

---

Шелег построил свой дом в нашем посёлке.

Он всё ещё ходил торговать, но возвращался всегда сюда. Говорил: «Дома лучше».

— Тут мой дом, — сказал он однажды.

— Тут, — согласился я.

Он привёз жену и детей. Теперь у нас было двадцать детей разного возраста, которые

носились по улицам и орали на всех языках сразу.

Хорошо.

---

Я построил себе дом на краю посёлка.

Небольшой, но тёплый. С печкой, с полом, с окном на реку.

Ласка жила рядом — приходила каждый вечер, сидела у огня, рассказывала про охоту.

Кроха ночевал часто — засыпал на моих руках, как в детстве.

Тина приходила советоваться про учёбу.

Я сидел у печки, смотрел на них и думал: вот она, семья.

Не по крови.

По жизни.

---

Рух молчал уже три года.

Иногда, по ночам, я звал его. Тихо, мысленно.

Ответа не было.

Но иногда — редко, очень редко — приходило тепло. Как напоминание.

— Я помню, — говорил я.

Тепло.

И я засыпал.

---

В этом году случилось чудо.

Шелег привёз с запада железо.

Не много — маленький кусок, размером с палец. Но настоящий металл.

— Где взял? — спросил я.

— Люди с гор принесли. Говорят, там есть камень, который плавится в огне.

Я смотрел на железо и не верил глазам.

Руда. Плавка. Металл.

— Надо идти, — сказал я.

— Куда?

— В горы.

Тор нахмурился.

— Далеко. Опасно.

— Но если там есть железо — мы сделаем ножи, топоры, наконечники. Которые не

ломаются.

Он молчал.

Кремль подошёл, посмотрел на железо.

— Стоит рискнуть.

Тор вздохнул.

— Кто пойдёт?

Я поднял руку.

— Я.

— Старый ты для таких походов, — сказал Тор.

— Я ещё не старый.

Он усмехнулся.

— Ладно. Бери кого хочешь.

---

Я взял Кремля, Ласку и троих охотников.

Шелег вызвался проводником.

— Я знаю дорогу, — сказал он. — До гор две луны.

— Пойдём.

Мы собрались за три дня.

На прощание Тина принесла мне новый тёплый плащ.

— Чтобы не замёрз, — сказала она.

Кроха сунул в руку амулет — камешек с дыркой.

— От духов, — сказал он серьёзно. — Мама дала.

Я надел на шею.

Ласка стояла рядом с луком.

— Готова? — спросил я.

— Готова.

Мы вышли на рассвете.

Посёлок остался за спиной.

Впереди были горы.

---

Глава 28. Поход в горы

---

На пятый день лес кончился.

Мы стояли на краю степи — высокой травы по пояс, ветра, который свистел в ушах, и

неба такого огромного, что дух захватывало.

— Красиво, — сказала Ласка.

— Опасно, — ответил Кремль. — Здесь не спрятаться.

Шелег показал вдаль.

— Горы там. Три дня через степь, потом ещё день по камням.

Я посмотрел на горизонт. Горы виднелись синей полоской — далеко, очень далеко.

— Идём, — сказал я. — Но осторожно.

---

Степь встретила ветром.

Он дул в лицо, сушил губы, забивал глаза пылью. Мы шли с утра до вечера, останавливались только у редких ручьёв.

На второй день увидели бизонов.

Стадо — тысячи, наверное — паслось вдалеке. Земля дрожала от их топота.

— Мясо ходит, — сказал Кремль. — Жалко, не взять.

— Взять можно, — ответил я. — Но тогда не дойдём до гор.

Он кивнул.

Мы пошли дальше.

---

На третий день на нас напали.

Волки.

Не те, лесные, которых мы знали. Степные — крупные, поджарые, с жёлтыми глазами.

Они вышли из травы внезапно, окружили.

— В круг! — крикнул Кремль.

Мы встали спинами друг к другу.

Волки ходили вокруг, щерились, ждали.

— Шелег, — тихо сказал я. — Факелы.

Он достал кремень, начал высекать искры.

Волки занервничали.

— Быстрее, — сказал я.

Огонь вспыхнул.

Шелег взмахнул факелом.

Волки отступили.

— Уходим, — сказал Кремль. — Быстро.

Мы пошли, не оборачиваясь.

---

Горы встретили холодом.

Здесь, у подножия, уже лежал снег. Дышать стало трудно, ноги скользили на камнях.

— Далеко ещё? — спросил я Шелега.

— День. Может, два.

