Чужестранец в землях волшебства

Примечание автора: действие данного рассказа происходит до действия романа "Чужестранец и завоеватели".

Медведь был стар и дожил до старости благодаря тому, что, вдобавок, был умён и осторожен. Обычно он тщательно избегал двуногих. Но в этот год невезение и подступавшие хвори помешали ему набрать достаточно жира за лето. Не то что бы он испытывал всепожирающий голод, но теперь, когда листья на деревьях начали окрашиваться в алый и золотой, инстинкты чётко говорили ему о необходимости найти побольше питательной еды, пока ещё не поздно.

Поэтому напав на свежий след человека, попахивающий кровью, потом и слабостью, медведь не колебался долго. Преследование оказалось коротким. Человек двигался медленно и неуклюже, как и полагалось раненному существу, которому недолго оставалось до попадания в чей-то желудок. Когда медведь увидел его, он уже лежал пластом на случайной прогалине.

Но всё-таки медведь был осторожен. Он провёл несколько минут, приглядываясь и принюхиваясь. Сладкий запах крови не оставлял сомнений — этот двуногий был жестоко изранен. Будь тут нормальный зверь, а не один из двуногих, с их непостижимыми чудесами, медведь не задерживаясь приступил бы к трапезе. Сейчас же колебался, даже убедившись, что трапеза не двигается. Он знал, что у двуногих были разные породы. Раненый принадлежал к злобным увальням, которые были сравнительно неуклюжи, не могли подойти незаметно, но игр с медведями не играли. Горный лес, где медведь жил сейчас, не был территорией этой породы. Не крылась ли здесь очередная загадочная хитрость?

В конце концов, медведь подошёл к телу, осторожно, непрерывно принюхиваясь, потрогал лапой. Решил на всякий случай укусить в шею, чтобы добыча точно не дёрнулась.

Что произошло дальше, медведь так и не успел толком понять, даже боли практически не почувствовал. В тот момент, когда до его мозга дошло, что двуногий внезапно ожил, мысли уже сбились и сознание начало рассыпаться.

*****

Оррик с кряхтением принял сидячую позу и поглядел на свой кинжал, вошедший медведю под челюсть и проникший до мозга.

«Повезло тебе, старина. Мгновенное избавление ото всех страданий,» — подумал он.

В другое время Оррик высказал бы мысль вслух, но сейчас ему было настолько плохо, что не хотелось без нужды двигать даже языком.

Если дваждырождённого, даже дваждырождённого куда слабее Оррика, не убивали на месте, он почти всегда мог отлежаться после обычных, не нанесённых злыми чарами и не пропитанных проклятиями, ранений. Но это если была возможность отлёживаться.

А если вместо этого надо было выбираться из леса, не имея ни самого завалящего плаща, чтобы укрыться, ни огнива, чтобы развести костёр, ни еды, ни даже фляги для воды? Ни возможности извлечь из спины пару застрявших там наконечников обломанных арбалетных болтов? По крайней мере, за ним не было погони, иначе она уже бы его настигла. Почему не было? Кто знает. Может, вырываясь из ловушки, он прикончил всех опытных следопытов. В любом случае, за её отсутствие оставалось благодарить Небесных Богов. Сейчас Оррик и с обычным медведем не смог бы справиться, если бы не притворился мёртвым, вовремя заметив преследователя.

Оррик посмотрел на тушу медведя. Еда, по крайней мере, теперь была. В своей способности проглотить всё, в чём имеются питательные вещества, включая сырую медвежью печень, Оррик не сомневался. Голод не тётка, а странник не гурман. Вот выпотрошить тушу, имея лишь узкий, предназначенный для колющих ударов, кинжал, и добраться до органов, которые относительно просто прожевать — задача посложнее.

Когда он уже встал, чтобы приступить к этой задаче, шелест листьев позади заставил его обернуться — движение, которое показалось бы обычному человеку быстрым, но для Оррика было медленным и болезненно неуклюжим. В кустах, откуда донёсся звук, не было никого, а шелест вновь раздался за его спиной. Демонстративно громкий шелест, чтобы его услышать не требовались обострённые чувства. Ответом на очередную попытку Оррика взглянуть, кто его окружает, стало хихиканье, донёсшееся сразу с нескольких сторон.

В другое время Оррик выругался бы, но сейчас сил хватило лишь застонать от отчаяния. Он примерно догадался, с кем имеет дело, даже прежде чем неожиданно подувший ветерок услужливо донёс до него слова, звучавшие, словно кто-то очень далеко нараспев произносил заклинание:

— Человек нас не видит. Человек тыкается по сторонам, как слепой щенок. Человек забрёл туда, куда его не звали. Глупый, глупый человек. Князю будет интересно увидеть такого глупого человека.

