Чуждая симфония

Нью-Йорк лениво пробуждался от ночного сна. Майское солнце ударяло золотыми лучами в небоскрёбы, превращая стеклянные фасады в сверкающие мозаики. Воздух был свежим, с лёгким запахом океана и цветущих деревьев. Воскресные улицы наполнялись неспешной суетой: редкие прохожие мерно стучали каблуками по асфальту, громоздкие мусоровозы неторопливо собирали остатки вчерашнего дня, а жёлтые такси, выстроившись вдоль тротуаров, ждали пассажиров, их водители зевали, уставившись в окна. Мир вращался в своём привычном ритме, убаюканный иллюзией вечной нормальности.

А потом небо раскололось.

Сначала это был проблеск — серебристая линия, появившаяся высоко в стратосфере. Затем — яркая вспышка, будто сама атмосфера моргнула. Огромный серый объект возник над городом, и застыл, играя солнечными лучами на своей безупречно гладкой поверхности. Без единого звука — просто появился.

Он завис над зелёным лоскутом Центрального парка. Округлая поверхность сжималась и расширялась — медленно, ритмично, как живое существо.

Люди на улицах замерли, вглядываясь вверх. От этого зрелища кровь стыла в жилах, а сознание отчаянно искало объяснение. Корабль? Организм? Или всё сразу?

Сперва решили, что это галлюцинация. Но камеры транслировали одно и то же — сначала местные каналы, потом NBC, CNN, RTVI. За полчаса трансляция пошла по всему миру.

В течение часа ничего не происходило. Миллионы людей, затаив дыхание, ждали. Некоторые плакали, другие шептали молитвы, а кто-то спешно собирал вещи, захваченный тягостным предчувствием. Журналисты торопливо говорили в микрофоны, выстраивая догадки и противоречащие друг другу версии. Операторы жадно впивались в видоискатели, боясь упустить главный кадр века.

Глобальная тревожность росла с каждой минутой. В соцсетях множились теории заговора, паникёры кричали о конце света.

ООН собрала экстренную делегацию. Военные, учёные, дипломаты — все толпились у парка, не решаясь приблизиться. «Если оно не атакует, не провоцируем первыми», — договорились они. Но в глазах уже плескался первобытный страх перед неизвестным.

— Раскрывается! — голос ведущего NBC дрогнул, выдавая неудачную попытку сохранить профессионализм.

Алан сидел за столом с кружкой остывающего кофе и нетронутым тостом, глядя в экран телевизора. После завтрака он намеревался заняться уборкой квартиры, но картинка в эфире пригвоздила его к стулу.

Камера навелась на нижнюю часть объекта — если у такой формы вообще есть «низ» — где открылся круглый проём. Оттуда бесшумно выплыла платформа с двумя фигурами и медленно опустилась на землю.

Их облик был человеческим и в то же время чуждым: гладкие серые тела с мягкими переливами, будто поверхность из жидкого металла ловила свет и двигалась вместе с ним.

— Серые пришельцы… — тихо произнёс ведущий, и в его голосе слышались страх и странное благоговение.

Алан следил за каждым их движением, вглядывался в лица, пытаясь понять, чего в них больше — сходства с людьми или пугающей инородности.

Внезапно на телах пришельцев появились чёрные линии, словно трещины, расползающиеся от живота к конечностям. Серая оболочка поникла и опала, обнажив…

Людей.

Мужчину и женщину. В прямом эфире.

— Они… они голые?! — выдохнул ведущий. — Мы можем это показывать?..

Камера приблизила изображение.

— Они демонстрируют, что не вооружены и пришли с миром?.. — ведущий пытался сохранить хладнокровие. — Боже правый, они похожи на нас! Это подтверждает теорию панспермии: жизнь зародилась в одном месте, а потом была рассеяна по вселенной. Мы — братья и сёстры, потерявшие связь…

В горле пересохло, но Алан даже не притронулся к кружке, боясь пропустить хотя бы кадр.

Женщина прилегла на свою сброшенную оболочку.

— Что она делает?! — Алан ахнул. — Надеюсь, не то, о чём я подумал…

Мужчина лёг следом, но не на женщину, а рядом. Оболочки, будто ожив, вновь сомкнулись вокруг их тел. Они поднялись уже одетыми и сошли на землю.

Платформа взмыла вверх и скрылась в проёме. Через мгновение оттуда посыпались серые шары, похожие на большие мячи. Они падали на землю с мягким шлепком, но не отскакивали, словно были тяжелее, чем казались.

Два из них отреагировали на прикосновения пришельцев, развернулись в такие же струящиеся оболочки.

— Они… предлагают нам надеть это?! — голос ведущего окончательно сорвался на крик, в котором ужас смешался с восторгом.