Мы разбили лагерь в расщелине, где не дул ветер.

Ласка сидела рядом, дрожала.

— Холодно, — сказала она.

Я отдал ей свой плащ.

— А ты?

— Я привык.

Она посмотрела сомневаясь.

— Бери, — сказал я. — Ты молодая, тебе расти.

Она укуталась.

Ночью я не спал — грел руки у костра и смотрел на звёзды.

Огромные, яркие, чужие.

— Рух, — сказал я. — Ты видишь?

Тишина.

Но мне показалось — теплее стало.

---

Наутро мы пошли вверх.

Тропа вилась среди камней, дышать становилось всё труднее. Кремль тяжело дышал, охотники отставали.

— Остановка, — сказал я.

Мы сели передохнуть.

Шелег показал вперёд.

— Там, за поворотом. Люди живут.

Я всмотрелся.

Дым. Тонкая струйка над скалами.

— Идём, — сказал я.

---

Их посёлок стоял в седловине между двух вершин.

Небольшой — десятка два домов из камня, крытых шкурами. Люди в тёплых одеждах, с чёрными от ветра лицами.

Нас встретили копьями.

— Кто такие? — крикнул старик впереди.

Шелег шагнул вперёд.

— Я Шелег, торговец с запада. Я был здесь два года назад.

Старик всмотрелся.

— Помню. Зачем пришёл?

— За камнем, который плавится.

Старик перевёл взгляд на меня.

— А это кто?

— Денис, — сказал я. — Пришёл учиться.

Он смотрел долго.

— Заходите.

---

Они называли этот камень «кровь горы».

Чёрный, тяжёлый, с красными прожилками. Его находили в расщелинах, плавили в

special печах, получали металл.

Я смотрел, как работает кузнец.

Камень в огонь, угли, долгие часы жара. Потом — жидкий огонь, который льётся в

формы. Потом — стук молота.

— Трудно, — сказал я.

— Трудно, — согласился старик. — Но ножи не ломаются.

Я кивнул.

— Научишь?

— Оставайся.

Я посмотрел на Ласку, Кремля, Шелега.

— Мы останемся. На сколько нужно.

---

Три недели мы жили в горах.

Я учился плавить руду, ковать металл, делать формы. Ласка помогала раздувать мехи.

Кремль таскал камни. Шелег торговал с местными.

Кузнец, которого звали Скала, был стар и мудр.

— Ты быстро учишься, — сказал он однажды.

— Приходилось.

— Откуда ты?

— Издалека. Ещё дальше, чем твои горы.

Он кивнул.

— Чужак. А дело знаешь.

— Стараюсь.

К концу третьей недели я сделал первый нож.

Кривой, грубый, но настоящий — железный.

— Возьми, — сказал я Ласке.

Она взяла, повертела.

— Лёгкий.

— И крепкий.

Она улыбнулась.

— Теперь я настоящая охотница.

---

Мы уходили на рассвете.

Скала вышел проводить.

— Возьми ещё руды, — сказал он. — Научишь своих.

— Спасибо.

— Приходи ещё. Будем учиться вместе.

Я пожал его руку.

— Приду.

Мы пошли вниз.

За спиной остались горы.

Впереди — дом.

---

Обратная дорога была легче.

Мы знали тропу, знали опасности, знали, где вода. Ласка бежала впереди, молодая, сильная.

Кремль шёл рядом.

— Ты молодец, — сказал он.

— Я?

— Всё это. Горшки, стены, теперь железо. Ты сделал нас великими.

Я покачал головой.

— Нет. Вы сделали себя сами. Я просто показал, куда идти.

Он усмехнулся.

— Скромный.

— Реалист.

Мы засмеялись.

---

На двадцатый день мы увидели знакомый лес.

Ещё день — и река.

Ещё — и дым над посёлком.

Ласка побежала вперёд.

— Мы вернулись! — заорала она.

Из ворот высыпали люди.

Тор, хромая, шёл навстречу.

— Живые! — крикнул он. — Живые!

Мы обнялись.

— Я думал, вы погибли, — сказал он.

— Мы железо принесли.

Он посмотрел на слитки.

— Это... это то самое?

— То самое.

Он поднял глаза.

— Ты сделал это.

— Мы сделали.

Тор обнял меня.

— Брат.

— Брат.

---

Вечером был пир.

Жарили мясо, пели песни, дети бегали вокруг костра.

Я сидел в стороне, смотрел.

Тина принесла Кроху — он уже засыпал на руках.

— Дядя Денис, — сказал он сонно. — Ты пришёл.

