Чужая

Гул. Низкий, утробный, проходящий не сквозь уши, а сразу сквозь кости. Он начинался где-то за горизонтом, нарастал, давил на перепонки, заставляя дешевые стеклопакеты мелко дребезжать в пазах, и уходил дальше — в сторону океана или Манхэттена.

Шесть утра.

Я перевернулась на спину, глядя в потолок. На белой штукатурке — желтое пятно, похожее на карту Австралии. Или на мужской профиль, если прищуриться. Спать не хотелось. Вернее, организм требовал отключки, но мозг уже щелкнул тумблером, запуская рабочие протоколы.

Встала, пошарила в аптечке. Блистер с пустырником, вывезенный еще из той, прошлой жизни, был пуст. Последние две таблетки я сожрала ночью, надеясь обмануть измученную психику. Не помогло. Плацебо для сентиментальных дур.

Ньюарк, штат Нью-Джерси. «Отличный район, сейф эриа, развитая инфраструктура». Агенты по недвижимости везде одинаковые. Что в Москве, что здесь — порода людей, у которых совесть ампутирована при рождении вместе с пуповиной. Им бы со мной посоревноваться в цинизме, да кишка тонка. «Тихая квартира». Ага. А то, что международный аэропорт Либерти практически у меня на балконе — это так, мелкая деталь. Бонус для любителей споттинга.

Надо было смотреть карту. Надо было ехать самой, щупать стены, нюхать воздух в подъезде, а не верить глянцевому 3D-туру на сайте. Развели, как лохушку. Сама виновата. Считала себя самой умной? Получите распишитесь. Контракт на полгода, неустойка — конская.

Ну и ладно.

Я спустила ноги с кровати. Пол холодный. Ламинат — самый дешевый, пластиковый, скользкий. Здесь всё какое-то игрушечное, ненастоящее, словно декорации для ситкома про неудачников.

Может, оно и к лучшему. Сейчас быстро собраться, прыгнуть в машину — и на мост. Проскочу до утренних пробок, пока офисный планктон Джерси не хлынул покорять Большое Яблоко.

Кухня — одно название. Два шага от кровати. Чайник щелкнул, выплевывая облачко пара. Дрянной растворимый кофе в кружке с надписью «I Love NY» (еще одна ложь, я его терпеть не могу) превратился в черную жижу. Вкус — как у жженой резины. Потом — душ. Кабинка тесная, локтями бьешься о стенки, шторка липнет к телу, как назойливый ухажер. Вода уходит плохо. Я вылезла, шлепая по луже. Вытирать? К черту, лень. Само высохнет. Энтропия растет, и борьба с ней на уровне лужи в ванной — бессмысленная трата калорий.

Стоя перед зеркалом и накладывая тон, я поймала свой взгляд. Холодный. Пустой. Идеальный.

Зачем я это делаю? Вопрос всплыл привычно, как уведомление на экране смартфона. Смахнуть не получилось.

Вокруг полно идиотов. Вон, вчера в баре — тот «финансовый аналитик» с бегающими глазками. Или вообще, далеко ходить не надо - лэндлорд, пуэрториканец с золотой цепью толщиной в палец. Они же считываются на раз. Пара улыбок, правильный наклон головы, немного лести — и они вывернут карманы. Я могла бы жить в пентхаусе, пить нормальный кофе и не знать, что такое шум турбин по утрам.

Но нет. Я играю в «сэлф-мэйд». «Всё сама». Гордость? Глупости. У меня нет гордости, это эмоция, а эмоции — это химия. Желание искупить вину? Перед кем? Перед ним? Перед матерью? Смешно. Вина — это социальный конструкт для управления стадом. Я не чувствую вины, как дальтоник не видит красного цвета. Я знаю, что она должна быть, но спектр пуст.

Значит, просто квест. Повышенный уровень сложности. Жить на всем готовом — это «Tutorial». Скучно. А вот выжить в этом пластиковом аду, построить всё с нуля, используя только свои мозги и, так сказать… навыки — это уже «Hardcore».

Я закончила с тушью. Идеально. Ладно, хватит рефлексии. Уровень загружен, мобы расставлены. Пора играть.

Официально это называется «офис-менеджер частной практики». Звучит солидно. Почти как «вице-президент по скрепкам». На деле — девочка на побегушках у доктора Марвина. Элитный психолог. Светило, гуру, последняя надежда нью-йоркской элиты, у которой денег больше, чем серотонина.

