Чужие степи - часть одиннадцатая

Три дня прошло с того момента, как всё закончилось. Три дня, как я стоял на коленях перед Тваренышем, глядя, как войско ротмистра врезается в немецкие порядки и перемалывает их в пыль. Три дня, как я смотрел как горит вражеская техника.

Теперь я стоял на кладбище.

Оно разрослось. Не узнать. Раньше здесь тоже было много могил, могил станичников, ушедших в разные годы. Теперь же… теперь это было поле.

Ряды свежих холмов уходили к самому лесу. Длинные, ровные, как по линейке. Пятьдесят простых дощатых ящиков, сколоченных наспех из того, что нашлось, — стояли в ряд перед выкопанными ямами. Их приготовили к погребению. Священник в чёрной рясе, с крестом в руках, читал молитву, и ветер разносил его слова по степи.

Я смотрел и не мог отвести взгляд.

Штиль. — Прямое попадание в штабной блиндаж. Тело по кусочкам в гроб складывали.

Андрей. — Погиб при взрыве склада боеприпасов. Пытался вывезти ящики, не успел.

Василич. — Застрелился чтобы не попасть в плен, тело смогли забрать только когда все кончилось.

Саня… — Он подбил три танка. Три! А потом в его орудие попал снаряд.

Семёныч. — Накрыло осколками, когда он из подвала выскочил к раненому. Подхватил мужика на плечо, тащил уже, и тут мина прилетела. Вместе и нашли.

Жорка. Мой несостоявшийся штурман. В рукопашную пошёл, когда немцы в окопы ворвались. Ножом заколол двоих, а третий его из автомата срезал.

Из пятидесяти лежащих в гробах, я знал шестерых, остальные были мне не знакомы. И ведь это только те которых мы хороним сейчас. Многих уже закопали, многих не нашли, многих еще просто не опознали.

Нестеров. Где он, что с ним — никто не знал. Он вылетел на своём мессере на второй день боёв — и не вернулся. Может, сбили. Может сел где-нибудь.

Дядя Саша так и не появился. Как пропал тогда, так и всё. Тишина.

А ещё я думал о тех, кто пришёл к нам на помощь. Целая дивизия, которая вывалилась из портала прямо в пекло. Командовал ими генерал Тарасов. Я говорил с ним после боя — сухой, подтянутый, с прозрачными от болезни глазами. Он умер через несколько часов. Радиация. Она уже сидела в каждом из них, въелась в кости, в лёгкие, в кровь. Те таблетки, что у меня были — капля в море на такую ораву.

Я искал ротмистра, хотел расспросить, как ему удалось их привести. Но его нигде не было. Офицеры знали его, помнили. Рассказали, что он появился у них несколько дней назад — измождённый, с дикой историей про другие миры, про бессмертие, про битву, которую нужно выиграть любой ценой. Они не поверили. Конечно, не поверили. Кто бы поверил? А потом он просто исчез. Был — и пропал. Растворился в воздухе, как и не было.

А через день они шли маршем к фронту в своём, почти мёртвом, радиоактивном мире. Шли колонной, едва живые, ни во что уже не веря. И вдруг — раз! — и они здесь. Посреди нашей битвы. Никто из них не понял, как это произошло. Но они не стали разбираться. Они просто вступили в бой и спасли нас.

Я смотрел на могилы — целые ряды, ровные, как по линейке. Они тоже были здесь, в чужой земле, за которую не должны были сражаться и в которую не должны были лечь. Но мысли мои уже уходили дальше, туда, где ещё теплилась надежда.

Прибор. Он остался в болотном мире, у деда. И я почему-то ни на секунду не сомневался, что смогу туда вернуться. Даже не мыслил иначе. Слишком многое было завязано на этой коробке с проводами, на этих частотах которые он хранил в своей памяти. Мой ключ. Наш ключ.

Я посмотрел на поле напротив кладбища, усеянное остовами немецкой техники. Танки, бронетранспортёры, грузовики, самоходки — всего этого добра теперь было в избытке. Сгоревшего, подбитого, но и целого тоже хватало. Техники — море. Оружия — ещё больше. Топливо? Немцы подвезли, не пожалели. Цистерны, склады, колонны с горючим — всё это теперь наше. Плюс нефть на подземной базе.

