Чужие степи - часть десятая

Передохнув, я поднялся и двинулся в сторону поселка. Путь был знакомым — я проделывал его уже дважды, сначала как пленник, потом как наблюдатель. Лес встречал меня всё той же мёртвой тишиной, чёрными стволами, жижей под ногами. Где-то далеко булькала вода — этот звук здесь был вместо пения птиц.

Я вышел к окраине поселка дикарей и встал за стволом, вглядываясь.

Всё было по-прежнему. Костёр в центре, женщины у котла, мужчины, сидящие у шалашей, дети, бегающие между хижин. Те же яркие, нелепые лоскуты одежды, те же пустые лица, та же механическая плавность движений.

Я смотрел на них и впервые почувствовал странное, почти нелепое спокойствие. Они не враги. Они даже не противники. Им нет до меня дела.

Обогнув поселок по широкой дуге, держась кромки леса, я вышел к свалке.

Зрелище открывалось то же, что и в прошлый раз, но сейчас, когда я смотрел на него не как случайный наблюдатель, а как человек, ищущий убежище, оно воспринималось иначе. Огромное пространство, уходящее в серую дымку, было завалено хламом. Покрышки — тысячи покрышек, грузовых, легковых, тракторных, горами, штабелями, просто кучами. Ржавые железяки — части станков, кузовов, какие-то балки, трубы, рельсы. Останки машин — остовы, двигатели, мосты, колёсные диски.

И посреди этого кладбища цивилизации я увидел кузов микроавтобуса.

Он стоял чуть на отшибе, приподнятый на груде покрышек, так что не утопал в жиже. Помятый, облезлый, когда-то белый, а теперь покрытый ржавчиной и грязью. «РАФ» — узнал я. Старый, советский, у него не было колёс — только голые ступицы, не было фар, бамперов. Но стёкла — удивительное дело — остались на месте. И двери, кажется, тоже.

Я подошёл ближе, оглядываясь. Дикари не проявляли ко мне интереса — отсюда их поселок едва просматривался, и ни одна пёстрая фигура не двигалась в мою сторону.

Дёрнул дверь. Она поддалась не сразу — петли заскрипели, но открылись. Я залез внутрь, прикрыл за собой дверь. Свет проникал сквозь стёкла — мутные, в потеках грязи, но целые. Внутри было пусто: сиденья выдраны, остались только голые борта и пол, покрытый слоем пыли и мелкого мусора. Но для меня это было лучше, чем любой пятизвёздочный отель.

Я опустил рюкзак на пол, прислонил кейс к стене, сбросил сумку с пайками. Потом просто сел, прислонившись спиной к холодному металлу, и позволил себе выдохнуть.

Наконец-то.

***

Обустройство заняло несколько часов.

Сначала я вычистил весь мусор — ветки, листья, какие-то тряпки, неизвестно как попавшие внутрь. Со стекол стер пыль, света стало больше. Потом разложил вещи.

Рюкзак повесил на крючок, сумку с пайками поставил в угол, прикрыв куском брезента, который нашёл здесь же. Спальник расстелил вдоль борта — получалось почти удобно. Кейс сунул под спальник — пусть будет под рукой.

Один автомат положил у входа — чтобы сразу схватить, если что. Второй убрал подальше к корме. Разгрузку положил рядом, на пол, магазинами вверх.

Потом выбрался наружу и обследовал ближайшие завалы. Нашёл ржавое ведро — можно собирать дождевую воду. Нашёл даже кусок брезента побольше — накрыл им крышу, чтобы не капало, местами в ней были проржавевшие дыры.

Когда стемнело — а стемнело мгновенно, как всегда в этом мире, — я закрыл двери, уселся в своём новом жилище, на ощупь достал паёк, вскрыл тушёнку, съел половину, закусывая галетами и запивая водой.

На сытый желудок мысли текли медленно, лениво, иногда и вовсе замирая на какой-нибудь отстраненной "ноте". Спать не хотелось, но делать было нечего, поэтому растянувшись на спальнике, я поворочался сколько-то, и всё же уснул.

Проснулся от серого света, сочившегося сквозь грязные стёкла. Сколько проспал — неизвестно, но чувствовал себя почти отдохнувшим. Тело ныло после вчерашнего марафона, но голова работала ясно, и это было главным.

