Чужие среди своих

Двенадцатого августа никто не умер.

Странно, да? Когда приходит конец света, всегда кажется, что должно быть много дыма, огня, криков. Чтобы земля горела под ногами. Чтобы небо падало на голову. Чтобы было понятно: всё, братцы, отбегались.

А тут — просто щелчок.

В голове у каждого, кто оказался в тот день на пространстве от Москвы до Киева, от Минска до забытых богом деревушек, где даже названий не осталось. Короткий щелчок, будто переключили канал. И тишина.

А когда люди пришли в себя, мир уже был другим.

Учёные на орбитальном коллайдере «Оазис» хотели как лучше. Дешёвая энергия для всех, свет, тепло, рай на земле. Они не собирались взрывать планету. Они просто ткнули пальцем в ткань реальности, а та взяла и порвалась. Как старая простыня, которую слишком долго не меняли.

То, что было снаружи, попало внутрь. То, что было внутри, вылезло наружу. Пространство вывернулось наизнанку. Время потекло в разные стороны, как вода из разбитого аквариума. Страхи, надежды, сны — всё, что люди носили в голове, — выплеснулось наружу и стало настоящим.

Это назвали Выворотом.

Прошло восемнадцать лет.

Теперь эта земля называется Пояс Полыни.

Я попробую рассказать тебе про это место. Не как в учебнике — потому что учебники тут жгут на растопку. А так, как рассказывают у костра, когда патроны кончились, а до утра ещё далеко.

Ты когда-нибудь стоял посреди леса и чувствовал, что за тобой кто-то смотрит? Нет, не медведь и не лось. А кто-то, кого не может быть, но он есть. Вот в Поясе это чувство не проходит никогда.

Железный Лес

Представь, что ты идёшь по тропинке. Сосны, мох, птички поют. А через шаг — лес кончается. И ты стоишь посреди кладбища. Только это кладбище не людское, а железное.

Спутники, которые когда-то крутились над Землёй, теперь торчат из земли ржавыми боками. Обломки станций, куски ракет, балки от мостов — всё это навалено друг на друга, перекручено, впрессовано в грунт, будто какой-то великан собрал весь металлолом вселенной и ссыпал в одну кучу.

Воздух здесь звенит. Не ушами — нервами. Пахнет озоном и горелым железом, и от этого запаха начинает кружиться голова, даже если ты просто стоишь на месте.

Если приложить ухо к любой железке — услышишь гул. Говорят, это разговаривают мёртвые спутники. Говорят, это сам Выворот гудит, как трансформатор. Говорят, лучше не слушать.

Тишина здесь особенная. Она не пустая — она напряжённая, как провод под током. Чуть что — ударит.

И она полна звуков, которых быть не должно. Где-то далеко лязгает металл — это механоиды меняют запчасти друг другу. Где-то свистит пар — это аномалия проснулась. Где-то скребётся кто-то маленький и быстрый — это «шорохи», местные крысы, только размером с кошку и с зубами, как иглы.

Аномалии тут прячутся в каждой тени. «Жжёнка» — шагнёшь не туда, и синий разряд вжикает по позвоночнику. Не больно, потому что ты уже мёртв. «Карусель» — гравитационная воронка, которая закручивает всё вокруг и плюёт обратно уже пережёванным.

Люди тут тоже есть. Те, кого Культ Машины ещё не разобрал на запчасти. Они живут в норах, вырытых в грудах металла, и молятся, чтобы механоиды прошли мимо.

Механоиды... Они когда-то были людьми. Теперь половина их тел — сталь, провода, микросхемы. У кого вместо глаза камера, у кого вместо руки дрель, у кого череп наполовину заменён титановой пластиной. Они ходят медленно, потому что суставы скрипят, и поют гимны Машинному Богу. Если увидят сталкера — не сразу убьют. Сначала предложат стать «братом по металлу». Если откажешься — разберут. Для них это не жестокость, а милосердие.

Гнилые Топи

Если Железный Лес — это ад для технаря, то Топи — ад для всех остальных.

Здесь нет твёрдой земли. Вообще. Всё, что ты видишь, — это жижа. Жёлтая, зелёная, бурая. Она хлюпает, дышит, пузырится. Если долго стоять на одном месте — начнёт засасывать. Медленно, но верно. Сначала щиколотки, потом колени, потом поясница. Кричать бесполезно — никто не услышит, а если услышит — не придёт.

Воздух здесь можно попробовать на вкус. Он горький, кислый, с привкусом химии и гнили. Дышать им — всё равно что пить из лужи, в которой сдохла собака. Но выбора нет.

Деревья тут растут из воды. Коряги, похожие на скрюченные пальцы мертвецов. На них висит мох — серый, длинный, шевелится даже без ветра. Потрогаешь — отдёрнешь руку: он жжётся.

Мутанты здесь правят бал. Пиявки размером с человека — вылезают из жижи, впиваются в ноги, сосут кровь, пока не свалишься. Болотники — бывшие люди, только кожа стала слизкой и зеленоватой, глаза — две пустые бусины, рот полон игл вместо зубов. Они не бегают — они перетекают из лужи в лужу, как масло. Вылезут, посмотрят на тебя, решат, голодные или нет. Если голодные — всё.

Самая страшная аномалия Топей — «Ведьмин Железняк». Выглядит как лужа масла на воде. Разноцветная, красивая, переливается. Тянет подойти, потрогать. Один шаг — и ты уже не ты. Жижа высасывает жизнь за секунду, оставляя только мумию в одежде. Глаза ещё открыты, а внутри уже пусто. И на лице застывшее удивление: «Как же так, я же только шагнул...»

