Чужая тень!

Глава 1. "Пиллар"

Рука тянется в пустоту, туда, где тысячи, миллионы — нет, бесчётное количество звёзд. И одна, такая родная, сейчас далёкая, жёлтая искорка — Солнце. Щемит сердце, и так хочется выть от одиночества, от огромных расстояний и безнадёги долгих лет полёта. Но рука, закованная в панцирь скафандра, движется дальше в вечную, в аспидную ночь пространства, потому что где-то здесь, совсем рядом, есть нечто. Оно невидимо, неосязаемо, не охватываемое разумом, но изводит мозг визгом измерительного прибора, который вопит, что это совсем рядом и он вот-вот коснётся пальцами левой рукой. Вот прибор показывает, что между поверхностью и оболочкой скафандра указательного пальца всего миллиметр. Движение, и прибор фиксирует контакт... Только рука продолжает висеть в пустоте, не встретив ничего. Продолжает продвигать палец, а экран утверждает, что первой фаланги у него нет — растворилась в неизвестном объекте. Зрение и чувства указывают, что ничего не изменилось, визуально палец цел, да и ощущения прежние — пустота. Продвигает пол-ладони, а техника заявляет, что и с дланью случилось печальное. Распрямляет руку до конца, растопырив пальцы, словно хочет ухватить маленькую звёздочку — Солнце. Прибор говорит, что нет руки по локоть, что поверхность монолитна, не потревожена.Странно, рука на месте, ничего не ощущает простираясь в пустоту, ни малейшего сопротивления, абсолютно ничего. Но почему вся техника так упорно твердит, что там что-то есть — большое, непроницаемое, тверже алмаза. Что делать с этим? Что это? Что скрывается в этой бездне, обманывая чувства и сводя с ума технику? Как можно доверять приборам, когда они противоречат самой реальности? Что делать, когда единственным ориентиром остается лишь собственное, обманутое восприятие?

Объект, который пока что именуют Х-объект, словно окутан завесой тайны. Несмотря на то что множество приборов, включая высокочувствительное оборудование для глубокого сканирования, на протяжении нескольких месяцев подтверждают его существование, природа явления остается неясной.

В голове исследователя неожиданно всплывает слово «Пиллар». Он произносит его вслух, продолжая ощупывать невидимую преграду.

— Это не просто Х-объект, — говорит он, не отрывая взгляда от своей руки, которая словно сама по себе движется в пространстве. — Это Пиллар!

— Почему ты так решил? — доносится голос напарника через наушники. Тот находится в двухместном катере, всего в пяти метрах позади, соединенный с исследователем лишь тонким тросом.

— Не знаю, — отвечает он, немного замешкавшись, все еще завороженный тем, что происходит. — Просто такое ощущение.

— Хм, — звучит ответ от штурмана, который внимательно следит за показателями анализаторов. — Пусть будет так.

— Значит, это решено! — с энтузиазмом произносит исследователь.

— Ты что-то ощущаешь? — спрашивает напарник.

— Нет, — с легким разочарованием отвечает он. — Ничего, только пустоту.

— Я так и думал, — вздыхает товарищ. — Все то же самое, что и с помощью щупа.

— Да, — соглашается он, не решаясь убрать руку, словно надеясь на чудо. — Это печально и непонятно.

— Может, не стоило выходить? Все равно ничего не нашли...

— А вдруг техника дает сбой?

— Сразу вся? Так не бывает.

— Понимаю, но почему здесь ничего нет?

— Ладно, хватит. Возвращайся. Летим на корабль.

Годы спустя на Земле.

Девяносто дней карантина позади. Кажется, только вчера задраивали шлюзы, отрезая себя от остального мира, а вот уже и закончилась изоляция и специалисты делают вывод, что участники экспедиции условно безопасны для человеческого общества. И всем даётся три дня выходных, чтобы привести дела в порядок перед комиссией, посетить родню у кого она еще жива или вообще имеется, всех тех кто хоть как-то близок вернувшимся из экспедиции, а по факту из прошлого. Три дня выходных пролетели, как миг. И теперь – здравствуй, рутина.

Впереди маячит КАОД-12 – Комиссия по Анализу, Оценке и Дознанию 12-й межзвездной экспедиции. Стандартная процедура для тех, кто вернулся из глубин космоса, кто видел сияние далеких звезд и, возможно, прикоснулся к чему-то большему, чем просто пыль и газ. В последние разы эти комиссии стали почти формальностью. Пара недель, дистанционные конференции, отчеты, прогнанные через нейросети под присмотром специалистов. Зачем тратить время на личные встречи, когда технологии создают иллюзию присутствия? Да и львиную долю анализа теперь выполняют машины, люди зачастую лишь дают итоговую оценку, принимают окончательное решение.

КАОД-12. Это название звучит грозно, но на самом деле за ним скрывается лишь длинный список вопросов, анализов и тестов. Можно сказать, это проверка на вшивость, если хотите. Цель – убедиться, что ты не привёз с собой ничего лишнего, ни в физическом, ни в ментальном плане. Убедиться, что ты всё ещё тот, кто улетал с Земли много десятилетий тому назад.

Но после девяноста дней изоляции, после всего, что ты увидел и пережил, остаться прежним – задача не из лёгких. Каждый день в этом новом, порой пугающем мире оставляет свой след. Ведь участников экспедиции и современных людей разделяет бездна времени. И КАОД-12 – это не просто формальность, это ещё и шанс. Шанс рассказать о своих переживаниях, поделиться тем, что осталось внутри, выговориться. Шанс доказать, что ты достоин вернуться домой.

Вопросы, которые задают, могут показаться простыми, но за ними стоит глубокий смысл. Они заставляют задуматься о том, что ты пережил, о том, как изменился. Каждый ответ – это шаг к пониманию себя, к осознанию того, что ты не просто вернулся, а стал другим. И, возможно, именно это и есть настоящая проверка: не только на физическое состояние, но и на внутреннюю целостность.

КАОД-12 – это не просто комиссия, это возможность заново взглянуть на себя и на мир вокруг. Это шанс вернуться не только телом, но и душой, интегрироваться в совершенно новое общество - новое время.