Первым делом — завтрак.

Я достал из сумки паёк, вскрыл банку с кашей и мясом. Холодная, конечно, но после недель на голодном пайке это казалось пищей богов. Ел медленно, смакуя каждый кусок, запивая водой из фляги. Позволил себе даже лишнюю галету, не задумываясь об экономии.

Потом вышел наружу, прикрыв дверь, и осмотрелся.

Свалка жила своей жизнью. Где-то вдали, со стороны стойбища, доносились редкие звуки — щёлкающие голоса дикарей, стук деревянных мисок, шорох шагов по жиже. Но здесь, среди гор хлама, было тихо. Только ветер шелестел в покрышках, да где-то капала вода.

Я вернулся в автобус и уставился на кейс.

Он лежал под спальником, холодный, тяжёлый, с непонятной маркировкой на боку — синий круг с белой окантовкой. Замок — кодовый, четыре цифры. Я уже пробовал подбирать комбинации, но всё мимо. Оставалась только грубая сила.

Я выбрался наружу и побрёл между кучами хлама. Нужно было найти что-то подходящее — прочное, но не слишком громоздкое. Монтировка, лом, большая отвёртка.

Свалка не подвела.

Через полчаса блужданий среди покрышек и ржавых железяк я наткнулся на груду автомобильных запчастей. Тормозные диски, ступицы, какие-то тяги. И среди этого барахла — монтировка. Обычная, длиной сантиметров шестьдесят, с загнутым концом и заострённым хвостовиком. Ржавая, но крепкая.

Я вернулся в автобус, закрыл дверь, уселся поудобнее и принялся за работу.

Кейс был сделан добротно. Тонкий металл — похоже на титан или какой-то сплав — не поддавался даже царапинам. Замок сидел плотно, без люфта. Я попробовал поддеть крышку монтировкой в месте стыка — бесполезно. Пришлось действовать грубее.

Вставил заострённый конец в щель между крышкой и корпусом, прямо возле замка. Надавил. Металл скрипнул, но не поддался. Я нажал сильнее, используя монтировку как рычаг, уперев её в пол автобуса.

Что-то хрустнуло. Не металл — внутри, в замке. Я надавил ещё — и крышка поддалась, с мерзким скрежетом отогнулась на сантиметр.

Ещё усилие. Ещё. Крышка отошла окончательно, открывая взгляду внутренности.

Я замер, разглядывая содержимое.

Внутри, в амортизирующих ложементах из чёрного пластика, лежал прибор. Сложный, навороченный, с множеством разъёмов, тумблеров и индикаторов. Корпус — матовый, тёмно-серый, с резиновыми накладками по углам. Спереди — что-то вроде объектива, только не стеклянного, а из тёмного, почти чёрного материала. Сверху — жидкокристаллический экран, сейчас погасший.

Я осторожно взял его в руки, вынул из ложемента. Тяжёлый — килограмма два, не меньше. Перевернул, осмотрел разъёмы. Их было много — под питание, под какие-то внешние блоки. Один разъём — массивный, многоконтактный — явно предназначался для подключения к чему-то большему.

И тут меня кольнуло узнавание. Я уже видел такой прибор. Один раз, давно, можно сказать в другой жизни.

Клаус.

У него была похожая штука, разве что поменьше, попроще, но принцип — явно тот же.

Это — открывашка порталов.

Я осмотрел его тщательнее. Батарейного отсека не было — только разъёмы. Значит, питание идёт от внешнего источника. Возможно блок питания — аккумулятор, батарея, что-то ещё.

На всякий случай попробовал включить. Нажал кнопку питания — ноль реакции. Потыкал тумблеры — тишина. Экран оставался тёмным, индикаторы не загорались. Всё правильно. Нет питания — нет работы. Я положил прибор обратно в кейс, закрыл искореженную крышку.

Где взять источник питания? Попытаться собрать что-то из батарей от раций?

Идея так себе, но она зацепила и не отпускала. Я достал из сумки рации. Вытащил аккумуляторы - 3,7 вольт. Если соединить последовательно — можно получить семь с небольшим вольт. А если параллельно — увеличить ёмкость.

Прекрасно понимая что шанс — один из ста, если не меньше, сидеть сложа руки я не мог.