Топи кишат слепнями. Насекомые размером с палец, жалят так, что рука опухает до плеча. Если вовремя не отрезать — сдохнешь от заражения.

Но те, кто прошёл Топи и вернулся, говорят, что там можно найти лекарства. Старые химзаводы оставили после себя тонны реактивов. Из них варят взрывчатку, делают противорадиационные уколы, синтезируют обезбол. Торговая Гильдия платит за это бешеные деньги. Если выживешь, конечно.

Мёртвые Города

Москва, Киев, Минск.

Они не разрушены. Бомбы не падали, танки не ездили. Просто люди исчезли. Испарились. Ушли и не вернулись.

Дома стоят целые. Можно зайти в любую квартиру. На семнадцатом этаже, с видом на пустой проспект. Мебель на месте. В холодильнике — еда, сгнившая восемнадцать лет назад. На столе — чашка с засохшим чаем. В кровати — смятая простыня, будто человек только что встал.

Иногда в этих городах зажигается свет. Аномалии питают сети, и лампочки вспыхивают сами собой. Горит подъезд, горят окна, горят рекламные щиты, обещающие счастье, которого никогда не было.

Если включить телевизор — увидишь не новости. Увидишь себя. Со спины, идущего по коридору. Или спящего в этой самой комнате. Или мёртвого. Телевизор показывает то, что было, или то, что будет. Или то, что могло бы быть, если бы ты тогда свернул не туда.

По улицам ходят мутанты.

Слепые псы — бывшие дворняги. Глаз у них нет, но это им не мешает. Они чуют тепло за километр. Бегают стаями, заходят с флангов, окружают. У них нет жалости, нет страха, есть только голод.

Кровососы — почти прозрачные. Видно только силуэт, как у рыбы в мутной воде. Они быстрые, очень быстрые. Подкрадываются сзади, прокусывают шею, пьют кровь. Если вовремя не заметить — даже не успеешь выстрелить.

Призраки — это люди, застрявшие во временных петлях. Они ходят по одним и тем же маршрутам. Заходят в одни и те же магазины. Садятся на одни и те же скамейки. Смотрят в одну точку и шепчут одно и то же. Если окликнуть — поднимут глаза. В них такая тоска, что хочется лечь и умереть рядом. Если дотронуться — рассыплются в пыль. Но смотреть в их глаза страшнее, чем в глаза любому мутанту.

Стеклянный Пляж

Есть место, где песок спекло в стекло. Жар Выворота был таким сильным, что земля расплавилась и застыла зеркальной коркой.

На закате там невыносимо красиво. Стекло горит розовым, золотым, синим. Небо отражается в нём так, что не поймёшь, где верх, где низ. Идёшь по пляжу — и кажется, что идёшь по небу.

Но это место — ловушка.

Потому что здесь время течёт петлями.

Идёшь, слышишь шаги. Оборачиваешься — а там ты. Идёшь навстречу самому себе. Вчерашний. Или завтрашний. Он остановится, посмотрит на тебя. Может, улыбнётся. Может, заплачет. Может, выстрелит.

Некоторые остаются на этом пляже навсегда. Садятся на стекло и смотрят на себя. Говорят с собой. Спорят. Мирятся. Потом их находят мёртвыми, но с улыбкой на лице. Им там понравилось.

Цитадель

А есть место, про которое даже сталкеры говорят шёпотом.

Бывший НИИ «Оазис». Там, где всё началось. В эпицентре Выворота.

Вход туда просто так не найдёшь. Он открывается только тем, кто готов заплатить. Плата — не деньги. Часть памяти. Часть души. Глаз. Рука. Выворотень сам решает, что взять. Иногда берёт всё.

Внутри — полный хаос.

Гравитация скачет. Только что ты шёл нормально, а через секунду прилип к земле и не можешь оторвать ногу. А через минуту тебя подбросило в воздух и держит под потолком, и ты висишь там, пока не лопнут капилляры в глазах.

Время течёт в разные стороны. Можно встретить себя, каким ты был вчера. Или каким станешь завтра. Можно поговорить. Можно убить. Можно обняться.

Здания живут. Они дышат, перестраиваются, исчезают и появляются в других местах. Коридор, по которому ты только что прошёл, может стать стеной. Комната, где ты сидел, может уехать на десять этажей вниз.

В центре Цитадели, говорят, лежит Выворотень. Устройство, которое может переписать реальность. Сделать так, будто ничего не было. Или чтобы всё было по-другому. Или чтобы ты стал богом.

Никто не знает, правда это или нет.

Потому что те, кто дошли, не вернулись.

Главное правило

В Поясе нет своих и чужих. Здесь все чужие.

Тот, кто улыбается тебе сегодня, завтра может продать тебя за банку тушёнки. Тот, кто спас тебя от мутанта, послезавтра может сам оказаться мутантом. Доверять нельзя никому. Даже себе.

Потому что Пояс меняет людей. Медленно, незаметно. Сначала ты просто хочешь выжить. Потом — забыть, что было до. Потом — найти того, с кем можно не бояться.

И иногда такие люди встречаются.

Не потому что так надо. Не потому что судьба. Просто так получается. Идёшь один, идёшь — и вдруг рядом оказывается кто-то, с кем тишина не давит. С кем ночью не так страшно закрывать глаза. С кем можно молчать — и это молчание будет тёплым.

Их двое.

Он и она.

Они ещё не знают друг о друге.

Но Пояс уже знает о них.

Он уже готовит им встречу.