Да в этот раз атмосфера совершенно иная. В воздухе витает напряжение, которое трудно игнорировать. Возможно, дело в том, что КАОД-12 стал последней экспедицией, вернувшейся из глубокого космоса, после злаполучной 11 экспедиции, доставившей человечеству гиганские проблемы. Комиссия, хоть и следует стандартным процедурам, но ощущается как нечто большее – как возможность заглянуть в бездну неизведанного. Нет больше того формализма, нет дистанционности и всецелого полагания на умную технику, есть вещи которые должны прочувствовать люди, живые люди. А потому необычное число участников, их сотни и все присутствуют физически, никакой опосредованности, только глаза в глаза. Да и команда экспедиции разбита над подкомиссии. В этот раз всё в серьез и чрезвычайно строго!

Каждый из членов экипажа, вернувшегося с экспедиции, знает, что их опыт может оказаться ключом к разгадке тайн, которые человечество пока не в силах понять. Они не просто исследователи, а носителями знаний, которые могут изменить представление о Вселенной. Ведь то, что они встретили в своем путешествии, не укладывается в обычное представление, и они своими силами не смогли разгадать тайну странного “Пиллара”. Вопросы, которые требуют ответов, слишком важны, чтобы доверять их только машинам.

Собравшись в зале заседаний, участники комиссии чувствуют, как нарастающее волнение пронизывает атмосферу. Каждый из них понимает, что впереди их ждет не просто формальная процедура, а возможность прикоснуться к чему-то большему, чем они могут себе представить.

Начало заседания комиссии ознаменовалось присутствием 324 выдающихся специалистов из различных областей науки и техники из самых разных областей знаний – от астрофизики до лингвистики – лично присутствуют здесь, чтобы проанализировать результаты экспедиции. В зале собрались не только участники экспедиции, но и множество экспертов, которые так или иначе были связаны с "Пилларом". Их внимание приковано к судьбе всего сорока двух участников, точнее, к тем, кто имел непосредственное отношение к странному явлению. Остальные члены огромной команды, насчитывающей сотни людей, распределены по подкомиссиям.

Во главе комиссии стоит Леопольдо Парро, фактически, он является в данное время ключевой фигурой на Земле, ответственной за организацию межзвездных миссий. Все, что касается глубин космоса, проходит через его руки. Этот высокий, слегка худощавый пожилой человек, несмотря на свой возраст, продолжает активно работать, ведь его знания и опыт неоценимы. Седые волосы, указывают на человека не прибегающий к мелатониновой коррекции, большие серые глаза и четкие черты лица излучают мудрость и спокойствие, а его уверенная осанка говорит о многолетнем опыте.

Парро первым выступает с речью, в которой приветствует всех присутствующих и обозначает основные цели заседания. Его слова сочетают в себе элементы торжественности и конкретики, создавая атмосферу важности происходящего. После этого он уступает слово другому участнику комиссии, передавая эстафету обсуждения.

С трибуны, возвышаясь над собравшимися, говорит Жоаким Согальдо. Подтянутый мужчина средних лет, с тщательно подстриженной эспаньолкой, второй заместитель верховного прокурора Земной Федерации. Его голос звучит уверенно и властно. Он представляется и сразу же переходит к делу, не тратя время на излишние формальности. Но почему то у присутствующих этот человек вызывает странные ассоциации с удавом. Возможно, это связано с его спокойным и холодным взглядом, который словно пронизывает насквозь, оставляя ощущение некой безмолвной угрозы. Его невозмутимость, с которой он реагирует на окружающее, напоминает повадки хищника, готового к нападению в любой момент.

Каждый его шаг практически бесшумен, словно он скользит по поверхности, не оставляя следов. Это добавляет ему загадочности и внушает уважение. Плавные жесты, с которыми он двигается, создают впечатление, что он контролирует каждое свое движение, как будто заранее просчитывает последствия. В этом есть что-то завораживающее и одновременно пугающее, как в поведении пресмыкающегося, который, мнится, всегда готов к броску.

Такое сочетание спокойствия и скрытой силы делает его фигуру особенно запоминающейся, оставляя у окружающих ощущение, что они имеют дело не просто с человеком, а с чем-то более древним и таинственным.

Согальдо сразу переходит к сути, избегая пространных приветствий. Он ссылается на предыдущее выступление председателя Комиссии, господина Леопольдо Парро, отмечая его красноречие и учтивость.

— КАОД, - подчеркивает он, - является обязательной процедурой для всех экспедиций, возвращающихся из космоса. - В его голосе вибрирует нотка сожаления. - К сожалению, до недавнего времени к этой процедуре относились с излишней формальностью. Особенно в предыдущий раз.

Он делает паузу, обводит взглядом зал, и поднимает указательный палец. В его взгляде читается скорбь.

— Каждая! - произносит он, выделяя слово. - Я повторюсь! Каждая экспедиция, вернувшаяся на Землю, приносила человечеству неприятные сюрпризы.

Его голос становиться более настойчивым, когда он продолжает:

— Мы должны извлечь уроки из прошлого и обеспечить безопасность нашей планеты. КАОД — это не просто бюрократическая процедура, это наш щит от потенциальных угроз, которые могут проникнуть в наш мир из глубин космоса.

Согальдо останавливает речь, оставляя в воздухе ощущение серьезности и ответственности, которые лежат на плечах каждого, кто участвует в исследовании неизведанных просторов. Он медленно прохаживается будто по трибуне скользит голодный удав выискивающий место для засады. Остановившись закладывает руки за спину и продолжает со скорбным выражением лица:

— Первая межзвездная миссия обернулась катастрофой, хотя и без человеческих жертв. Возвращаясь домой, экипаж невольно прихватил с собой нечто, что сложно даже назвать жизнью. Эти неорганические "существа", похожие на вирусы, обладали чудовищным аппетитом к редкоземельным металлам. Они с невероятной скоростью поглотили обшивку корабля, оставив после себя лишь бесполезный мусор: органику, пластик, стекло и железо. Распространившись, они уничтожили причальный блок и несколько пристыкованых здесь челноков и межпланетных кораблей. Остановить эту "металлическую чуму" удалось лишь ценой направленного термоядерного взрыва, который, к сожалению, уничтожил и остатки кораблей, и часть причальной платформы.

