Чужая кровь: брешь в барьере.

Проводник остановился — точно на границе, где лес начинал быть чем-то иным.

Рен заметила это не сразу. Она шла следом, глядя в тропу и методично отсчитывая шаги:

Восемьсот сорок три, восемьсот сорок четыре.

Потом подняла глаза — и увидела.

Мужчина стоял посреди пути, вцепившись в узду лошади обеими руками. Животное замерло рядом, прижав уши. В их позах читалось одно и то же: будто перед ними не тропа, а край обрыва.

Но впереди была всё та же тропа. Всё те же деревья. Почти.

— Дальше не пойду, — сказал проводник..

Он смотрел туда, где деревья росли чуть плотнее и чуть прямее, чем положено природе. На Рен он не глядел.

Она поправила ремень сумки — тяжёлой, набитой картами, инструментами и тремя сменами одежды. Две уже изношены, третью она берегла для въезда в город. Теперь сомневалась, что эльфов впечатлит свежесть рубахи.

— Но деньги я всё равно возьму, — добавил он.

— Разумеется. Трусость всегда имеет свою цену.

Он наконец обернулся. Слова задели — это было видно. Но в глазах стоял страх. Чистый. Без оправданий.

— Это Элвария.

— Я в курсе. Туда вы и должны были меня довести.

— Тогда ты в курсе: дальше идут лишь эльфы и те, кого они позвали. Меня не звали.

Рен достала заранее отсчитанные монеты и протянула ему. Он замешкался — будто проверяя, не передумает ли она. Не передумала.

Он резко забрал деньги и сунул в карман.

— Ты полукровка, — сказал он без злобы. — Может, пропустят.

— Может.

Рен смотрела, как он уходит — торопливо, не оборачиваясь, — и думала: «Может» — не то слово, с которым хочется ступать в город, существующий три века и всё это время отторгающий чужаков. Но иного слова у неё не было.

Она вновь поправила сумку — лямка упорно сползала с правого плеча, будто живая — и шагнула вперёд.

* * *

Лес изменился постепенно — как меняется свет, когда солнце скрывает туча.

Сначала стало просто тише.

Остались только её шаги, дыхание и лёгкий скрип ремня.

Потом деревья вытянулись выше — не просто сосны, а исполины с корнями, уходящими в землю, как фундамент собора. Между ними стелился мох такой яркой зелени, что казался раскрашенным.

Рен присела, коснулась.

Настоящий.

Она шла уже минут двадцать и только теперь осознала: кроме её шагов, не слышно ничего.

Ни птиц.

Ни ветра.

Ни шороха.

Рен всегда замечала детали. Профессиональная деформация, как говорила мать. В детстве она зарисовывала планировку каждого нового города, каждой гостиницы, каждой таверны.

— Ты даже спать не можешь, пока не найдёшь, где тут выходы, да?

Да. Именно так.

Сейчас она видела отчётливо: выхода нет. Тропа одна. И ведёт только вперёд.

И ещё — её заметили.

Никаких доказательств. Ни движения. Ни взгляда. Ни звука.

Просто ощущение, которое опытные картографы называли коротко:

«Лес смотрит».

Это значило одно — ты оказался там, где тебя уже знают. Даже если ступил сюда впервые.

Рен шла ровно, не ускоряясь.

Лес смотрит — ещё не приговор.

Пусть смотрит. Она не сделала ничего дурного.

Во внутреннем кармане куртки лежало официальное разрешение Совета Элварии на доступ к личным архивам умершего гражданина города.

Лириэна Эшвери.

Её отца.

Которого она не видела восемнадцать лет.

Который умер три месяца назад.

Рен шагала вперёд, отсчитывая шаги:

Тысяча двести шесть.

Тысяча двести семь.

Она считала шаги и не думала о лишнем.

* * *

Ворота она приняла за причуду леса — переплетение ветвей, игру теней. Лишь спустя мгновение поняла: два дерева стоят так тесно, что между ними едва пройдёт человек. Корни сплелись внизу, ветви — вверху, образуя живую арку. Внутри неё пульсировала сила.

Барьер.

Она чувствовала его всем телом — как лёгкое давление в ушах. Не больно. Но ощутимо.

У арки стоял эльф.

Она заметила его не сразу — он словно вырос из леса. Серо‑зелёная одежда повторяла оттенки коры и мха, а неподвижность была такой абсолютной, что можно было принять его за часть ствола. Высокий, светловолосый, с лицом, выражающим то, что Рен мысленно окрестила «вежливым приговором»: он уже составил о ней мнение, просто пока не соизволил его озвучить.