Попасть к нему — это как получить аудиенцию у Папы Римского, только дороже. Моя роль проста: улыбаться, варить кофе (обязательно из зерен «Blue Mountain», иначе он морщится, как от зубной боли), согласовывать окна в расписании и бесконечно извиняться перед теми, кого он кинул.

— «Простите, миссис Стейтон, у доктора экстренный консилиум». Ага. Консилиум с бутылкой виски и возможно с кем-то, кого я пока не знаю, но обязательно узнаю, это только вопрос времени.

Для восемнадцатилетней эмигрантки без диплома и истории это не просто работа. Это наблюдательный пункт. Высота, с которой отлично простреливается всё поле боя. Марвин — интересный экземпляр. Босс уровня «Hard», с кучей очков брони и сопротивлением к магии. Женат на кошельке. Причем кошелек этот с такой фамилией, что её лишний раз вслух не произносят — боятся вызвать дух предка-основателя. Поэтому Марвин не палится. Уровень конспирации — «Бог». Никаких следов, никаких переписок, чистый телефон. Но я вижу. По микровыражениям, по запаху чужих духов, который он пытается забить своим дорогущим парфюмом, по тому, как он дергает галстук.

Как я вообще сюда попала? О, это отдельная история. Красивая партия, сыгранная по нотам. Но сейчас не об этом.

Я села в машину. Старая «трёшка» BMW. Ровесница теракта одиннадцатого сентября и выглядит примерно так же, как башни-близнецы после встречи с самолетами. Ржавчина на порогах цветет пышным цветом, как плесень на забытом сыре. Поворот ключа. В ответ — тишина. И презрительный щелчок реле.

— Ну же, — тихо сказала я, глядя на приборную панель, где тускло горели оранжевые огоньки. — Не беси меня.

Машина молчала. Она чувствовала мою ненависть и платила тем же. Мы с ней были в токсичных отношениях: я заливала в неё бензин и масло, она высасывала из меня деньги и нервы.

— Я тебя на свалку сдам, — пообещала я. Спокойно, без истерики. — Прямо сегодня. Тебя превратят в кубик металла метр на метр. Поняла? Угроза сработала. Или просто контакт в стартере наконец-то замкнулся. Мотор чихнул, закашлялся, словно туберкулезник, и неохотно завелся. Вибрация пошла по кузову, отдаваясь в руль. Сзади вырвалось сизое облачко — привет экологии штата Нью-Джерси.

Ладно. Живем. Я включила передачу. Впереди, за рекой Гудзон, поднимался в серое небо город, который никогда не спит. Банальная фраза. На самом деле он спит, просто у него бессонница, лечить которую едут как раз к таким, как мой босс. Я ехала лечить его другим способом.

Надежда проскочить «до пробок» умерла где-то на середине моста Вашингтона. Впереди, в серой мороси, мигали аварийки. Кто-то кого-то догнал. Банальная история: одно неловкое движение рулем, и тысячи людей теряют полчаса жизни. Я потеряла сорок минут. А потом туннель Линкольна. Еще и там потолкалась. Пока торчала на мосту, пробки пришли и сюда.

Пальцы выбивали дробь на потертом руле. Марвин ненавидит опоздания. Он педант. У него время расписано по минутам, и если график сбивается, у доктора начинается нервный тик, который он безуспешно пытается выдать за задумчивость. Пару раз мне уже прилетало. Несправедливо, конечно. В Москве пробки — это стихия, форс-мажор, уважительная причина. Здесь — признак плохой самоорганизации. «Вы должны были учесть трафик, Ксения». Да пошел ты.

Мидтаун встретил меня каменными стенами и запахом выхлопных газов, который здесь, кажется, заменяет кислород. Наше здание — шпиль из стекла и стали, протыкающий низкое небо. Подземный паркинг — отдельное царство. Стерильное, светлое, пахнущее дорогой резиной. Моя старушка-«бэха» с проржавевшим крылом смотрелась здесь как бомж, случайно забредший на приём в Белый дом. Вокруг — сытые, лоснящиеся «Мерседесы», хищные «Порше» и беззвучные «Теслы».