Согальдо внимательно оглядывает присутствующих, словно сказочный Каа перед толпой бандерлогих.

— Вторая экспедиция, казалось, принесла более безобидный груз – образцы инопланетной флоры. Эти милые, на первый взгляд, цветы были высажены на одной из орбитальных станций в рамках научного эксперимента. Однако, когда началось цветение, стало ясно, что это была роковая ошибка. Пыльца этих растений оказалась мощнейшим глюциногеном, вызывающим у людей безумие. Двадцать тысяч человек были срочно эвакуированы, но сотни из них получили необратимые психические травмы. Станцию пришлось полностью выжигать напалмом, чтобы уничтожить смертоносные цветы.

Вновь умолкает и медленно делает несколько шагов в сторону и обратно становясь по середине:

— А вот следующий эпизод, о котором предпочитают не вспоминать. Третья межзвездная экспедиция привезла на Землю необычных существ – небольших, размером с бейсбольный мяч, пушистых зверьков, напоминающих помесь ежа и колибри. Их умильная внешность и крошечный клювик, как у птички, сделали их мгновенно популярными. Началось массовое разведение и продажа в зоомагазинах по всему миру.

Однако, эти инопланетные создания оказались совершенно не готовы к земным условиям. Вскоре начались мутации. Самое безобидное существо превратилось в смертоносного монстра. Их слюна стала ядовитой, превосходя по силе яд кобры. Агрессия возросла многократно. Маленькие пушистики нападали на людей, и один укол их тонкого клюва приводил к мгновенной смерти.

Власти отреагировали быстро, начав кампанию по уничтожению мутировавших зверьков. Но было уже поздно. Они расплодились в огромных количествах, заполонив города и леса. К счастью, мутация оказалась для них фатальной. Популяция быстро сокращалась, и вскоре о них забыли.

Этот трагический инцидент унес жизни несколько тысяч человек, включая почти полторы сотни маленьких детей. Это была дорогая плата за любопытство и недальновидность. С тех пор прошло больше ста лет, и о пушистых убийцах никто не вспоминает. Но эта история навсегда останется напоминанием о том, как опасны могут быть необдуманные действия и как важно быть осторожным с тем, что мы приносим из других миров.

Согальдо разводит руки в театральном жесте с выражением глубокой печали на лице.

— Я не стану углубляться в детали исчезновения седьмой экспедиции, не говоря уже о восьмой, члены которой полностью утратили рассудок. А девятая, отправленная на поиски седьмой, вернулась с отключенными системами жизнеобеспечения и лишь с телами на борту, словно там произошло массовое самоубийство.

Конечно, я мог бы продолжать, но вы и сами в курсе, а многие из вас испытали на себе последствия этих трагедий.

Согальдо расправляет плечи словно кобра, распустившая капюшон и готовая к броску:

– Но кульминацией всего этого кошмара стала одиннадцатая экспедиция! Она вернулась совсем недавно, по меркам подобных предприятий. Да, я вижу, как вас передернуло. Мы все помним эпидемию Хоггса!!!

Дознаватель опускает голову, прижав кулак к груди, и замирает на месте, словно объявляя минуту молчания. В зале царит такая тишина, что даже легкий кашель кажется бы нарушением этого момента. В зале висит густая, давящая тишина.

— Итак, мы имеем дело с 12 экспедицией и обнаруженным ими непонятным явлением-объектом Пиллар, — произносит Жоаким Согальдо, указывая на сектор, где находятся члены экспедиции.

— Всё теперь нас будут жрать, — с горечью произносит Филипп Перейра, капитан корабля и руководитель экспедиции, так, чтобы его слова услышали только ближайшие соратники.

— Мы не знаем, что это такое, — продолжает Согальдо, его голос звучит настойчиво. — Мы не понимаем, откуда оно пришло, и, что самое важное, представляет ли это опасность. Хорошо это или плохо? Поэтому сейчас, в этот момент, нам необходимо объединить усилия и тщательно разобраться в ситуации. Мы должны изучить каждую деталь, чтобы понять, как Пиллар может повлиять на нас, что нам делать дальше, опасно ли оно и главное как со всем этим быть!?

В зале царит гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом вентиляции. Каждый присутствующий ощущает тяжесть момента, понимая, что от их решения зависит будущее и судьба людей. Согальдо, уловив общее напряжение, продолжает говорить, его голос звучит ровно, но в нем чувствуется скрытая тревога:

– К сожалению, ситуация осложняется тем, что значительная часть данных, собранных экспедицией, была потеряна при аварии во время возвращения. Что еще более странно, уничтожены все записи, касающиеся периода между обнаружением аномального объекта и отправкой корабля обратно, а также практически все сведения о контакте с "Пилларом". Данные о звезде, ее системе, исследованиях планет и взаимодействии с участниками экспедиции сохранились почти в полном объеме. Но информация об этом загадочном объекте… ее практически нет. Лишь то, что успели сохранить на личных носителях и в официальных отчетах. Разве это не вызывает вопросов?

Сотни пар глаз неотрывно следят за космонавтами, сидящими перед ними. Напряжение в зале является почти физическим, словно натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент.

Согальдо обводит взглядом зал, словно пытаясь прочитать мысли собравшихся. Он понимает, что их молчание – это не просто уважение к моменту, это – глубокая озабоченность. Мандраж перед неизвестным, перед тем, что скрывается за обрывками информации и уничтоженными данными.

– Я понимаю ваши опасения, – продолжил он, стараясь говорить как можно более спокойно и убедительно. – И я не собираюсь их игнорировать. Мы не знаем, кто или что стоит за этим. Возможно, это просто трагическое стечение обстоятельств, техническая неисправность, помноженная на человеческий фактор. Но мы не можем позволить себе такую роскошь, как наивность. Слишком многое поставлено на карту.

Он вновь делает паузу, давая своим словам осесть в сознании слушателей.