Прежде чем Оррик успел хоть попытаться что-то сделать, в воздухе просвистело несколько шипов, воткнувшихся ему в шею и ладони. Это были лишь лёгкие уколы, но в своём нынешнем состоянии Оррик никак не мог сопротивляться онемению, которое начало стремительно расползаться от них. Он потерял сознание почти мгновенно.

*****

Два дня спустя, Оррик ненадолго задумался о загогулинах своей фортуны и специфическом чувстве юмора Небес. Редко кто мог назвать потерю сознания под действием яда и попадание в плен везением. Тем не менее, эти события, вероятно, улучшили его положение. Сейчас он был сыт, исцелён от ран, одет в чистое и выспался выспаться в мягкой как пух постели.

Почему тогда «вероятно»? Да потому, что в плен он попал к феям.

Оррик подошёл к высокому стрельчатому окну своей комнаты-камеры и выглянул наружу. Замок могущественного князя фей мог быть либо очень красив, либо уродлив и устрашающ до такой степени, что это всё равно притягивало глаз. Замок, в котором оказался Оррик был очень красив. Из окна он мог видеть стройные белые башни, поднимавшиеся прямо из крутого горного склона, в нарушение всех правил и законов архитектуры, мостки, переброшенные над шумными, пенящимися водопадами, крохотные дворики, в которых росли вековые деревья и цветастые флаги со стилизованной серебряной совой, развевавшиеся под никогда не утихающим ветерком. Даже запахи здесь были чистыми запахами гор и леса — не то что сомнительные ароматы места, где слишком долго скученно жили слишком много людей и животных, типичные для неволшебного замка.

Но вот уютными для человека обители фей бывали очень редко. Например, говорили, что большинство фей мало беспокоит жара, при которой вода ещё не кипит и холод, при котором она ещё не замерзает. И действительно, создателя этого замка явно не волновали приземлённые вопросы утепления помещений. Поэтому хоть предоставленная Оррику постель и была прекрасной, он уже успел порядком помёрзнуть за пару холодных горных ночей, да и прямо сейчас ему было холодно.

Оррик знал также, что большинство фей ещё и могли почти ничего — или даже вообще ничего — не есть. Но, к счастью, есть им нравилось больше, а их пристрастия в еде не сильно отличались от человеческих. Так что уморить пленника голодом они могли лишь намеренно.

Пока Оррик вновь перебирал в уме всё, что помнил о феях, по тяжёлой деревянной двери, остававшейся запертой без замков и засовов, кто-то твёрдо постучал. Затем она с лёгким скрипом распахнулась, и на пороге обнаружился один из местных слуг. На первый взгляд он казался заросшим, длиннобородым человеком дикого вида и неопределённого возраста, на котором расшитый кафтан слуги смотрелся как седло на корове. Но его левый глаз был вдвое больше правого, а ноги порядком напоминали звериные лапы.

— Князь приглашает своего гостя на пир, — грубый голос слуги находился в полной дисгармонии с вежливыми словами. — Будьте готовы, когда солнце уйдёт за горы.

— Конечно, буду, — Оррик вежливо кивнул. На секунду он задумался о том, что сбить с ног этого неуклюжего лешего, обладай тот даже силой троих обычных людей, и дать дёру будет несложно. Но увы, главным препятствием к побегу наверняка были не слуги, а сам замок и чары его хозяина. Даже давно обжившись на этом месте, привязав его к себе, превратив в личный кусочек волшебной страны, этот хозяин не смог бы создать нечто столь впечатляющее, не будь его силы соответствующими ступени Зрелости. Причём, скорее всего, отнюдь не основанию этой ступени. Пытаться вырваться из его лап, не имея при себе ни железного оружия, ни даже нательной звезды Восьми Богов — феи всё отобрали, пока Оррик валялся без сознания — будет чистым самоубийством.

Оставалось, пока что, подчиняться его прихотям и высматривать свой шанс. Оррик знал, что феи обычно приравнивали красоту к добру, а уродство — ко злу.
Более твёрдо, чем смертные. Местная эстетика явно указывала, что хозяин этого места не воспринимает себя как злодея. Вероятно худшее, что здесь грозит невольному гостю, пока он не оскорбляет хозяев — остаться гостем на неопределённый срок.

Вот только понятия о многих вещах, в том числе о том, как следует принимать гостей, у фей были… фейскими. При мысли о том, что «неопределённый срок» может с равным успехом составить дней пять и лет пятьдесят, Оррику стало ещё холоднее.