Не откладывая, нашёл на свалке жгут обмотанных изолентой проводов, размотал, вытащил пару. Оголил концы ножом, примотал так чтобы они касались контактов на аккумуляторах. Получилась нелепая конструкция, но она работала, проверил языком — щиплет.

Напрямую воткнул в разъем похожий на питательный, нажал кнопку.

Ничего.

Ни писка, ни подсветки, ни даже намёка на то, что прибор получил энергию. Экран оставался мёртвым, тумблеры молчали. Попробовал другой разъём. Третий. Четвёртый.

Бесполезно. Да и глупо было надеяться. Этот прибор создавали для других мощностей, для других токов. Мои потуги — всё равно что пытаться завести танк от пальчиковой батарейки.

Огорченный, я разобрал конструкцию, вернул аккумуляторы в рации. Прибор убрал в кейс, кейс положил в угол, прикрыв пайками. Пусть пока полежит. До лучших времён.

***

Дальнейшее мое времяпрепровождение представляло собой один повторяющийся цикл. Я спал, ел, бродил по свалке в поисках чего-нибудь эдакого, но ничего путного не находил. Между делом наблюдал за дикарями, в итоге изучив их распорядок до мелочей, до каждого движения, до каждого щелчка, которым они перебрасывались, расходясь по своим маршрутам.

Едва наступало утро, как сразу же из стойбища начинали выходить группы.

Я засекал время по часам, и цифры складывались в систему.

Первая группа уходила на север ровно в семь утра. Возвращалась к одиннадцати. Вторая — на юг, в полвосьмого, назад к полудню. Третья — на запад, в восемь, назад к часу дня. Четвёртая — на восток, в полдевятого. Разумеется время было «моё», на глазок выставленное, но сути это не меняло.

Цикл повторялся день за днём. Ни сбоев, ни опозданий, ни изменений в маршрутах. Дикари работали как часы — механически, бездумно, точно, по-прежнему не обращая на меня никакого внимания.

Прошло четыре дня прежде чем я решился действовать.

Группа, уходящая на юго-восток, (стороны света я «назначил» так же как время) всегда состояла из трёх дикарей. Они уходили в ту сторону где лес казался особенно густым, почти непроходимым. Возвращались стандартно, груженые разным хламом — покрышки, ржавые трубы, однажды притащили целый кузов от «Запорожца».

Значит, там есть портал. И мир, откуда они это таскают.

Я дождался, когда они скроются за деревьями, отсчитал до ста и выскользнул из автобуса.

Дистанцию держал максимальную — метров семьдесят, не меньше. С одной стороны, я уже убедился, что они меня не замечают или не хотят замечать. С другой — рисковать не стоило. Если они вдруг решат, что я нарушаю их порядки, копья против автомата — это, конечно, не бой, но шум поднимать не хотелось.

Лес становился гуще с каждым шагом. Деревья здесь были не такими, как у стойбища — не чёрными и мёртвыми, а тёмно-бурыми, с корой, покрытой странными наростами, похожими на трутовики, только размером с тарелку. Они свисали гроздьями, колыхались при каждом движении воздуха, и от этого казалось, что лес дышит.

Жижа под ногами сменилась твёрдой, каменистой почвой. Редкость для болотного мира. Я ступал осторожно, но подошвы унтов почти не оставляли следов — только лёгкие вмятины, которые тут же затягивались серой слизью.

Через час хода дикари вышли на поляну, а я спрятался за стволом.

Поляна была меньше той, с которой я начинал свой путь в этом мире. Метров двадцать в диаметре, не больше. Каменный круг здесь тоже был иным — из плит, поставленных торчком, как надгробья на старом кладбище. Тёмный камень, отполированный временем и слизью, с разводами, похожими на запёкшуюся кровь.

Дикари вошли в круг и замерли.

Стояли долго, неподвижно, лицами к центру. Я видел их разноцветные спины, и не мог отделаться от ощущения, что они знают, что я здесь. Что они ждут.

Потом они начали петь.

Не «гудеть» как в прошлые разы, а именно петь. Тягуче, заунывно, похоже на вой ветра в трубах домов. Звук нарастал медленно, тяжело, будто каждый дикарь вкладывал в него последние силы. Он растекался по поляне, заполнял пространство между деревьями, давил на уши, на грудную клетку, на череп.