Я вспомнил свой сон. Поезд, рельсы, уходящие к горизонту, восстановленный город с целыми домами и цветущими палисадниками. Сон, который казался таким реальным. А ведь если подумать… если наладить канал с другими мирами, если найти в местах, где не сильно фонит, рельсы, шпалы, технику — можно ведь и правда так сделать. Разобрать, притащить сюда. Построить.

Пленные. Их много. Сотни, может тысячи, наверное. А ведь с ними можно делать действительно серьёзные вещи. Рабочие руки, инженерные мозги — всё это теперь было в нашем распоряжении. Железная дорога до Города? Почему бы и нет. Если проложить путь, можно возить не только людей, но и ресурсы. Торговать, обмениваться, строить.

Нефть и топливо на катерах и баржах. Доставка всего этого добра — теперь не проблема. С такими ресурсами, с такой техникой, с таким количеством людей… как говорил фон Штауффенберг, мы могли пройтись по всему континенту. Добить разбежавшихся фрицев, зачистить остатки их баз — и делай что хочешь.

Теоретически, конечно. Пока всё это были лишь мечты. Но после того, что мы пережили, после всего, что мы видели и сделали, эти мечты уже не казались такими уж несбыточными.

Гробы опускали в землю медленно, на верёвках, скрипящих от натяжения. Пятьдесят раз один и тот же звук, пятьдесят раз одна и та же картина. Люди стояли вокруг, молчали, только ветер шумел да священник бормотал молитву, уже почти не слышную за этим скрипом.

Женщины ревели. Не стесняясь, не пряча лиц, в голос, навзрыд. Они стояли чуть поодаль, сбившись в кучу, поддерживая друг друга. Некоторые уже упали бы, если б не подруги держащие их под руки. Мужики молчали, хмурились, смотрели в землю или в небо, только бы не на гробы. Курили, хотя батюшка косился неодобрительно, но молчал — понимал.

Детей не было. Ни одного. Все эти дни, с самого начала штурма, их не выпускали на поверхность. Подвалы, бомбоубежища, глубокие погреба — там они и сидели, слушая, как над головой гудит земля. Когда генерал бил по школе, он не знал, что там давно уже никого нет. Школа стояла пустая, и снаряды рвали только стены.

Земля глухо стучала по крышкам гробов. Лопаты работали быстро — могильщики знали своё дело. Опыт был, и немалый. Запах сырой глины мешался с запахом гари, который всё ещё висел над станицей.

Когда закопали последний гроб, наступила тишина. Короткая, звенящая, как струна.

А потом грянул салют.

Не как в кино — строем, по команде, красиво. Просто все, у кого было оружие, подняли его к небу и выстрелили. Три раза. Автоматы, винтовки, пистолеты, даже пара охотничьих ружей — всё смешалось в один долгий, гулкий залп.

Выстрелы стихли, и эхо покатилось по степи, затихая где-то у леса.

Я стоял, опустив пистолет. Три патрона ушло в небо.

В воздухе ещё пахло порохом, когда люди начали расходиться. Молча, не глядя друг на друга. Женщины подхватывали тех, кто уже не мог идти. Мужики тащили лопаты, вёдра, оставляя за спиной свежие холмы.

Я постоял ещё минуту. Посмотрел на могилы Сани, Штиля, Андрея, Василича. Жорки, Семеныча. На бесконечные ряды тех, кто пришёл из другого мира и остался здесь навсегда.

***

С кладбища я уходил последним. Точнее, не совсем последним — могильщики ещё оставались, поправляли холмики, втыкали временные таблички.

Я шёл по дороге к станице, когда увидел Олега. Он шагал с периметра, хмурый, злой, с лицом серым от усталости и пыли. Руки в чём-то тёмном, то ли в грязи, то ли в крови. Поравнялись, остановились.

— Ты с похорон? — спросил он глухо.

— Ага. А ты?

— Блиндаж разбирали, — он махнул рукой куда-то в сторону периметра. — Пятерых достали.

Я кивнул. Слова были лишними.

— Сколько всего? — спросил я.

Олег покачал головой, дёрнул шеей, будто воротник жал.

— Не знаю. Много. Считают ещё. Наших станичных, может, тысяча, может, больше. А тех, что пришли… там вообще без счёта. Как они воевали, непонятно.

Олег говорил про лучевую болезнь, от которой многие умерли в первый же день после боя. На следующий ещё. И до сих пор умирают. Мы их хороним вместе с нашими, вперемешку.