*****

Если уж князь фей мог своей чародейской силой воздвигнуть невероятный замок, если уж стены и потолок его пиршественной залы были невозможным смешением камня и извивающихся ветвей живых деревьев, если уж освещали эту залу светлячки размером с палец, послушно выстроившиеся в замысловатый узор, то глупо было удивляться появлению на его столе изысканной еды и хорошего вина. Впрочем, Оррик решил, что уж если надо есть, то он сконцентрируется на кабанчике, аппетитно пахнущая туша которого была одним из основных украшений стола. Кто знал, как менее обыденная еда, вроде незнакомых фруктов, хлеба шести цветов, или сверкающих леденцовых замков, может сказаться на человеке. Даже не желая причинить вред, феи могли просто запамятовать о слабостях смертных.

Сидевший слева от Оррика худой молодой человек в довольно дорогом, свежепотрёпанном костюме и вовсе смотрел на еду, как если бы тарелки и подносы были наполнены змеями и скорпионами. Наверное, только что попался феям и вспомнил поверье о том, что отведавший их яств оказывается полностью в их власти.

Оррик наклонился к уху молодого человека и тихо проговорил:

— Когда предложат приступить к еде, съешь хотя бы кусочек так, чтобы все увидели. Отведавший угощения князя под его крышей становится его гостем. Гость — под защитой хозяина, его нельзя убить просто потому, что кому-то захотелось полюбоваться на брызги крови.

Молодой дворянин на миг поднял глаза на существ, рассевшихся вдоль длинного стола. От их вида его передёрнуло. Часть из них выглядела относительно обыденно. Вот остроухие эльфы, отличавшиеся от своих сородичей, которых Оррик встречал среди людей, лишь странными костюмами, сделанными то из цветов и листьев, которые, казалось, были всё ещё живыми, то из паутины и стрекозиных крыльев. Видно правду говорили, что эльфы суть одно из племён фей, обменявшее почти всю прирождённую магию на возможность свободно жить в землях смертных и пользоваться смертными искусствами Второго Дыхания, тогда как прочие феи не могли надолго покидать свои обжитые владения, где порядки фейские вытесняли порядки божеские и человеческие, или, на худой конец, дикую глушь. Пара присутствующих могла бы сойти и за странноватых людей, просто сменив одежду и сделав причёску менее фантастической.

Но многих из гостей невозможно было представить себе за пиршественным столом в любом ином месте.

Вот полосатый домашний кот, очень сурового вида и размером с рысь, уютно устроившийся на специально приготовленной для него подставке, вровень с крышкой стола. Вот диванчик на высоких ножках, где разместилась целая компания крылатых человечков ростом не больше локтя. Вот существо, которое Оррик мог описать разве что как четверорукого рака саженного роста в раззолоченной мантии. Вот гость, которого на первый взгляд и живым-то нельзя назвать, с оленьим черепом на широких плечах. Вот нечто, больше всего напоминающее облако искрящихся блуждающих огней. Там и здесь звучали тихие голоса, напоминающие то звон колокольчиков, то треск подламывающегося льда.

Оррика собравшаяся компания тоже пугала, особенно потому, что он подозревал — некоторые из присутствующих без шуток способны убить человека, просто чтобы полюбоваться на брызги крови. Но, в отличие от молодого дворянина, он хорошо контролировал свой страх.

Юноша отвернулся от Оррика, чтобы взглянуть на сидящего по другую сторону от него третьего гостя, который, похоже, был обычным человеком, хоть и одетым в костюм из переливающихся разными цветами фейских шелков — дородного мужчину, со внешностью изнервничавшегося купца на грани разорения. Тот понял, чего от него хотят, прежде чем дворянин успел задать вопрос и мрачно сказал:

— Князь заметит и спросит, почему ты не касаешься его еды. Если чувствуешь себя везунчиком — попробуй рассказать ему красивую историю, почему тебе нельзя застревать здесь на годы. Только учти, рассказом о стариках-родителях, нуждающихся в заботе, ты среди бессмертных никого не растрогаешь, а скажешь про любовь до гроба — будь готов, что он решит проверить крепость ваших чувств. Если не уверен, что твоя девушка продолжит любить тебя, даже превратись ты в старика или чудовище и вообще везунчиком себя не чувствуешь — молчи и жри.

— Небесные Боги, да что же… ой! — юноша чуть не подскочил, когда купец довольно сильно пихнул его локтем.

— Ты ещё звезду Восьми по груди положи. Если хочешь, чтобы тебе руки выдернули.

Пара прелестных фей с другой стороны стола, наблюдавших за гостями-людьми внимательнее прочих, захихикала.

Но тут всеобщее внимание привлёк звук рожка.