— Пришёл.

— Хорошо.

Он закрыл глаза.

Ласка села рядом.

— Ты устал?

— Немного.

— Отдыхай.

Я смотрел на огонь.

Рух молчал.

Но тепло было.

Всегда.

---

Глава 29. Новая эра

---

Железо изменило всё.

Первые полгода мы только учились. Я показывал, как строить печи, как плавить руду, как ковать. Получалось криво, плохо, но с каждым разом лучше.

Скала приходил во сне. Я просыпался и вспоминал его руки, его удары молотом, его

тихий голос: «Не спеши, чужак. Железо любит терпение».

Кремль оказался лучшим кузнецом.

У него были большие руки и спокойное сердце. Он мог бить молотом час, два, три — и

не сбиваться. Глаза горели, когда из огня появлялось что-то новое.

— Красиво, — говорил он.

— Красиво, — соглашался я.

---

Первыми сделали ножи.

Всем охотникам. Лёгкие, острые, не ломающиеся. Тор получил свой и долго смотрел

на лезвие.

— Таким и мамонта взять можно, — сказал он.

— Можно, — ответил я. — Но лучше копьё.

Он засмеялся.

— Ты всегда приземляешь.

— Реалист.

---

Потом были топоры.

С ними стало легче валить лес. Дома росли быстрее, стены становились выше, заборы крепче.

Шелег увёз на запад три топора.

Вернулся через месяц с мешком соли и новостями.

— Там ахнули, — сказал он. — Таких топоров никто не видел. Хотят ещё.

— Пусть приходят сами.

Он кивнул.

---

Люди потянулись к нам.

С запада, с юга, даже с севера, где вечная мерзлота. Слух о железном посёлке

разлетелся по миру.

Тор ворчал:

— Места мало.

— Построим ещё, — отвечал я.

— Еды мало.

— Больше посеем.

— Ты всё можешь?

— Не всё. Но многое.

Он качал головой и шёл встречать новых.

---

Через год в посёлке было двести человек.

Через два — триста.

Дома лепились друг к другу, улицы петляли между ними, дети носились стаями.

Я построил большую кузницу — десять печей, два десятка молотов. Кремль

командовал там, как генерал.

Ивга организовала гончарную мастерскую. Теперь горшки делали десятками, обменивали на мясо и шкуры.

Тина открыла школу.

Настоящую. В большом доме, с партами из досок, с грифельными досками. Дети

учились считать, писать — да, я придумал письмо, простые значки для счёта и

торговли.

— Ты гений, — сказала Тина.

— Нет. Просто помню, как учили меня.

Она улыбнулась.

— Теперь мы учим так же.

---

Ласка стала вожаком охотников.

В шестнадцать лет.

Я сначала не поверил, когда Тор сказал.

— Она лучшая, — объяснил он. — Быстрее, точнее, умнее. Мужчины слушаются.

— Все?

— Кто не слушается — уходит. Она не терпит глупых.

Я посмотрел на неё. Высокая, тонкая, с луком за спиной. Уже не девочка — женщина.

— Ты гордишься? — спросила она, подходя.

— Горжусь.

— Я тебя не подведу.

— Я знаю.

---

Кроха вырос.

Двенадцать лет, вихрастый, вечно в синяках. Он хотел быть кузнецом, как Кремль, но

Кремль гнал его в школу.

— Сначала голова, потом руки, — говорил он.

— Я и так всё знаю! — кричал Кроха.

— Иди учись.

Кроха шёл, ворча.

Но вечером прибегал ко мне, садился рядом и рассказывал про печи и молоты.

— Я сделаю самый большой нож, — мечтал он. — Таким мамонта убить можно.

— Убьёшь, — говорил я. — Всё успеешь.

---

Тор старел.

Хромал сильнее, уставал быстрее. Всё чаще сидел у костра, смотрел на дела племени

со стороны.

— Ты должен стать вождём, — сказал он мне однажды.

Я покачал головой.

— Нет.

— Почему?

— Я не отсюда. Я чужак.

— Ты больше не чужак. Ты отец всем.

Я посмотрел на него.

— Ласка будет вождём.

Тор задумался.

— Молодая.

— Умная. Сильная. Её любят.

Он кивнул.

— Подумаем.

---

В ту ночь я сидел у реки.

Вода текла так же, как в первый день. Та же река, те же камни, то же небо.

Всё изменилось.

Я стал старым. Волосы седые, спина болит, руки в мозолях. Сорок лет — нет, уже

пятьдесят? Я сбился со счёта.