Я смотрел на часы. Пять минут. Десять. Пятнадцать.

Дикари не останавливались. Их тела начали мелко вибрировать — я видел это даже на расстоянии, по тому, как колыхались лоскуты их одежды. Воздух вокруг них дрожал, искажался, будто над костром в жаркий день.

Двадцать минут. Двадцать пять.

Марево начало формироваться только на тридцатой минуте. Сначала лёгкая рябь, почти незаметная, потом — прозрачная, колеблющаяся стена, за которой угадывался иной свет — жёлтый, дымный, с проблесками оранжевого.

Дикари, не оборачиваясь, шагнули в него. Один за другим, медленно, как сомнамбулы

Я ждал. Считал про себя до ста. До двухсот. До трёхсот.

Потом поднялся, поправил автомат, проверил магазин, и, стараясь ступать бесшумно, подошёл к кругу.

Марево висело, чуть подрагивая. Из него тянуло теплом — сухим, жарким, непохожим на сырость болотного мира. И запахом, точнее гарью.

Я шагнул.

Переход был долгим, тягучим. Секунду я ещё видел серый свет болотного мира, чёрные стволы, каменные плиты. Потом всё потемнело, сдавило, выкрутило — и вытолкнуло.

Запах ударил первым.

Я закашлялся, зажимая рот рукавом, и едва не выронил автомат. Вонь была такой плотной, такой осязаемой, что, меня тут же вырвало. Гарь, палёное мясо, горелая резина, химия, и поверх всего — сладковато-тошнотворный запах разложения, от которого желудок подпрыгнул к горлу.

Я стоял на обочине разбитой дороги. Вокруг — город.

Не такой, как в моём мире. Там всё было заморожено, законсервировано, присыпано пеплом времени. Здесь всё казалось гораздо свежее.

Дома стояли — панельные пятиэтажки, девятиэтажки, какие-то офисные здания. Но стёкла были выбиты, стены во многих местах почернели от копоти, местами обрушились, обнажая квартиры с обоями, мебелью, остатками жизни.

Машины на дорогах. Сотни машин — легковушки, грузовики, автобусы. Сгоревшие, смятые, перевёрнутые. Некоторые — просто груды оплавленного металла, в котором угадывались очертания. Из кабин торчали обгоревшие руки, головы, ноги. Ветер шевелил лохмотья одежды, прилипшие к обугленной коже.

Асфальт под ногами превратился в спекшуюся корку. Местами он вздулся пузырями, лопнул, и из трещин сочилась какая-то чёрная, маслянистая жидкость. Местами — просто чёрная лужа, в которой плавали ошмётки чего-то, что когда-то было людьми.

И трупы. Они были везде.

На тротуарах, скрюченные, неестественные, в позах, которые бывают только у мёртвых. В машинах — за рулём, на задних сиденьях, в багажниках, вывалившиеся наружу. Просто на проезжей части, где их застало, накрыло, сожгло.

Многие мумифицировались. Чёрная, обугленная кожа, прилипшая к костям, оскаленные черепа, пустые глазницы. Некоторые — раздутые, неестественно толстые, с лопнувшей кожей, из которой торчали рёбра. Некоторые — объеденные.

И крысы.

Я увидел их сразу, как только глаза привыкли к желтоватому, дымному свету. Десятки. Сотни. Тысячи тварей, шныряющих между трупами, копошащихся в развалинах, обгладывающих кости. Они были огромными — размером с кошку, а то и больше, с жёлтыми, вечно растущими зубами и красными, налитыми кровью глазами. Шерсть на них росла клоками, обнажая гнилую, струпьями покрытую кожу.

Они не боялись. Они смотрели на меня, шипели, скалились, но не нападали. Пока не нападали. Слишком много еды вокруг, чтобы рисковать из-за одного живого.

И тут организм напомнил о себе.

Вкус рвоты перебил металл. Резкий, как укус батарейки. Язык онемел, слюна стала вязкой, горькой. Внутри разлилось странное тепло, быстро перешедшее в жар. Голова закружилась, перед глазами поплыли круги — жёлтые, оранжевые, красные. Кожа на лице и руках начала гореть, будто я сунул их в печь.