– Поэтому, – его голос стал тверже, – мы должны исходить из худшего сценария. Кто-то или что-то намеренно скрывает от нас правду. И этот "Пиллар", каким бы он ни был, по моему мнению, играет в этом ключевую роль.

Согальдо кивает в сторону голографического проектора, висящего в центре зала, между рядами с участниками и расположенными полукругом ступенчатыми трибунами, где восседает комиссия.

– Сейчас мы выведем на экран все доступные данные. Отчеты, личные записи, фотографии, все, что удалось собрать и восстановить. Я прошу вас, внимательно изучите каждый фрагмент. Любая мелочь, любая деталь может оказаться ключом к разгадке. Всё это результат кропотливой работы технических специалистов работавших над восстановлением данных, все это извлечено практически из ничего, но хоть что-то.

На проекции мелькают обрывки. Сначала – размытые, почти неузнаваемые картины чего-то, казалось, парящего в бездонной черноте космоса. Затем – дерганые видеозаписи, где смазанный калейдоскоп форм не даёт зацепиться взгляду ни за что конкретное. Звук не лучше: чудовищные помехи, словно кто-то намеренно глушил все, превращая любой звук в невыносимый гул. Следом идут обрывки научных отчетов, написанные сухим, техническим языком, полным терминов, зачастую понятных лишь узкому кругу специалистов. Но даже они, кажется, противоречат друг другу, создавая лишь путаницу и ощущение недосказанности. Тут же личные записи членов экипажа, полные тревоги, сомнений и смутных предчувствий.

– Мы должны восстановить картину произошедшего, – заканчивает Согальдо. – Мы должны понять, что произошло в этой экспедицией. И самое главное, мы должны выяснить, что такое "Пиллар" и несёт ли он угрозу для Земли. У нас нет права на ошибку.

В зале повисает тишина, когда Леопольдо Парро, восседающий на возвышении, словно монарх на троне, обводит взглядом собравшихся. Его взгляд скользил по лицам членов комиссии, по участникам двенадцатой экспедиции, по каждому, кто хоть как-то связан с явлением "Пиллар".

— Благодарю господина Согальдо за введение и четкую формулировку задачи, — начинает он, его голос звучит уверенно и властно. — Прошу занять свои места. А теперь на трибуну ответчиков приглашаю руководителя 12-й экспедиции, Филиппа Перейру.

Из группы, сидящей немного в стороне от остальных участников, выходит мужчина среднего роста с седеющими волосами и невозмутимым выражением лица. Он старается выглядеть уверенно, хотя волнение заметно всем.

— Капитан Перейра, — продолжает Парро, — прошу вас ответить на наши вопросы. Мы ознакомились с вашими отчетами, и они действительно впечатляют. Поэтому нет необходимости в пересказе всей истории; давайте сразу перейдем к вопросам.

Председатель вновь переводит взгляд на зал, ожидая, когда же начнутся вопросы, а атмосфера в комнате вязкая, подобно застоявшемуся киселю, словно все присутствующие понимают важность предстоящего разговора.

Парро переводит взгляд на присутствующих в зале и, помолчав несколько секунд, начинает:

— Поскольку мы решили сосредоточиться на проблеме Пиллара, прошу вас задавать вопросы исключительно по этой теме. Кто хочет начать?

Первым вызывается смуглый мужчина с выразительными чертами лица и проницательными глазами. Это Сайфер Гурзани, глава управления объединённых министерств обороны.

— Могу я задать вопрос, господин председатель? — обращается он к Парро.

— Конечно, задавайте.

— Господин Перейра, — начинает Гурзани, не меняя своего спокойного тона. — Сколько времени вы провели в пути и каковы были предварительные расчёты по длительности полёта?

— Все данные указаны в отчетах, - отвечает сбитый с толку капитан. - Не совсем понимаю, какое это имеет отношение к Пиллару.

— Во-первых, мне нужно, чтобы вы озвучили конкретные цифры, — говорит министр обороны, оставаясь невозмутимым. — После этого вы поймёте, как это связано с нашей темой.

Капитан, стараясь сохранить спокойствие, отвечает:

— Хорошо. Предварительное время полёта оценивалось в 6 лет и 10 месяцев. На самом деле, мы провели в пути 6 лет и чуть больше месяца.

— Можете уточнить?

— Шесть лет и тридцать три дня.

— Не кажется ли вам, что столь быстрое достижение цели может быть связано с Пилларом? — продолжает Сайфер Гурзани, его голос звучит мягко, но настойчиво.

— Вовсе нет, — отвечает Перейра, играя жвалками. — Расчетное и фактическое время полета никогда не совпадают. Это связано с особенностями работы волнового двигателя. Когда корабль достигает околосветовой скорости и активируется волновой двигатель, образуется субпространственный кокон. В околосветовой зоне двигатель вызывает гравитационные колебания, и корабль движется, как лодка по волнам: то поднимается, то опускается. Из-за этого скорость не является постоянной — она колеблется. В итоге это влияет на общее время полета. Рассчитать частоту и длину волн пока невозможно — эти параметры непостоянны и случайны и зависят от множества факторов.

— Мы это понимаем, — старается говорить мягче главный оборонщик. — Хотя спасибо за разъяснение. Дело в том, что ранее расхождения между расчетами и реальными данными, на примерно сопоставимых дистанциях, не превышали полугода. В вашем случае же разница составила почти девять месяцев.

— Тем не менее, я не вижу связи с Пилларом, — настаивает капитан. — Уверен, что мы летели дальше и быстрее, чем предыдущие экспедиции, и это увеличило неопределенности, что и привело к такому разбросу. К тому же обратный путь занял шесть лет и двадцать семь дней, что, на мой взгляд, подтверждает мои выводы.

Гурзани, осознаёт, что поторопился, соединяет ладони в жесте извинения и опускает взгляд в свои записи.

— Полагаю, пока стоит отложить этот вопрос, - произносит он, не отрываясь от отчета. — Но, уверен, когда мы разберем ситуацию целиком, вам станет ясно, почему меня интересовало время полета.

— Буду надеяться, - сухо отзывается капитан.