Я загнала машину на свое место. Узкое, неудобное, у самой колонны, но — мое. Выбить его из Марвина было задачей со звездочкой. Пришлось включить режим «бедной девочки в опасном городе». Широко распахнутые глаза, дрожащий голос, история про маньяка в метро... Марвин купился. У него слабость к спасению заблудших душ, особенно если эти души молоды и симпатичны. Платить за парковку на Манхэттене из своего кармана — это безумие. А общественный транспорт... Нет. Я лучше буду стоять в пробках, чем тереться плечами о потных неудачников в подземке. У меня аллергия на чужую безнадежность.

На выходе из лифта — пост охраны.

— Хай, мисс Зиния! — Джимми, огромный чернокожий охранник, расплылся в улыбке.

— Привет, Джимми! — отозвалась я.

На лице — улыбка номер четыре: «Радость от встречи со старым другом». Тридцать два зуба? Нет, у меня их, кажется, все сорок четыре, как у акулы. Джимми — полезный юнит. Он знает, кто и когда приходит, кто задерживается, кто с кем уезжает. С Джимми надо дружить.

Лифт вознес меня на сорок восьмой этаж, заложив уши. Двери разъехались. Офис доктора Марвина. Здесь пахло деньгами. Не теми шальными, кричащими деньгами, что в клубах, а деньгами старыми, спокойными, уверенными в себе. Приемная небольшая, но каждый квадратный дюйм вопит о статусе. Стены обиты панелями из какого-то редкого дерева, ковер глушит шаги, свет мягкий, рассеянный, не режущий глаз.

Моя вотчина — стойка администратора. Массивный дуб, мрамор, техника Apple. Я здесь — Цербер. Цербер с внешностью ангела. За моей спиной — святая святых, кабинет Марвина. Там вершатся судьбы, ломаются психики и выписываются чеки с пятью нулями.

Босса еще не было. Отлично. Я прошла в кабинет. Огромное окно во всю стену — вид на город, от которого захватывает дух (у клиентов) и подташнивает (у меня). На подоконнике — ряд орхидей. Капризные твари, требующие особого режима полива и влажности. Я плеснула им воды. Живите. Пока я добрая.

Вернулась за стойку. Теперь — кофе. Настоящий, из профессиональной машины, а не та бурда, что была утром. Густой, ароматный, черный, как моя душа. Я сделала глоток, откинулась в кресле и взяла телефон. Всё готово. Бумаги разложены по линеечке, расписание выверено, почта отсортирована. Я — идеальная функция. Я — тот самый винтик, без которого этот дорогой механизм начнет сбоить. Марвин думает, что это ему повезло. Что он нашел жемчужину в навозе. Пусть думает. Иллюзия контроля — самая сладкая из иллюзий.

Я умею ждать. В конце концов, вся моя жизнь — это охота из засады.

Айфон я отложила через пять минут. Скучно. Лента новостей — это поток информационного шума, создаваемый идиотами для идиотов. Котики, мотивационные цитаты на фоне закатов, чьи-то напомаженные лица с фильтрами, стирающими носы. Я смотрела на это с интересом биолога, разглядывающего колонию бактерий в чашке Петри. Они суетятся, делятся, жрут друг друга. Забавно, но быстро надоедает.

Экран погас, превратившись в черное зеркало. И в этой черноте вдруг всплыло то, что я так старательно архивировала и прятала в папку «Trash» своего мозга.

Пять лет назад. Москва. Ноябрь.

Я помню тот цвет неба — цвет грязной ваты, которой заткнули все щели, чтобы не дуло из космоса. Оно висело так низко, что хотелось пригнуться. Мы уезжали в никуда. Я и он. Вдвоем. Тогда мне казалось, что я выиграла в лотерею, где шанс на победу — один на миллиард. Я сорвала джекпот. Я забрала главный приз. И я, честно, старалась соблюдать условия контракта. Я обещала стать «нормальной». Переписать код, перепрошить BIOS. Стать такой, как все эти люди на улице — серой, понятной, безопасной единицей биомассы. Слиться с толпой.

Получилось? Ну, скажем так, маскировка работает. Текстуры прогрузились.

А внутри? Я задала себе вопрос, который любят задавать в дешевых мелодрамах. Испытываю ли я угрызения совести? За то, что сделала с ним. За то, как технично, словно скальпелем, отрезала его от семьи, от прошлого, от самого себя. Если бы совесть существовала как орган — наверное, она должна была бы болеть. Как воспаленный аппендикс. Тянуть, ныть, не давать спать. О ней написаны тысячи книг, сняты сотни слезливых фильмов. Великий моральный компас. Категорический императив Канта.