Я прислонился к стене небольшого полуразрушенного строения, единственной, которая ещё стояла прямо. Штукатурка осыпалась под пальцами, обнажая кирпич.

Радиация. Дикая, смертельная, льющаяся из каждой трещины в асфальте, из каждого обломка, из каждого обглоданного крысами трупа.

Не надеясь на свой организм, я рванул карман разгрузки, вытащил аптечку. Пальцы не слушались, дрожали, скользили по застёжкам. Я вывалил содержимое на асфальт, нашарил блистер с белыми таблетками, выковырял две, сунул в рот.

Горькие, как хина. Я проглотил, даже не запивая, давясь слюной, чувствуя, как они царапают горло.

Минуты через две жар немного спал. Металлический привкус остался, но голова прояснилась, круги перед глазами исчезли. Кожа перестала гореть.

Чудо-таблетки работали.

Я отдышался, подобрал рассыпанную аптечку, сунул обратно в карман. Огляделся в поисках дикарей.

Они были метрах в ста, возле разбитого грузового контейнера, сгружали в кучу какие-то железяки. Трупы валялись рядом — водитель, высунувшийся из кабины, и ещё двое, распластанные на асфальте. Дикари не смотрели на них. Игнорировали, как игнорировали всё, что не было покрышками и ржавым железом. Крысы шныряли у них под ногами, но дикари словно не замечали их.

Им было всё равно.

Я двинулся в другую сторону, туда, где за рядами сгоревших машин виднелась вывеска уцелевшего супермаркета. Красные буквы на белом фоне, обгоревшие по краям, но читаемые: «Пятёрочка».

Если где и искать полезное, то там.

Двигаясь, я перебегал от укрытия к укрытию, стараясь держаться подальше от крыс. Они следили за мной красными глазами, но не приближались. Вход в магазин зиял чёрным провалом — стеклянные двери выбило взрывной волной, и они валялись осколками на полу, вперемешку с телами тех, кто пытался выбраться. Я перешагнул через руку, торчащую из-под груды штукатурки, и вошёл внутрь.

Внутри было темно, но это не мешало рассмотреть картину тотального хаоса. Полки повалены, товары рассыпаны, затоптаны, залиты чем-то тёмным. Но многое уцелело — то, что лежало в закрытых коробках, в глубине полок.

Я нашёл большую проволочную корзину для покупок, и начал набивать её, как в старые времена, когда ходил в магазин за продуктами и даже не думал, что когда-нибудь буду собирать консервы среди трупов.

Сигареты. Несколько блоков, сухих, целых, в заводской упаковке. «Winston», «Marlboro», «L& M». В корзину.

Газировка. Банки с «Coca-Cola» и «Fanta» — на ощупь тёплые. Столовые приборы. Пластиковые ложки, вилки, ножи — целые упаковки, видимо, для пикников. Один комплект в корзину.

Чайник, обычный, не электрический, на полтора литра. В корзину.

Плитка газовая. Туристическая, в картонной упаковке. К ней пара баллонов газа. Вот это — сокровище. Можно греть воду, готовить горячее, не разводя костра, не привлекая внимания.

Фонари. Налобный и карманный — они валялись на полу, рядышком. Оба — с батарейками. Я проверил — работают.

Сунув один в корзину, а второй нацепив на лоб, я двинулся дальше, в глубь магазина, туда, где в полумраке угадывались очертания стеклянных витрин. Фонарь выхватывал из темноты куски реальности: перевёрнутый стеллаж с консервами, рассыпанные макароны, хрустящие под подошвами, чью-то руку, торчащую из-под груды коробок — сухую, чёрную, с обгрызенными пальцами.

Алкогольный отдел.

Витрина с дорогим алкоголем чудом уцелела. Стекло треснуло, разбежалось паутиной тонких линий, но не рассыпалось. Внутри, на полках, покрытых тонким слоем пыли и копоти, стояли бутылки.

Я разбил стекло прикладом. Звук получился громким, резким — звон осколков разнёсся по пустому залу, заметался между стен. Я замер, прислушиваясь. Где-то в глубине зашуршали крысы, но не приблизились. Дикари снаружи — ноль реакции. Им плевать.

Я запустил руку в витрину, осторожно, чтобы не порезаться об острые края.