В разговор вмешивается Жоаким Согальдо. Его кресло располагается напротив трибуны, но чуть выше, словно подчеркивая его положение. Легким поклоном и жестом руки он получает разрешение от Парро и обращается к капитану:

— Господин Перейра, не могли бы вы рассказать нам об обнаружении Пиллара?

Капитан Перейра удивленно вскидывает брови:

— Простите, но все детали подробно изложены в отчетах.

Согальдо слегка наклоняет голову, в знак понимания но и непреклонности. Он продолжает:

— Вы должны понять, что отчеты, хоть и являются важным инструментом, не способны передать всего спектра человеческих переживаний. Они четкие, сжатые и полны фактов, но в них отсутствуют такие нюансы, как ваши эмоции, личные впечатления и даже невербальные сигналы, которые могут рассказать больше, чем любые данные.

Вспомните, как механики во время полета корабля первой экспедиции, летящей от Проксимы, отмечали, что он издает странные звуки, словно страдает. Но их слова остались без внимания. Или ботаники, которые работали с растениями и жаловались на галлюцинации, списали это на усталость, не осознав, что это могло быть сигналом о чем-то более серьезном.

Даже зоолог, который проводил исследования в карантинной зоне и открыто выражал страх перед животными, был проигнорирован. И пилот Ричард Хоггс, который ощущал постоянный упадок сил, не был воспринят всерьез, несмотря на его настойчивые жалобы. Его обследовали, но не нашли ничего, что могло бы объяснить его состояние, и в итоге отпустили, не предполагая, что это может привести к серьезным последствиям.

Поэтому я настоятельно прошу вас делиться своими мыслями и переживаниями. Мы здесь, чтобы понять, и у нас есть все необходимые знания и опыт, чтобы разобраться в ситуации. Ваши ответы, даже если они кажутся вам неуместными, могут оказаться ключевыми для нашего исследования. Мы все здесь, чтобы работать вместе и предотвратить возможные проблемы в будущем.

Перейра утвердительно качает головой.

– Это случилось в обед, на семнадцатый день после выхода из субпространственного кокона, если считать по относительному бортовому времени. Мы уже три дня сканировали систему. Все интересное обнаружили сразу, так что в третий день ничего особенного не ждали. Торможение шло как по маслу, без сюрпризов. Честно говоря, было даже немного тоскливо – ближайший месяц работы особой не предвиделось. Оставалось только ждать, пока мы не сблизились с планетами, чтобы начать что-то конкретное.

Осмотрев присутствующий задержавшись на мгновение взглядом на холодных глазах Согальдо, он продолжает:

– Атмосфера была спокойная, все в режиме ожидания. Как я уже сказал, был обед. Я и старшие офицеры покинули мостик и направились в офицерскую кают-компанию.

– То есть, вас не было на мостике, когда обнаружили Пиллар? – звучит вопрос.

– Совершенно верно.

– Вы всегда обедаете в компании подчиненных?

– Если ничего необычного не происходит, то да. Но только в обед. Завтракаю и ужинаю я в семейном отсеке для высших офицеров.

– И кто же остался на мостике?

– На время обеда – двое: помощник главного штурмана, Самур Ананд, и пилот, Торсон Шварц.

При упоминании его имени Торсон невольно вздрагивает. Он до последнего надеялся, что сегодня его не вызовут давать показания, и, если честно, ему совсем не хотелось оказаться в центре внимания. А еще лучше – как-нибудь избежать этой комиссии. Мечты... Он прекрасно понимает, что как человек, наиболее причастный к событиям по исследованию “Пиллара”, и в каком-то смысле главное действующее лицо - не сможет избежать опроса. Видимо, именно ему придется держать ответ перед КАОД-12 больше, чем кому-либо другому.

— Значит, двое, — проглядывает отчёт Согальдо, попутно уточняя.

— Э-эээ, — мнётся капитан, потупив взор. — Это также неверно, хотя в отчёте записано о двоих.

— Вы хотите сказать, что в отчёте сознательно опущены некоторые детали? — восклицает поражённый дознаватель.

По залу проходит волна возбуждения, отовсюду слышны удивлённые перешёптывания. Такое чувство, что ты сидишь в яме, а на тебя сыплются мелкие камешки, готовые вот-вот погрести под тяжестью земли. Возмущение давит на сознание не хуже тонны грунта.

— Эм, — напрягается Перейра, набирая полную грудь воздуха. — Нет, всё не так, как вы предположили. Так как отчёт об открытии Пиллара составлял мой первый помощник, он просто не знал об одной упущенной детали.

— Поведайте нам, пожалуйста, об этой неучтённой мелочи, — вкрадчиво, словно змей, обвивающий беззащитную жертву, и даже с превосходством просит Согальдо.

— Акурат в момент открытия Пиллара на мостике находился всего один человек, — с дрожью в голосе, выдающем неуверенность, отвечает капитан.

— Не поясните ли почему?

— Дело в том, что у нашего штурмана Самура Ананда было необычное хобби…

— Какое отношение имеет хобби штурмана к отсутствию экипажа на мостике в критический момент? - Согальдо, кажется, наслаждается замешательством Перейры.

— Прошу прощения, я объясню, и все станет ясно, - Перейра попытается выдавить из себя подобие улыбки. "Он увлекался кулинарией, экспериментировал с самыми невероятными сочетаниями продуктов. Обычно это не доставляло проблем. Но в тот день, непосредственно перед вахтой, его кулинарные изыскания привели к... неотложной необходимости отлучиться на пару минут.

– Значит, честь открытия принадлежит лишь одному человеку?

– Именно так, – отстраненно произносит Перейра. – Первооткрывателем Пиллара является Торсон Шварц.

Сердце Торсона болезненно сжимается. Холод пробегает по ногам, стремясь к позвоночнику. На языке вертится горькое: "Спасибо, капитан, за помощь. Могли бы и промолчать, никто бы не узнал. А мне было бы легче, если бы Самур разделил ответственность. Ему-то теперь все равно..."