Я прислушалась к себе. Тишина. Ничего не болит. Ничего не ноет. Компас не работает, стрелка болтается свободно. Или у меня просто нет магнитного поля? Ау, совесть! Прием. В ответ — только шорох кондиционера.

Похоже, совесть — это просто социальный конструкт, придуманный слабыми, чтобы управлять сильными. Уздечка. Ошейник. А я — дикий зверь, которого научили носить ошейник, но забыли пристегнуть поводок. Я не чувствую вины. Я чувствую лишь легкую досаду от того, что приходится тратить ресурсы на эту рефлексию. Старею, что ли? Или это побочный эффект местной атмосферы?

Дверь распахнулась без стука, разрезая мои мысли. Доктор Марвин. Явление Христа народу, версия манхэттенская, улучшенная. Идеальный костюм (такие шьют на заказ в Лондоне, и стоят они как моя машина), запах дорогого парфюма — сложный, с нотками сандала и власти. И улыбка. Та самая, за которую ему платят по пятьсот долларов в час.

— Hi, Xenia! — голос бархатный, глубокий. Профессиональный инструмент.

— Good morning, doctor Marvin! — отозвалась я.

Моя улыбка ничем не хуже. Даже лучше, потому что за ней — пустота, а не усталость. Щелк. Тумблер переключен. Рефлексия окончена. Рабочий день начался. Страдать мне некогда, да и не умею я. А вот работать — умею.

«Зиния». Так они это произносят. Первый слог — звонкий, жужжащий, как у назойливой мухи. Последний — размазанный. Американская челюсть не приспособлена для русского «Кс». Для них это фонетическая полоса препятствий, спотыкание на ровном месте. «Зиния» — это что-то цветочное, безопасное, пластиковое. Цветок в горшке, который поливают раз в неделю.

Меня это бесит. До зубовного скрежета. Ксения — это звучит как выстрел. Ксения — это «чужая», «гостья» с греческого, но в русском звучании это сталь и лед. Гордо. Аристократично. А «Зиния»... Сразу всплывает образ бабы Зины в синем халате, пересчитывающей мелочь в сельпо где-то под Воронежем.

Я могла бы сменить имя. Взять что-то нейтральное, местное. Кейт? Джессика? Эмили? Но я не стала. Это не сентиментальность. У меня нет сентиментальности. Это — якорь. Контрольная сумма файла. Последнее, что осталось от той меня, настоящей, из прошлой жизни. Если я сотру имя, я растворюсь в этом сиропе. Имя делает меня мной. Пусть ломают язык. Пусть спотыкаются.

Марвин деловито прошагал в свой кабинет, на ходу проверяя запонки. Дверь закрылась с мягким, дорогим звуком. Время ритуала.

Я подошла к кофемашине. Двойной эспрессо, без сахара, температура воды 92 градуса. Не 90 и не 95. Именно 92. Он не знает цифр, он просто чувствует вкус, но я-то знаю физику процесса. Это база. Выучить привычки жертвы — это первый курс. Азбука. Но высший пилотаж — это предугадывание.

Когда потребности человека удовлетворяются за секунду до того, как они сформировались в его лобных долях, происходит магия. Не та, о которой пишут в фэнтези, а настоящая, биологическая. Ты подаешь кофе в тот момент, когда у него только пересохло в горле. Ты открываешь окно, когда ему только стало душно. Ты молчишь, когда он хочет тишины. Человек попадает в кокон. В теплую, липкую паутину абсолютного комфорта. Ему там хорошо. Ему там безопасно. Он перестает тратить энергию на бытовую энтропию.

А потом... потом ты просто делаешь шаг назад. И всё. Ему становится холодно. Ему страшно. Мир вдруг оказывается колючим, неудобным и враждебным. И его начинает тянуть обратно — к тебе. К источнику тепла. Это работает безотказно. Будь ты хоть трижды светило психологии, будь у тебя хоть вся стена в дипломах Гарварда и Йеля — ты всё равно примат. Ты животное, которое ищет, где теплее и сытнее. Марвин думает, что он анализирует людей. Наивный. Он просто сидит на игле моего комфорта, и доза с каждым днем растет.

Машина зашипела, выливая в фарфор густую черную струю. Идеально. Я взяла чашку. Игра продолжается.