* * *

Первыми примерили бодизоны — как их тут же окрестили в СМИ — вовсе не назначенные контактёры, которым доверили говорить с пришельцами от имени Земли, а обычные парень и девушка — те самые, что сошли с платформы под вспышки камер.

Только спустя время, после лёгкой суматохи, выяснилось: это не посланники с далёких миров, а обычные манекенщики.

— Нам сказали, это реклама нового бренда, — растерянно пояснил парень, щурясь от софитов. — Типа, инопланетный стиль.

Его напарница, не переставая хихикать, бросала косые взгляды на зависший в небе объект:

— Я-то думала, это всего лишь декорации…

Кто их нанял? Кто дал инструкции? Вопросы повисли в воздухе, но ответов не было. Только холодный пот на спинах спецслужб и нервный смех телеведущих в эфире.

Следом в бодизоны облачились высшие чиновники, влиятельные бизнесмены, известные актёры — после того, как убедились: никакой опасности лично для них нет, а вот рейтингу предстоит рвануть к звёздам.

Газеты кричали с первых полос:

«Теперь мы — часть космоса!»

«Комфорт, которого не было никогда!»

«Одежда, которая любит тебя!»

Простым людям бодизоны стали доступны через неделю. Из объекта они высыпались сотнями, каждые несколько минут, словно конфетти из неиссякаемой хлопушки. Очереди тянулись круглые сутки, не редея ни днём, ни ночью.

Каждый, кто надевал бодизон, испытывал нечто, чему сложно было найти точное название. Умная материя, живой костюм, подстраивающийся под форму тела. Он умел согревать в стужу, охлаждать в зной, поддерживать уставшие мышцы и, казалось, лечить. В нём всегда было удобно. Даже мысли — словно очищались.

Старая одежда стала казаться нелепой и примитивной.

Кто-то, томясь в бесконечной очереди, бросил:

— Похоже, пришельцы прибыли не покорить нас, а одеть.

Шутка вызвала смех, но в ней оказалось слишком много правды.

Гигантские серые объекты появились над множеством земных городов. Но ни переговоров, ни угроз не последовало. Они безмолвно висели в небе, время от времени роняя вниз новые шары.

* * *

Алан не любил лишних движений — ни в работе, ни в жизни. Телевизор смотрел ровно столько, чтобы не пропустить что-то критическое — пять минут новостей утром и столько же вечером. Вместо того, чтобы спорить в чатах или смотреть политические шоу, предпочитал писать код — он ведь программист — или копаться в «железе». Когда получил уведомление с работы: «С понедельника ношение бодизонов обязательно», лишь пожал плечами — очередное правило, которое надо принять.

Бодизон ему доставили прямо домой. На пороге лежала обычная картонная коробка. Внутри — серый шар. Стоило коснуться, как он развернулся в текучую субстанцию. Она напоминала ртуть, если бы та была тёплой и шелковистой.

Алан разложил её на кровати. Материал принял форму человеческого силуэта, застыв в безмолвном приглашении: «Ложись».

По спине пробежал холодок. Разделся медленно, с необъяснимой неловкостью. Лёг.

Не успел удивиться, как эластичная оболочка сомкнулась, обвив его с головы до пят.

Он встал, сделал шаг. Подошва мгновенно адаптировалась под поверхность пола.

Наступила тишина. Не отсутствие звука — внутренняя. Гулкая пустота, в которой смолк привычный фон его собственных мыслей.

Алан вдруг понял, что то лёгкое, почти привычное напряжение в плечах, которое всегда было с ним — от часов за компьютером, от мелких забот — исчезло.

— Хм… — только и сказал он. Потом улыбнулся. Не рефлекторно, а с удовольствием.

В бодизоне Алан чувствовал себя собраннее. На следующий день он осилил за один всё то, что прежде отнимало у него три — и это казалось каким-то чудом. Мысли текли ясно, без привычного мусора — тревог и сомнений. Код будто писался сам, ошибки исчезли. Он чувствовал каждую строчку, как музыкант — ноты.

Бодизон снял только перед сном. Лёг в кровать и понял, что без него — холодно. Но не физически, а психологически. Как будто тело стало слишком уязвимым. Не раздумывая, он снова надел бодизон и заснул уже без тревог.

На третий день он начал замечать перемены вокруг. Коллеги говорили одинаковым, ровным тоном. Конфликты исчезли, шутки стали мягкими, без привычных подколов. Алан отметил это и почти сразу забыл, потому что работать в такой атмосфере было гораздо проще.

После обеденного перерыва офис оживился — кто-то принёс свежую новость. Оказалось, на Лауру из финансового отдела вчера напали. Но у насильника ничего не вышло — её бодизон не раскрылся.