Но упрек так и останется невысказанным, повиснет между ним и капитаном, семенем неприязни и недоверия. Торсон чувствует, как Перейра стремится дистанцироваться от Пиллара, а значит, и от него самого. Капитан сделал свой выбор, и сметение, несмотря на все усилия, прорывается в его взгляде.

– Вот как, – Согальдо бросает взгляд, полный снисходительности. – Теперь вы понимаете, почему мы не полагаемся на отчеты полностью и организуем КАОДы с дознанием и подробным пересказом событий.

– Да, – Перейра почти вытягивается по стойке смирно. – Считаю это правильным.

– Госпожа секретарь, – дознаватель обращается куда-то влево. – Прошу внести поправки в отчеты с соответствующими пометками и записью обстоятельств.

Затем переводит взгляд на капитана:

– И как скоро вы узнали об открытии?

Перейра хмурит лоб:

– Примерно через шесть минут после… – он на секунду замолкает будто споткнулся, – …штурман Ананд связался со мной и сообщил, что они обнаружили нечто странное. Он настоятельно рекомендовал мне как можно скорее взглянуть на это.

– И вы последовали его совету?

– Естественно. Я немедленно взял с собой первого помощника, главного штурмана и ведущего пилота.

– Значит, о моменте открытия и о тех минутах, пока вас не было на мостике, мы должны расспросить первооткрывателя!

— Верно, — подтверждает Перейра, стараясь не смотреть в сторону группы экспедиции, где сидит Шварц.

— Господин председатель, — произносит Согальдо, — я предлагаю прервать опрос капитана и вызвать пилота.

— Полностью согласен, — отозывается Парро, его голос звучит мягко, но уверенно. — Прошу предоставить трибуну господину Торсону Шварцу. А вас, капитан, прошу занять место рядом с трибуной, так как после того, как мы проясним ситуацию с открытием, вы продолжите.

Перейра покидает трибуну и садится на отведенное место, готовясь к дальнейшему развитию событий.

Торсон, тяжело вздыхает, словно пытаясь выдавить из себя все сомнения и страхи. Он поднимается, не глядя ни на кого, и направляется к трибуне. Каждое его движение напряженно, как натянутая струна, а в голове царит настоящий хаос. Ему мнится, что не просто идет к трибуне, а шаг за шагом приближается к эшафоту, где его ждет неумолимое четвертование.

В голове настойчиво звучит упрек: «Нет, капитан, вы были не правы. Вас жрать не будут, схарчат лишь меня».

Капитан отводит взгляд, но Торсон и не ишет его. Теперь каждый сам за себя. Звездное товарищество, которое когда-то объединяло их, кануло в небытие. Взаимопомощь, на которую они надеялись, оказалась лишь иллюзией. Вместо бесстрашного и ответственного руководителя перед ним человек, стремящийся сбросить с себя бремя ответственности, как будто это может ему помочь. Торсон сознаёт, что теперь он один, и это одиночество давит на него сильнее, чем любое наказание.

— Господин Шварц, — обращается дознаватель к пилоту, занявшему трибуну. — Как нам только что стало известно, вы являетесь единственным первооткрывателем Пиллара.

— Да, всё верно, — ответил Торсон, не отводя взгляда.

— Не могли бы вы рассказать нам все в подробностях? - Согальдо словно рептилия, свиваться в кольца перед броском, почуевшая добычу.

— Хорошо, — Торсон Шварц набрает полную грудь воздуха. — Самур только что отлучился по нужде. Я проводил его взглядом, про себя посмеиваясь над его хобби. И тут же прозвучал сигнал оповещения.

— Что вы подумали в тот момент? - дознователь следит внимательно за ответчиком и, кажется, чуть вытянулся.

— Мне показалось, что сканеры обнаружили какой-нибудь планетеид в пределах тысячи километров в поперечнике. Все планеты и крупные планетоиды мы установили в первый же день.

— То есть, вы не были взволнованы? - прищуривается Согальдо.

— Абсолютно. - слегка шевелит плечами Торсон. - Очередная рутина, подумалось мне. Потом я повернулся и посмотрел, что же там на экране. Как только я увидел данные, то решил, что произошла какая-то ошибка.

— И что же там было?

— Система сообщила о наличии огромного объекта между орбитами четвёртой и пятой планет. - поднимает ответчик взгляд вверх не меняя положения головы. - Его размеры были настолько впечатляющими, что его невозможно было не заметить даже при поверхностном сканировании — целых сто тысяч километров в диаметре. Это была гигантская планета, но, похоже, она находилась не на своём месте. Затем я обратил внимание на данные гравитационного анализатора, который указывал на отсутствие каких-либо гравитационных аномалий в указанной области. Это означало, что обнаруженный объект не имел абсолютно никакой массы. Я направил мощный телескоп на указанные координаты, но, как и следовало ожидать, ничего не увидел.

— Почему "как и следовало ожидать"? — слегка прищурившись уточняет дознаватель.

— Потому что я был уверен, что произошла какая-то ошибка. Чтобы развеять все сомнения, я запустил дублирующую систему сканирования. К моему удивлению, она показала те же результаты, что и основная система. Я решил запустить ещё один гравитационный анализатор, но он также не обнаружил ничего.

В этот момент вернулся Самур Ананд. Я указал ему на обнаруженную аномалию.

— Как он отреагировал? — замерев тянет шею Согальдо.

— Он поморщился и, не произнеся ни слова, связался с капитаном. После доклада он запустил другие системы сканирования и анализа, но результаты оказались идентичными. До прихода капитана и других офицеров нам удалось установить, что неизвестный объект, который мы уже окрестили аномалией, имел размеры 103,6 тысячи километров. Однако его размер не оставался стабильным — аномалия уменьшалась на несколько метров каждую минуту. При этом она обладала свойствами, схожими с алмазом: плотностью, отражением, структурой и рядом других характеристик. Но одно обстоятельство нас озадачивала — нулевая масса. Конечно, невидимость объекта вызывала замешательство, но это можно было объяснить оптическими искажениями на большом расстоянии. Мы надеялись, что с сокращением дистанции сможем разглядеть аномалию.