Дорога через станицу была тяжелой. Я смотрел по сторонам и узнавал родные места с трудом. Нет ни одного дома, который не получил бы повреждения. У одних крыши снесло, у других стены в пробоинах, у третьих вообще ничего не осталось — только фундаменты, обугленные, чёрные. Больше половины станицы лежала в руинах.

Женщина сидела на груде битого кирпича, качалась и выла. Рядом мужики в пыли разбирали завал — искали.

— С ума сойти, — сказал Олег, глядя по сторонам. — Мы победили, а выглядит всё так, будто проиграли.

— Потому что победа так и выглядит, — ответил я. — Грязно, больно и дорого.

Не сговариваясь, мы дошли до госпиталя. Я к Ваньке, Олег к жене и сыну. Жена его отделалась легко — осколком перебило руку. А сын попал под пулемётную очередь. Две пули в грудь навылет. Чудом выжил, но положение очень серьёзное.

Внутри было не протолкнуться. Раненые лежали везде — на койках, на матрасах, прямо на полу, на носилках, поставленных на табуретки. Медсёстры сновали между ними, белые халаты давно превратились в серые от крови и грязи.

Олег рванул вперёд, расталкивая людей. Я еле поспевал за ним. Он подлетел к какой-то медсестре, схватил за плечо.

— Где мои?

Девушка устало посмотрела на него, махнула рукой в конец коридора.

— Там.

Олег побежал, а я пошёл дальше, туда, где лежал Ванька.

Аня сидела рядом с ним. Увидела меня, попыталась улыбнуться, но вышло криво.

Я опустился на табурет рядом.

— Как он?

Она покачала головой.

— Без изменений.

Я смотрел на Ваньку, и в который раз думал о том, как он вообще здесь оказался. Когда я ушёл искать его в болотный мир, Твердохлебов отправил людей за мной. Там где был портал, и я оставил мотоцикл, они нашли Ваньку. Он был без сознания, и с тех пор не приходит в себя.

Бледный, спокойный, дышит ровно. Спящий принц, блин. Только вот целуй не целуй, не разбудить.

— Что думаешь? — спросил я.

— Надо ждать, — тихо ответила Аня.

Я взял сына за руку. Теплая, живая. Пульс медленный, но уверенный.

— Ты как? — спросил я Аню.

— Нормально, — ответила она тихо. — А ты?

— Тоже ничего.

Мы сидели молча, глядя на Ваньку. Где-то в коридоре кто-то орал — то ли от боли, то ли от горя. Потом стих.

— Что с облучёнными?

Аня покачала головой.

— Плохо. Очень плохо. Почти у всех лучевая болезнь в тяжёлой форме. Я не знаю, как их лечить. Таблетки, что ты принёс, раздали нескольким, тем, у кого было больше шансов. Им хоть немного, но лучше. Остальные… — она замолчала, подбирая слова. — Остальные просто ждут.

Она говорила о тех, кто пришёл с дивизией. Их разместили за рекой, на лугу, который когда-то был выпасом для скота. В станице для них просто не было места — свои еле ютились по подвалам да уцелевшим хатам. Так и стояли они там, в палаточном лагере, который разбили на скорую руку. Тысячи три, наверное, а может, и все четыре. Те кто остался в живых. Технику поставили отдельно, подальше от людей. От неё фонило так что дозиметры зашкаливали.

Я смотрел на свои руки. Может попробовать? Кровь, которая сделала бессмертным фон Штауфенберга. Кровь, которая, возможно, могла бы помочь. Но как? Вколоть и убить? Чтобы они воскресли? А если не сработает?

Я вспомнил полковника. Как ему влили мою кровь, как генерал выстрелил ему в голову. Там сработало. Но здесь… Получится ли? Если рискнуть… если найти добровольцев среди обречённых… или использовать пленных? Немцев полно, и никто не хватится. Забрать парочку, грохнуть, и подождать. Если получится, то что? Всех так? Новый вид человечества? Раса бессмертных? Новые боги?

Мысль была неприятна в своей циничности. Но она была. И от неё не получалось отмахнуться.

Я посмотрел на Аню. Усталая, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами. Она держалась из последних сил. Говорить ей сейчас про это? Или нет?

— Ты иди, — сказала она, будто прочитав мои мысли. — Если что — позову.

Я кивнул, поднялся. На прощание ещё раз коснулся руки Ваньки. Теплая. Живая.