— Хорошо, что обошлось, — заметил Алан без особых эмоций и вернулся к работе.

Он и сам изменился. Бросил курить без малейших усилий. Спал, как убитый. Внутри царило спокойствие выверенного алгоритма — ни лишних переменных, ни сбоев.

Однажды по дороге домой он увидел мужчину в пиджаке и джинсах. Рядом — женщину в ярком, цветастом платье. Они шли и громко смеялись, игнорируя серое людское море вокруг. И вдруг в Алане шевельнулось смутное раздражение. Как будто эти двое царапали идеальную поверхность мира.

Он отвернулся и пошёл дальше.

Вечером, лёжа на кровати, Алан решил провести эксперимент. Снял бодизон и прислушался.

В теле — всё то же. Но в сознании чего-то не хватало. Будто выключили тихую, фоновую музыку. Словно лишили невидимой опоры, к которой он уже успел привыкнуть. Тревога, знакомая и почти забытая, шевельнулась на дне.

— Зачем мучить себя? — сказал он вполголоса и снова позволил оболочке сомкнуться на своём теле.

* * *

Бодизоны стали новой нормой. Повсюду. Всего за считанные месяцы. Их не навязывали силой — в этом не было нужды. Стоило надеть один раз, и возвращение к старой одежде казалось таким же нелепым, как попытка снова жить при свечах после появления электричества.

Школы выдавали ученикам под лозунгом:

«Комфорт тела — основа ясности ума!»

В офисах внедряли их под соусом беспрецедентной эффективности:

«Единая форма. Единое мышление. Единая цель».

Армия и полиция объясняли проще:

«Защита лучше брони».

Правительство тоже изменилось.

Все высокопоставленные чиновники в бодизонах выглядели безупречно. Их речи текли медленно и гладко, как сладкий сироп. С политических дебатов начисто исчезли вспышки гнева, из голосов ушли сомнения и дрожь.

— Проблемы? — их лица озарялись одинаково-благостными улыбками. — Какие проблемы? Всё идёт в соответствии со стратегическим планом развития.

Журналистов, задающих неудобные вопросы, становилось всё меньше. Никто их не увольнял, не преследовал. Они просто однажды надевали бодизон… и всё. Тексты менялись на мягкие и одобрительные, лишённые всякой критической остроты.

Спустя год в штаб-квартире ООН на трибуну поднялся Генеральный секретарь с инициативой, предложенной правительствами большинства стран. Его голос звучал, словно ласковый бриз:

— Человечество вступает в эру новой гармонии. Через две недели вводится Глобальный стандарт: бодизон становится единственной допустимой формой одежды в общественных пространствах. Это — исторический шаг к укреплению стабильности и социального единства во всём мире.

Зал ответил аплодисментами.

Но кое-где начали звучать голоса несогласных. Чаще всего это были женские голоса.

— А как же платья? — спросила на популярном ток-шоу Грейс Торн, блогер с миллионами подписчиков.

Ведущий, сохраняя безупречную улыбку, парировал с лёгким недоумением:

— Зачем вам платье, если бодизон дарит совершенный комфорт?

Соцсети вспыхнули, как разлитый бензин от спички. Для женщин одежда — это язык. Короткая юбка может кричать, а глубокое декольте — бросать вызов.

Они начали роптать.

Требовать.

* * *

Грейс жила цветом и тканью. Её блог о моде был не просто подборкой образов, а дневником души, где каждое платье продолжало её настроение. В одних хотелось танцевать до рассвета, в других — влюбляться без оглядки, а в третьих — уходить, захлопнув за собой дверь так, чтобы дрогнули стены.

После «пришествия» её гардероб превратился в музей забытых эмоций. Шёлковые блузки, кожаные юбки, воздушные сарафаны – всё это висело в шкафу, словно артефакты другой цивилизации.

Тот день, когда она надела бодизон, начался как эксперимент. Не из любопытства даже — скорее из профессионального долга.

«Как я могу критиковать то, чего не пробовала?» – подумала она, осторожно дотрагиваясь до серого шара кончиками пальцев.

Бодизон обнял её, как давний любовник — уверенно, знающе, выравнивая каждый вздох, сглаживая морщинки беспокойства.

Да, в нём было удобно. Даже слишком.

Она надела его на день. Потом на два. На неделю. Поймала себя на том, что не хочет доставать свои платья. Не хочется думать, выбирать, переживать. Бодизон делал её идеально-гладкой, эмоционально уравновешенной.

И именно это стало первым звоночком.

Однажды утром она встала перед зеркалом и посмотрела на себя в бодизоне. Он был жемчужно-серым, облегающим, как вторая кожа. В нём не было изъянов. Но в отражении, кроме безупречности, она не увидела себя.