Их взгляды встретились. Рен двинулась вперёд, стараясь не выдать волнения. Оба делали вид, будто эта встреча — самая обычная вещь на свете.

— Рен Эшвери. Картограф-архивист. Сольвейг. — Он произнёс это так, будто сверял данные. — Вы без проводника?

Он выговорил её имя так, будто читал строчку из реестра — чётко, бесстрастно, без единой эмоции. Рен хорошо знала этот тон: так говорят те, кто заранее собрал о тебе все сведения и теперь проверяет, соответствует ли оригинал досье. «Сошлась ли я с картинкой?» — мелькнуло у неё.

— Проводник сбежал, — ответила Рен. — Боится вас больше, чем лесных тварей. Забавно, да?

Бровь эльфа дрогнула — едва уловимо, на долю секунды.

— Понятно, — отозвался он.

Коротко. Без оттенка. Просто констатация факта.

Он сделал едва заметный жест — «пройдёмте» — и зашагал вглубь леса, где деревья смыкались над головой, образуя зелёный свод. Рен на мгновение замерла, бросила взгляд на тропу, по которой пришла, — и шагнула следом.

— Меня зовут Эйлон Серраэль, — бросил он через плечо. — Я буду сопровождать вас во время пребывания в городе.

Рен едва успевала за его стремительным шагом. Корни норовили подставить подножку, мох скользил под ногами, а эльф шёл так легко, будто сам лес расступался перед ним, приподнимал корни и приглаживал мох.

— Это любезно, — выдохнула она, перепрыгивая через очередной корень.

— Это стандартная процедура для гостей, — бесстрастно отозвался он.

— Ещё любезнее, — бросила Рен ему в спину.

Эйлон не обернулся. Лишь ветка над его головой чуть качнулась, пропуская луч солнца, и Рен могла бы поклясться: это произошло специально для него — словно лес шептал: «Добро пожаловать, свой».

Она шла следом, размышляя: «Куратор. Эльф, которому поручено следить за гостем, пока тот не выполнит задуманное и не уйдёт». У неё были документы — официальное разрешение Совета Элварии, чётко сформулированный запрос, ясная цель. Но кому‑то всё равно показалось необходимым приставить к ней сопровождающего.

Рен поправила ремень сумки, твёрдо решив не придавать этому значения.

«Просто стандартная процедура», — повторила она про себя.

* * *

Элвария росла вверх — теряясь в дымке между кронами.

Рен знала это из карт: видела схемы с отметками ярусов, читала описания, слышала байки торговцев, бывавших на внешних ярмарках. Но карты не могли передать многого. Не могли передать звука — того, как скрипят подвесные мосты под шагами: один — низкий, протяжный, будто жалующийся на свою судьбу, другой — высокий и резкий, словно мост искренне удивляется, что по нему вообще кто‑то ходит. Не передавали шелеста листьев на уровне лица — будто кто‑то шепчет на незнакомом языке. Не передавали далёкого звука капели: вода срывалась с огромных корней высоко над головой и падала куда‑то вниз, в тёмные лужи, о существовании которых можно было только догадываться.

И уж точно карты не передавали запаха — живого, смоляного, чуть сладковатого, с привкусом чего‑то неуловимого. Грибы? Цветы? Старое дерево, пропитанное веками? Рен глубоко вдохнула, пытаясь разложить аромат на составляющие, но он ускользал, оставляя лишь ощущение чего‑то древнего и могущественного.

Они поднимались по лестнице, вырезанной прямо в теле исполинского дерева, — широкой, плавной, отполированной тысячами ног за три столетия. Ступени были гладкими, почти шелковистыми на ощупь, и Рен невольно провела по ним ладонью, ощущая тепло живого дерева. По бокам лестницы росли цветы, которых она не могла опознать, — а это было странно, ведь Рен знала большинство растений северного и центрального континента. Эти же были другими: лепестки слегка светились мягким голубоватым светом, а при каждом шаге Рен они чуть покачивались, будто приветствуя её.

— Люминесцирующий мох, — не оборачиваясь и не замедляя шага, бросил Эйлон. — Вы смотрите на него уже полминуты.

— Я картограф, — ответила Рен, не отрывая взгляда от мерцающих лепестков. — Я смотрю на всё.

— Заметил.

Рен на мгновение замерла, пытаясь понять: было ли это комплиментом или скрытым предупреждением — «я за тобой наблюдаю». Скорее всего, и то, и другое одновременно.