Торсон умолкает на пару мгновений поглаживая подбородок и смотря в пустоту невидящим взором, будто погружается глубоко в воспоминания, а потом:

— Вот здесь появился капитан и другие офицеры.

— Скажите, было ли что-то необычное на мостике? - складывает перед собой ладони Согальдо постукивая подушечками пальцев друг о друга. - Может, у вас были предчувствия или что-то отвлекало вас?

— Нет, всё было как обычно. Мы были слишком увлечены проверкой данных, чтобы заметить что-то странное. По крайней мере, я не заметил. А за Самура не могу сказать.

— Благодарю вас, господин Шварц, — произносит Согальдо с небрежным, едва скрываемым высокомерием. — Думаю, на этом этапе целесообразно продолжить опрос господина Перейры.

Председатель соглашается, указывает рукой на места рядом с трибуной, и предлагает занять их. В то время как капитана просят вернуться на место ответчика. Торсон, не глядя на капитана, покидает трибуну и садится на противоположной стороне, не желая приближаться к Перейре.

Дознаватель снова задаёт вопросы, прося рассказать о том, что отображалось на экранах сканеров и анализаторов, а также о мыслях, чувствах и подозрениях. Капитан бросив короткий взгляд сначало на группу своих бывших подчинённых, а потом на одинокого Торсона, продолжает рассказ. Но не добавляет ничего нового к рассказу пилота.

— Понимаю, что вы столкнулись с трудностями, — вмешивается дознаватель, направляя беседу в нужное русло. — Расскажите, какие у вас были предположения относительно х-объекта, как вы его изначально называли, помимо официальной версии в отчете.

— У нас было множество гипотез, — отвечает Перейра, стараясь сохранить спокойствие. — Мы, конечно, приняли за основную версию предположение нашего астрофизика Григория Мартынова о том, что это может быть пространственно-временной пузырь. В начале высказывались идеи о глобальном сбое в системах. Были и более экзотические теории, например, что это призрак давно погибшей планеты, след от взрыва кометы или даже живое существо. Но, пожалуй, самое необычное предположение высказал штурман Пандит.

— Что именно он сказал?

— Он предположил, что это инопланетный космический корабль из другой вселенной или измерения. Говорил об этом с такой серьезностью, что в его глазах читался страх. Кстати, именно он и придумал название Х-объект.

— Напомните, что произошло с Самуром Пандитом?

— Он погиб на второй планете, как и еще одиннадцать членов экспедиции.

— Вам не кажется это странным? — спрашивает Гурзани, после того как дознаватель слегка кивает. — Я имею в виду связь между открытием Пиллара, гипотезой штурмана, его страхом и смертью?

— Не вижу здесь никакой связи, — отвечает Перейра, наклоняя голову словно бык, готовящийся к атаке. — Это был несчастный случай. Поломка в управлении исследовательского катера привела к падению в кислотное озеро. Вы ведь ознакомились с данными о второй планете!? Это горячая планета, где температура колеблется в пределах 470К — 540К, все водоемы это кипящие кислотные озёра, ядовитая едкая атмосфера с давлением у поверхности в 16 атмосфер и повышенная гравитация.

— Да, я ознакомился с характеристикой планеты. Негостеприимное место, — кивает министр обороны. — Но вы ведь не нашли тел погибших?

— Катер упал в кислоту, какие там могут быть тела? — возмущается капитан. — Пока мы спохватились, спустились на планету и начали поиски, от людей и самого катера остались лишь те обломки, которые не поддаются кислоте. Я до сих пор надеюсь, что люди погибли в момент падения, а не были разъедены живьём.

— Я вас прекрасно понимаю, но рассматриваю ситуацию в целом, учитывая все факты и последовательность событий. Мне кажется, эта катастрофа может быть не случайной.

— Я настаиваю, что это был несчастный случай...

— Мы уклоняемся от темы, — вмешивается председатель. — Сейчас у нас на рассмотрении эпизод с открытием Пиллара. Не стоит забегать вперёд.

Гурзани согласно кивает, а Леопольдо Парро, обводя взглядом комиссию, предлагает:

— Если нет больше вопросов к капитану, давайте позволим ему покинуть трибуну и вызовем на его место первого помощника Артура Находкина.

Первый помощник, высокий и статный мужчина с голубыми глазами и широкой улыбкой, всегда излучающий оптимизм, сейчас выглядит чрезвычайно сосредоточенным. За трибуной он держится неуверенно, что для него нехарактерно, и отвечает как можно короче. Ничего нового к сказанному добавить не может; его речь сводится к пересказу слов капитана.

— Хорошо, господин Находкин, — вмешивается Согальдо. — Мне показалось, в ваших словах звучала уверенность, что вы не увидите Х-объект.

— Да, я так всем и сказал. Мы ничего не увидим, даже если подлетим вплотную.

— Почему вы были так уверены?

— Я сразу принял гипотезу Мартынова близко к сердцу. Был уверен, что пространственно-временную аномалию просто невозможно увидеть.

— Приемлемо, — произносит дознаватель, поджав губы. — Но не заметили ли вы чего-то странного или необычного? Что-то из ряда вон выходящее?

— Не припомню ничего такого, — Находкин чешет затылок. — Разве что Торсон был отрешенно-угрюмым.

— Да он по жизни такой, дурень… — непроизвольно вырывается у капитана.

В зале наступает тишина. Возглас слышат все. Сотни пар глаз с укоризной устремляются на Перейру, заставляя того съежиться. Находкин, напротив, веселеет, снова становясь самим собой. Будто неуместная фраза взламывает лёд чрезмерной серьезности позволяя истинному “Я” штурмана пробиться через панцирь официоза.

— Благодарю, господин Находкин, прошу вас присесть, — Леопольдо Парро не даёт заминке затянуться. — А на трибуну я попрошу подняться главного штурмана, Якуба Юровича.

Главный штурман по факту менее информативен, чем первый помощник. Он пересказывает услышанное ранее и также не припоминает ничего необычного. Следом вызывают ведущего пилота, Ли Чжун Мина, но и здесь без изменений. Разница заключалась лишь в оригинальной идее о природе х-объекта — он считал, что это проявление высших сил.