— Склонитесь в восхищении! — зычный голос рогатого полузверя, подавшего этот сигнал разнёсся по всей зале, — Преисполнитесь восторга! Приветствуйте прославленного и высокочтимого Ойлена, Князя Туманных Вершин, великого среди Народа!

А затем в залу вступил и сам князь. На фоне своих подданных он выглядел довольно обыденно. Сними он свой плащ из мягких белых перьев, прикрой жёлтые глаза, оденься и подстригись по людской моде, он, пожалуй, сошёл бы то ли за очень высокого и худого человека, то ли за эльфа, измождённого до такой степени, что с его лица исчезла моложавость, а волосы покрылись сединой. Но у Оррика, с его обострённой восприимчивостью при виде князя Ойлена мурашки пробежали по коже, как если бы он смотрел на яростный смерч или губительный поток лавы в человекоподобном облике. Похоже, худшие его опасения относительно чудесной силы хозяина замка были полностью оправданы. В царстве, через которое он проезжал перед своими недавними злоключениями, рассказывали легенды о том, как их предки победили и загнали в горы фей, сражавшихся под знаком совы. Наверное, это и вправду были лишь легенды, потому как — насколько Оррик мог прикинуть на глазок — нынешние обитатели царства могли оказать князю Ойлену не больше сопротивления, чем мыши настоящей сове. Когда все, кому позволяла форма тела, встали, чтобы поклониться князю, Оррик последовал их примеру.

В наступившей тишине, князь беззвучно подошёл к растущему из пола древесному креслу во главе стола. Столь же беззвучно из-под потолка слетела громадная серопёрая птица с головой светловолосой женщины, и приземлилась на спинку княжеского кресла. Судя по отсутствию реакции среди присутствующих, ей и полагалось там сидеть. Князь Ойлен же меж тем взял со стола тремя пальцами изящный кубок из блестящего хрусталя и неторопливо поднял его.

— Я безмерно рад видеть моих старых подданных и новых гостей. Как обычно, давайте выпьем первый тост за то, что все мы здесь сегодня собрались.

Вино у фей было отличным, хотя, на личный вкус Оррика, слишком сладким. После тоста все вставшие дружно сели вслед за князем. Но привычный шум разговоров вокруг стола не возобновился. Вместо этого заговорил кот-переросток. Точнее, судя по мелодичному, хорошо поставленному голосу, кошка:

— Мы ждём, чтобы наш благонравный суверен выказал милость и объявил, какое увеселение он приготовил для своих гостей, или ожидает от своих гостей на этом пиру.

Ойлен наклонил голову под невозможным для человека углом и бросил взгляд, как казалось, прямо на Оррика:

— Я вижу, что за моим столом сегодня набралось, наконец, трое смертных. Число подходящее, чтобы дать незваным гостям возможность выкупить себя. Грубые поделки и вульгарные сокровища людского рода для меня не дороже речной гальки и листьев в лесу. Выкупом за их свободу да станут истории. Пусть каждый из смертных расскажет нам одну, недолгую и без лишних прикрас. Если хоть одна история сможет удивить или поразить меня, то рассказавший её… нет, все трое будут вольны уйти куда душе угодно и получат подарки на дорогу из числа безделушек, кои остались от незваных гостей, проявивших злодейский нрав. А чтобы их мысли не разбегались, как белки по деревьям, я задам тему для их историй и этой темой будет «месть», ибо так уж вышло, что мои собственные мысли уже который оборот сезонов обращены к мести.

Князь поднял руку в ленивом жесте и в ней появились из ниоткуда водяные часы:

— У вас, смертные, будет время как следует обдумать ваши истории — пока не упадёт последняя капля. Желаете ли вы что-то спросить у меня, прежде чем начнётся пир, дабы потом не пришлось оправдываться недопониманием?

— Эхм, — голос дворянина заметно дрожал, — А должны ли наши истории быть историями, случившимися на самом деле или можно выдуманные?

Зрачки Ойлена на миг расширились, так что его глаза из жёлтых словно стали чёрными и вообще он выглядел так, словно услышал несусветную глупость:

— Смертный, скажу тебе без преувеличения и лукавства, что твой вопрос лишён всякого смысла. Разве наделён твой язык чудодейственной силой преодолеть пространство и время, дабы мы могли узреть, как что-то случилось на самом деле в давние дни? Разве твоя память о событиях даже твоей собственной мимолётной жизни — алмазные скрижали, запечатлённое на которых пребудет вовеки, а не речной песок, который поток времени понемногу смывает день ото дня? Что бы ты ни рассказал, всё будет выдумкой. Постарайся лишь, чтобы эта выдумка мне понравилась.

И с отчётливым стуком, князь поставил водяные часы на стол.

От автора