В коридоре госпиталя было так же людно, как и час назад. Раненые, сёстры, врачи, просто люди, ищущие своих. Я пробирался между носилок и матрасов, чувствуя на себе десятки взглядов. Кто-то смотрел с надеждой, кто-то с болью, кто-то просто в пустоту.

У выхода я остановился. Глотнул свежего воздуха, который всё ещё пах смрадом. Мысли крутились вокруг одного: может всё-таки попытаться?

Ответа не было. Только тишина, разрушенная станица и где-то вдалеке — одинокий вой собаки.

Ноги сами понесли меня домой.

Я снова шёл по знакомым улицам, и снова узнавал их с трудом. Вот здесь был красивый дом с мансардой и петухом на крыше — теперь груда битого кирпича и торчащая из-под неё печная труба.

Напротив сгорели сразу два дома, только сарай на участке остался. Дальше тоже побито, хоть и не так сильно, при желании за неделю можно восстановить.

Мне же повезло. Мой дом стоял почти невредимый среди этого хаоса разрушений. Снаряд угодил в соседний двор — от хаты, где жили Ковалёвы, осталась всего одна стена. Хотя им, правда, уже все равно.

Николай, глава семьи, лет пятидесяти, работящий, молчаливый. Жена его, Мария, всегда улыбчивая, приветливая. Два сына — старший, Павел, двадцати двух лет, и младший, Серёжа, всего пятнадцать стукнуло. Мужики все были на периметре, Мария с другими женщинами пряталась в бомбоубежище. Когда пришла весть, что все трое погибли в первый день штурма, она умерла. Сердце, сказали.

Зайдя во двор, я сел на крыльцо. Думал о Ковалёвых. О том, как быстро всё кончается. О том, что нам повезло.

Завтра надо будет ехать на то место, где дед должен открыть портал. Снова. И снова надеяться. А сегодня… сегодня надо было заниматься делами. Живым — живое.

Посидев немного и скурив одну за другой три сигареты, я поднялся и пошёл туда, куда меня давно уже звали дела — за околицу, где последние три дня кипела работа.

Шёл по крайней улице. Дома здесь пострадали особенно сильно, некоторые завалились, другие зияли пустыми окнами. В просвете между двумя разбитыми хатами, далеко у леса, темнели ряды техники. Танки, бронетранспортёры, грузовики — всё это стояло на отшибе, отдельно от жилья.

Вся техника дивизии генерала Тарасова.

Я остановился и просто смотрел. Тяжёлые танки, такие же как «Ударник», только с другими именами, стояли в первой линии. Немцы их даже не потрепали, как были их 23 машины, так и осталось. За ними танки поменьше, похожие на легендарные тридцатьчетверки. Рядом бронетранспортёры с пулемётными турелями. Дальше — грузовики, пушки, полевые кухни, цистерны, машины связи. Целая армия, застывшая в ровном строю.

Только никто не выходил из люков. Никто не курил у бортов. Никто не переговаривался.

Потому что те, кто привёл сюда эти машины, либо умирали, либо уже лежали в земле. Рядами, ровными, как эти танки. В могилах на кладбище, вперемешку со станичниками.

Я пошёл дальше, оставив радиоактивных монстров позади.

Дорога вывела меня к окраине станицы, где раньше был пустырь, а теперь темнело огороженное пространство. Лагерь для пленных.

Я остановился на некотором расстоянии, прислонившись к остаткам стены. Ограда из колючей проволоки, натянутой на деревянные столбы, тянулась на сотни метров. По углам — деревянные вышки с пулемётными гнёздами. На вышках дежурили наши бойцы, смотрели в сторону лагеря.

Внутри было серое, плотное месиво из людей. Я не мог точно сказать, сколько их — тысяча, может, полторы. Они сидели прямо на земле, в грязи, кто-то лежал, кто-то стоял, прислонившись друг к другу. Ни палаток, ни навесов — только открытое небо. Лишь в одном месте, в дальнем конце, я увидел брезент, натянутый на жердях. Под ним шевелились тени. Раненые.

Я знал, что там творится. Аня рассказывала. Лечат их свои же пленные врачи, лекарств не дают — нету. Только спирт, которым обрабатывают раны, да старые тряпки на перевязку. Кто выживет — тот выживет.

Я смотрел на них и чувствовал… ничего. Ни жалости. Ни ненависти. Они были для меня пустым местом. Люди, которые пришли убивать нас, жечь наши дома, насиловать наших женщин. А теперь они сидели здесь, в грязи, под открытым небом, и ждали своей участи.