— Где я? — прошептала Грейс. — Где мои цвета?

Она сняла его. Из шкафа достала старое платье. Алое, сшитое вручную. Надела. Ткань тянула под грудью, слегка щекотала кожу на плечах и цеплялась за бёдра при каждом шаге. Пахло воспоминаниями.

И тогда её прорвало.

Слёзы текли по щекам, оставляя дорожки на тщательно нанесённом макияже. Она чувствовала текстуру ткани своим телом. Каждый шов, каждую складку. И это было прекрасно.

Включила телевизор. Ведущий с пластиковой улыбкой вещал:

— Противники нового порядка утверждают, что бодизон лишает свободы. Но ведь свобода — это прежде всего комфорт, не так ли? Выбирайте лучшее. Выбирайте себя.

И в этот момент Грейс поняла.

Нас не просят выбирать. Нам подменили само понятие выбора.

Она посмотрела в зеркало. На алое, как кровь, платье. На слёзы, блестящие в уголках глаз.

Ночью она записала видео. Без сценария. Без бодизона.

— Они не сделали нас счастливыми. Просто отключили боль. Но боль — это тоже жизнь. Наши ошибки, страхи, жажда чего-то настоящего. Если всё сгладить… мы исчезаем.

Она сделала паузу, вытерла щёку.

— Мы не просто перестали быть собой, мы даже не заметили, когда перестали. Я больше не хочу быть ровной. Я хочу быть живой. Даже если это будет больно.

В конце она тихо, но отчётливо сказала:

— Сними это. Прямо сейчас. Почувствуй себя живой.

Видео стало вирусным за считанные часы.

Женщины начали снимать бодизоны. Сначала поодиночке, украдкой, словно боялись свидетелей. Потом — собираясь вместе, поддерживая друг друга. Они чувствовали себя уязвимо и неловко. Но сквозь эту неловкость пробивалось одно забытое ощущение.

Свобода. Свобода быть собой.

* * *

Учёные подтвердили то, что многие уже чувствовали: бодизон не просто считывал нервные импульсы человека. Он формировал ответные реакции. Незаметно. Мягко. Не подавляя личность, а корректируя её.

— Мы не рабы, — сказала Грейс на ток-шоу. — Мы — инструменты. Они играют нами, как гитарист на струнах. Нам кажется, что это наш выбор, но это их музыка.

— Но посмотрите вокруг, — возразил ведущий с непоколебимым спокойствием. — Насилие исчезло. Преступность пошла на убыль. Войны потеряли смысл. Разве нельзя пожертвовать малым ради общего блага?

На следующий день на улицы вышли десятки. Через неделю — сотни. Через месяц — тысячи. Их тела стали холстами для лозунгов, выведенных маркером и губной помадой прямо на коже:

«Моя боль — мой выбор».

«Я чувствую — значит, существую».

«Удобно — не значит правильно».

Четвёртого июля в Нью-Йорке тысячи обнажённых женщин заполнили Центральный парк. Белые и чёрные, юные и седовласые, держались за руки, сливаясь в единый голос протеста. Они кричали, устремив взгляды к серому исполину в небе:

— Мы не куклы! Мы — настоящие! Лучше быть голой, чем марионеткой!

И на этом всё закончилось.

На следующее утро небо над городами мира было пустынным. Объекты исчезли так же внезапно, как появились. Бодизоны раскрылись и больше не смыкались.

«Они просто поняли: здесь, на этой планете, симфония не звучит, если её навязать», — написала Грейс в своём блоге.

Первые же комментарии под постом были лаконичными и ядовитыми:

«Вселенная ответила на наш крик одиночества. А что мы?»

«Мы — всего лишь примитивная раса».

«Фальшивая нота в совершенной музыке Вселенной».

* * *

Алан проснулся с тяжестью на душе. Мысли, одни и те же, бессмысленно кружились в голове, как заезженная пластинка, заставляя ворочаться всю ночь. До сдачи проекта оставалась неделя, а он едва приступил к работе.

На кухне пахло свежесваренным кофе, но этот запах не приносил утреннего уюта. Механически намазывая масло на тост, он вслушался в новости.

С экрана лился усталый голос ведущего:

— …в Секторе Газа стремительно обостряется. А теперь — к местным новостям. Вчера вечером известная активистка и блогер Грейс Торн была найдена мёртвой в своей квартире. Предварительная версия — ограбление. Полиция просит…

Алан потянулся к пульту и выключил телевизор. Экран погас, оборвав фразу на полуслове, и в комнате воцарилась тишина.

За окном дождь, размеренно и настойчиво, барабанил по стеклу — не стремительный летний ливень, а осенний, затяжной.

Где-то за стеной плакал ребёнок.