Рух молчал.

Но иногда, когда я смотрел на огонь, мне казалось — он рядом.

— Ты видел? — спрашивал я. — Как всё выросло?

Тепло.

— Ты бы гордился.

Тепло.

Я улыбался и шёл спать.

---

Утром меня разбудил крик.

Я вышел.

У ворот стояли люди. Много. С оружием.

Чужие.

Тор уже был там.

— Опять? — спросил я.

— Опять.

Я взял нож.

Железный. Острый.

— Идём.

Мы пошли к стене.

---

Эпилог. Легенда

---

Через сто лет

---

Старик сидел у костра и смотрел на огонь.

Внуки жались вокруг, ждали. Они знали: дед будет рассказывать. Каждую зиму, когда

снег заметал тропы и нельзя было выходить из дома, он рассказывал одну историю.

— Деда, — позвал самый младший, лет пяти, закутанный в шкуру по самый нос. —

Расскажи про Чужака.

Старик улыбнулся.

— Про Чужака? Ты же знаешь её наизусть.

— Всё равно расскажи.

Другие дети закивали.

Старик подбросил ветку в огонь.

— Ну, слушайте.

---

Давным-давно, когда наши предки жили в маленьком лагере у реки и боялись каждого

шороха, появился он.

Чужак.

Он пришёл из леса — голодный, замёрзший, в теле мёртвого мальчика. Люди хотели

прогнать его, но шаман сказал: «Оставьте. Духи знают, зачем он здесь».

И оставили.

Сначала Чужак был слабым. Не умел охотиться, боялся крови, плакал по ночам. Люди

смеялись над ним. А он молчал и смотрел на огонь.

Но потом...

Старик сделал паузу.

Дети замерли.

— Потом он начал делать горшки. Не такие, как у всех, — ровные, тонкие, звонкие.

Женщины удивились: откуда он знает?

А он сделал сеть. И рыбы стало столько, что хватило на всю зиму.

А он придумал трубу для дыма. И в домах перестали плакать от огня.

А он построил стену. И враги не могли пройти.

А он нашёл железо. И ножи перестали ломаться.

— Деда, — перебил мальчик. — А он был колдун?

Старик покачал головой.

— Нет. Он был просто человек. Из другого мира. Там люди знали многое. А он

запомнил и научил нас.

— А почему он ушёл?

Старик посмотрел на огонь.

— Он не ушёл. Он остался навсегда.

---

Чужак жил долго.

Он видел, как растут дети, как появляются внуки, как посёлок становится городом. Он

видел, как Тор умирает стариком, как Кремль передаёт кузницу сыну, как Ивга уходит к

духам вслед за мужем.

Он видел, как Ласка становится вождём — первой женщиной-вождём в истории

племени.

Он видел, как Тина открывает вторую школу.

Он видел, как Кроха, став большим, куёт самый большой нож и убивает мамонта — как

мечтал в детстве.

— Он был счастлив? — спросила девочка лет десяти.

— Не знаю, — ответил старик. — Но он никогда не хотел уходить.

---

А потом однажды утром его нашли у реки.

Он сидел, прислонившись к камню, и смотрел на воду. Глаза были открыты, и на лице

— улыбка.

Рядом лежал нож. Железный, старый, истёртый до половины.

Его похоронили на холме, откуда видна вся долина.

Ласка плакала три дня.

Кроха поставил камень.

Тина сказала речь — такую длинную, что люди устали стоять, но слушали.

А шаман, молодой, новый, преемник Ворона, сказал:

— Он не умер. Он вернулся в свой мир. А память о нём осталась здесь.

— И что? — спросил мальчик. — Где он сейчас?

Старик улыбнулся.

— А ты посмотри на огонь.

Дети обернулись к костру.

Пламя танцевало, стреляло искрами, грело.

— Он в огне, — сказал старик. — В железе. В горшках. В стенах. В наших именах. Он

везде, где мы помним.

— А мы помним?

— Ты сейчас слушаешь. Значит, помнишь.

Мальчик задумался.

— А я вырасту — буду рассказывать своим детям?

— Будешь.

— А они своим?

— Будут.

Старик посмотрел на звёзды.

— Пока люди помнят, чужак жив.

---

На том холме до сих пор стоит камень.

На нём выбито одно слово:

ДЕНИС

Кто он был — никто не знает точно.

Но каждый ребёнок в долине знает историю о Чужаке, который пришёл из ниоткуда и

построил всё.

А река всё течёт.

И огонь всё горит.

---

Конец