Французский коньяк. «Hennessy X.O». Бутылка в тёмной, матовой упаковке, тяжёлая, добротная. Ценник сообщал, что это великолепие стоило двадцать тысяч рублей. Жаль что на витрине всего одна.

Хмыкнув, я сунул коньяк в корзину, поверх газовой плитки. Подумал секунду и взял ещё две бутылки водки с другой витрины — обычной, «Русский стандарт». На случай, если придётся что-то обеззараживать.

В корзину.

Дальше — кофе. Я нашёл стеллаж, где банки ещё стояли рядами, несмотря на то, что сам стеллаж завалился набок, подперев соседнюю витрину. Растворимый, зерновой, молотый — всего было в избытке. Я выбрал молотый, самый дорогой, какой нашёлся. «Lavazza» в тёмно-синей упаковке, с золотыми буквами. Итальянский, наверное.

Три банки. В корзину. Тяжело, но ничего.

Я уже собрался уходить, когда взгляд упал на кассовую зону. В тусклом свете фонаря угадывались силуэты — пустые тележки, стойки с жвачками, давно рассыпавшимися по полу, и…

Она сидела на стуле, запрокинув голову, уставившись пустыми глазницами в потолок. Женщина. Толстая, в форменном жилете, когда-то синем, а теперь выцветшем до грязно-серого. Кожа на лице высохла, обтянула череп, губы ссохлись, обнажая жёлтые зубы в оскале, который не имел ничего общего с улыбкой.

На груди, приколотый к жилету ржавой булавкой, болтался бейджик. Я подошёл ближе, поднёс фонарь.

«Варвара».

И ниже, мелкими буквами: «кассир».

Правая нога Варвары была объедена до кости — крысы постарались, обглодали икру, оставив только берцовую кость, торчащую из стоптанной туфли. Левая, в такой же стоптанной туфле, ещё держалась, обтянутая почерневшей, мумифицированной кожей.

Я смотрел на неё секунду, другую. Потом перевёл взгляд ниже, на прилавок, и увидел то, что искал.

За кассой, на полке, в открытой картонной коробке, лежали батарейки. Много батареек. Разных форм и размеров — «АА», «ААА», «крона», плоские «таблетки» для часов. Коробка была почти полной — видимо, свежий товар, завезённый незадолго до того, как всё кончилось.

Я перегнулся через стойку, стараясь не касаться Варвары — хотя ей было уже всё равно, — и зачерпнул обеими руками.

Батарейки полетели в корзину. «Duracell» — те, что с кроликом, надолго хватит. «GP» — попроще, но тоже рабочие. Какие-то дешёвые, без названия, в зелёной упаковке — и их тоже. Батареек много не бывает. Фонари, рации, часы — всё это жрёт энергию, а где я буду её брать в следующий раз, в каком мире, в какой реальности — неизвестно.

Я выгреб всю коробку до дна. Набралось, наверное, штук пятьдесят, не меньше. Корзина стала совсем неподъёмной — пластик жалобно скрипел, ручка натянулась до предела. Я оглянулся в последний раз. Тёмный зал, перевёрнутые полки, трупы, мусор, тишина. И застывшая в вечном сне за своей кассой Варвара

Следов мародёров здесь не было. Да и откуда им взяться? В этом мире нет мародёров. Есть только мёртвые, крысы и дикари, которым плевать на коньяк, кофе и батарейки. Дикарям нужно железо. Резина. Хлам.

А мне — жизнь. И всё, что помогает её сохранить.

Я двинулся к выходу, перешагивая через мусор, огибая трупы. Корзина оттягивала руку, ныло плечо, но я не чувствовал тяжести.

Дикари уже заканчивали. Они работали молча, слаженно, как части одного механизма. Гора хлама была готова к транспортировке. Дикари взвалили её на плечи — невероятно, как они вообще могли тащить такой вес — и медленно, но неотвратимо двинулись в сторону портала.

Перехватив корзину поудобнее, прижав к груди, чтобы не растерять драгоценный груз, я рванул к порталу, промчавшись мимо пёстрых фигур в двадцати метрах. Они не повернули голов. Даже не замедлились. Им было всё равно.

Марево дрожало впереди — прозрачная, колеблющаяся стена, отделяющая этот ад от серого, сырого, но почти родного болотного мира.

Я нырнул в него, не сбавляя шага.