– Полагаю, дознание по первому эпизоду можно считать завершенным, – объявил председатель. – Поскольку время сегодняшнего заседания подходит к концу, предлагаю закончить на этом. Завтра мы продолжим, и на повестке дня у нас, пожалуй, самый волнующий эпизод – контакт с Пилларом.

По залу проноситься одобрительный гул. Членов экспедиции предупредили о необходимости оставаться на территории исследовательского центра. После назначения времени завтрашнего заседания все спешат по своим делам.

Некоторые члены экспедиции направляются к главному входу, где за территорией располагался приличный бар с широким выбором напитков.

Торсон Шварц отказывается от приглашения Находкина присоединиться к нему в "походе за зеленым змием". Не желая ни с кем видеться, он запирается в своей комнате, предоставленной на время проведения комиссии. Упав на кровать, которая едва успевает разложиться по его мысленному приказу, бездумно смотрит в стену, переосмысливая события почти восьмилетней давности. Завтрашний день обещает быть тяжелым. Контакт, казавшийся там рутинным, здесь, на Земле, выглядит событием из ряда вон выходящим, нервирующий даже членов КАОДа-12.

Переговорить бы с другом Кеем, но ещё в начале карантина им строго запретили не только общение, но и встречи. Поговорить удастся не раньше, чем комиссия завершит свою работу.

А мысли несутся в прошлое, словно птицы, выпущенные из клетки. К тому дню - после прибытия экспидиции, когда все предварительные процедуры остались позади, и долгожданное "добро" было получено, когда, наконец, появились доступы и удалось подключиться к сети в первый же день, единственным желанием было найти хоть какую-то весточку о близких, друзьях, знакомых. Сердце замирало в предвкушении, а пальцы лихорадочно набирали имена в поисковой строке, надеясь увидеть знакомые лица и прочитать хоть пару строк, подтверждающих, что с ними все в порядке.

Их уже успели известить на последних фазах торможения, что на Земле произошла беда — эпидемия Хогса, и естественно многие из возвращающихся ожидали плохих новостей.

Торсен узнал, что его родители прожили долгую жизнь и ушли из жизни естественным образом. Брат, который создал свою семью и воспитал троих детей, всёже не избежал трагедии — эпидемия коснулась и его, забрав жизнь. Но у брата остались дети, которые тоже обзавелись семьями, и у некоторых из них уже появились внуки. Это известие немного обрадовало Торсона: он не был одинок.

Однако, когда он попытался связаться с родственниками, его ожидал неприятный сюрприз. На его звонки и сообщения ответили холодно и резко: «Мы вас не знаем и знать не хотим. Не звоните больше». Это было как удар в спину. Он не ожидал такого приема, ведь ему хотелось хотя бы немного пообщаться, узнать, что произошло за все эти десятилетия, которые он провел вдали от них.

Торсен чувствовал себя изолированным и покинутым. Да и сейчас это чувство только усилилось. Все его попытки восстановить связь с семьей натыкаются на стену молчания. Родственники заблокировали все каналы общения, и он остался один на один со своими мыслями и воспоминаниями о том, что когда-то было его родными, домом.

Он долго колебался, не решаясь узнать о её судьбе. Узнать о ней – значило открыть ящик Пандоры, разворошить прошлое, которое он так старательно пытался похоронить. Вдруг ее уже нет? Эта мысль, как ледяной ветер, пронизывала его насквозь. Даже если жива, то, должно быть, совсем не та, что он помнил. Десятилетия – это целая пропасть, отделяющая их друг от друга. А может, рана, нанесенная им обоим тогда, все еще кровоточит? Может, просто не хочет вспоминать о том предательстве, о том, как она отказалась разделить вместе его мечту, отправиться с ним в полет? Он размышлял об этом бесконечно, но так и не находил ответа на главный вопрос: почему он не может просто набрать ее имя в поисковике? Почему не решается произнести его вслух, доверившись всезнающим алгоритмам, которые мигом выложат перед ним всю ее жизнь, со всеми радостями и горестями, успехами и потерями? Но вместо этого он остаётся в плену размышлений, тревожась, что прошлое может вновь причинить боль.

Вдобавок ко всему, его грызёт отчужденность семьи. Хотя, если честно, карантинные врачи вполне доходчиво объяснили, почему к вернувшимся из глубин космоса относятся с такой опаской. Он не держит на них зла. В конце концов, после смерти главы семейства от той самой заразы, которую привезли космонавты, их страх вполне понятен.

Но она… Почему он никак не решается узнать о ней? Боится показаться наивным мальчишкой? А ведь ему только тридцать шесть. По земным меркам, с учетом времени, проведенного в полете, он, конечно, юнец. Многие его ровесники давно ушли, а оставшиеся в живых превратились в дряхлых стариков. И даже они избегают его.

Большинство отвернулись из-за его принадлежности к исследователям дальнего космоса. Но один старый приятель, еще со времен академии, всё же поведал ему причину нежелания встречаться:

– Мне больно видеть тебя таким молодым, когда я уже одной ногой в могиле. Это разрывает мне сердце, так хочется вернуть молодость. Но моя жизнь подходит к концу, и ради тебя я не хочу бередить эту рану. Прощай, Торсон. Пусть у тебя все будет хорошо.

Он садится на край всклоченной постели, уставившись в одну точку. Рядом, на столике, лежит небольшой гаджет – электронный помощник, способный ответить на любой вопрос, стоит взять его в руки. Но сейчас ему не до технологий. Он погружен в омут воспоминаний.

В голове всплывают дни, проведенные с ней. Счастливые, беззаботные моменты, наполненные смехом и теплом. А потом… тот роковой час. Он помнил каждую деталь: тусклый свет лампы, ее бледное лицо, дрожащий голос. И слова, которые прозвучали как приговор. Слова, которые навсегда изменили их жизни. Её отказ.

И словно зубная боль, острая и пульсирующая, в сердце отдаётся эхо тех мгновений. Боль, которую, кажется, ничто не может унять. Время не лечит, оно лишь заставляет помнить. Торсон остался один, погружённый в воспоминания, в тишине, где только он и его боль.