На первом ярусе города царила необычная оживлённость — по меркам закрытого общества с трёхсотлетней историей. Эльфы шли по своим делам: одни несли корзины с чем‑то зелёным, другие о чём‑то переговаривались, стоя у перил подвесных мостов. Несколько детей — эльфят, судя по заострённым ушам, — гоняли по мосткам светящийся мяч из прессованного мха. Один такой мяч пролетел так близко от Рен, что она инстинктивно пригнулась. Ребёнок даже не посмотрел в её сторону, лишь звонко рассмеялся и помчался дальше.

На Рен поглядывали — не все, не нагло, но взгляды задерживались на секунду дольше обычного. Она привыкла к этому. Дома, в Сольвейге, смотрели из‑за слегка заострённых ушей. Здесь будут смотреть из‑за вьющихся волос и невысокого роста. «Нигде не своя», — мелькнуло в голове. Эта мысль уже не причиняла боли — лишь лёгкую, привычную горечь.

— Гостевой квартал на третьем ярусе, — сообщил Эйлон, сворачивая на очередной мостик. — Ваши покои выходят на юг — виден лес. Многие гости находят это приятным.

— А неприятным? — уточнила Рен.

— Некоторые не могут заснуть из‑за звуков леса ночью.

— Каких звуков?

— Разных, — ответил он, глядя вперёд. — Лес живой.

Это прозвучало не как предупреждение и не как поэтическая метафора — просто констатация факта. Рен кивнула: она понимала про живые вещи. Сольвейг тоже не молчал ночью — порт, волны, крики чаек, иногда что‑то таинственное из глубины моря. Она умела спать под любой аккомпанемент.

Они поднялись на третий ярус по другой лестнице — узкой, обвитой густой лозой с мелкими белыми цветами. Рен машинально считала развязки мостков, отмечала, где какие переходы, прикидывала, как всё это будет выглядеть на карте. «Если бы мне дали план этого места, — думала она, — я бы сразу заметила несколько странностей. Но не сейчас. Потом».

Гостевые покои оказались небольшими, но удивительно уютными. Деревянные стены с живым узором прожилок, словно сама комната дышала. Окно — на самом деле полуоткрытый проём, завешенный плотным пологом из переплетённых волокон. Стол из светлого дерева, лавка у стены. На столе рядом с папкой стояла кружка с чем‑то тёплым. Рен осторожно понюхала: травяной настой, незнакомый, но приятный. Пахло мятой, но не совсем — чем‑то другим, лесным, таинственным.

— Материалы отца, — сказала она, поворачиваясь к Эйлону. — Когда я могу получить доступ?

Эйлон стоял у двери, не заходя внутрь. Он смотрел на неё с тем же выражением — внимательным и ничего не выдающим.

— Основные документы на столе. Остальное завтра утром. Архив открывается с первым светом.

— Почему не сегодня?

— Уже закрыт.

— Ясно, — Рен поставила кружку на стол. — А где в этом городе можно поесть?

Что‑то в его лице изменилось — едва заметно. Он явно ожидал другого вопроса.

— На втором ярусе есть харчевня для гостей. Я провожу.

— Не нужно, — ответила Рен. — Я найду.

— Третий ярус, второй пролёт, третий выход налево, потом вниз по главной лестнице, первый поворот направо, — произнёс он после паузы. — Там сложная развязка.

Рен посмотрела на него в упор:

— Четвёртый выход с третьего яруса?

— Третий.

— А четвёртый куда ведёт?

— В технические помещения. Туда гостям нельзя.

— Разумеется, — кивнула Рен.

Он ушёл — тихо, без лишних слов, плотно прикрыв дверь. Рен подождала немного, затем подошла к окну и откинула полог.

Лес был повсюду. Куда ни посмотри — деревья, подвесные мосты между ними, огни на мостках, которые зажигались сами по себе с наступлением сумерек. Внизу, далеко под ногами, шумел первый ярус: голоса, шаги, скрип мостов сливались в единый гул. Вверху виднелись ещё несколько уровней — всё выше и выше, туда, где кроны смыкались, образуя тёмный купол.

Красиво.

Рен стояла у окна, вглядываясь в лес, и думала о том, что её отец смотрел на этот же вид восемнадцать лет. Нравилось ли ему? Скучал ли он по морю? Она не знала. Она почти ничего не знала о нём.

Именно за ответами она сюда и приехала.