Охраняли лагерь три десятка наших бойцов. Я видел их — молодые, с автоматами на плечах, ходили вдоль проволоки, поглядывали внутрь. Лица не злые, спокойные, уверенные. На вышках застыли пулемётчики. Никто не торопился, никто не нервничал. Всё было под контролем.

Я постоял ещё минуту, глядя на эту картину. Потом развернулся и пошёл дальше, к ремонтной площадке.

Её организовали за бывшим машинно-тракторным двором, на месте старых складов. Клубы пыли, дым от сварочных аппаратов, перестук молотков и лязг металла — видно издалека. Работа здесь не прекращалась с самого утра и до глубокой ночи.

Все что требовало ремонта, и могло быть отремонтировано, стащили сюда. Основная часть битой техники пока просто стояла, но с десяток машин уже находились в процессе починки.

Я смотрел на эту картину и прикидывал в уме, что нам удалось собрать. Танков — штук двадцать целых, ещё десяток на запчасти. Самоходок —десяток. Грузовиков — десятка три, не меньше. Серьезная сила, если вдуматься.

Часть танков, те, что подбиты, но не сильно, чинили ускоренными темпами. Я видел, как мужики копошились вокруг T-IV и «Т-III», меняли траки, правили катки, проверяли пушки. Семь машин, говорили, будет готово через пару дней. Семь танков — это уже сильно. Особенно против того, что могло остаться у немцев.

Там же, но чуть в стороне, стояли те, что восстановлению не подлежали — горелые, с сорванными гусеницами, дырявыми бортами. Но и они пойдут в дело. Их закопают по башню на периметре, превратят в доты. Танк, вкопанный в землю, становится неприступной крепостью. Стрелять он может, а попасть в него сложно. Четыре штуки уже сажали в землю там, где был основной прорыв, на правом фланге.

Дальше стояли грузовики. Узкие, обтекаемые кабины, деревянные кузова, двойные скаты задних колёс, широкие решётки радиаторов. С десяток уже на ходу, готовые к выезду. Остальные разбирали, сваривали рамы, чинили мосты. Немецкая техника славилась надёжностью, но война своё взяла — многие машины прошли не одну сотню километров по бездорожью.

Пушки. Я перевёл взгляд туда, где под навесом стояли орудия. Противотанковые — длинноствольные «сорокапятки» и более серьёзные семидесятипятимиллиметровые, способные пробить почти любой танк, который мог появиться на горизонте. Полевые гаубицы с короткими стволами и массивными станинами. Несколько зенитных установок — в том числе знакомая двадцатимиллиметровая FlaK 38, с характерным треугольным лафетом и поднятыми для стрельбы упорами. Десятка три, не меньше. Есть рабочие, есть побитые, но все с хорошими шансами на восстановление.

На краю площадки работа шла особенно интенсивно. Там организовали что-то вроде конвейера — одни снимали детали с разбитых машин, другие тут же ставили на те, что ещё могли ездить.

Я смотрел и чувствовал какой-то странный, щемящий диссонанс. Мы хоронили мёртвых, а живые уже ковали новое оружие. Так было всегда. Так будет всегда. Война не ждёт, пока мы оплачем всех, кого потеряли. Она требует нового металла, новых стволов, новых колёс. И мы даём ей это. Потому что, если не мы — то кто?

Усталость навалилась внезапно. Я отошёл от площадки, присел на какой-то ящик, прислонившись спиной к холодной стене полуразрушенного склада. Руки дрожали, в голове гудело. Я достал сигарету, закурил, глядя на солнце. Дым смешивался с пылью и гарью, поднимался в синее небо.

А потом мир качнулся.

Даже не так — он просто исчез. Стена, ящик, запах сварки — всё смыло невидимой волной, и я оказался не на пустыре, а в театре. Старом, пыльном, с облупившейся позолотой на балконах и потрёпанным бархатным занавесом. Я попытался встать — не получилось. Тело было чужим, тяжёлым, прибитым к креслу.

— Ну что, дождались, — раздался голос откуда-то сверху.

На балконе, свесив ноги, сидел карлик в пёстром колпаке с бубенцом. Рядом с ним, паря в воздухе, замерло полупрозрачное существо в балахоне. От него исходил слабый, фосфоресцирующий свет.

— Спектакль начинается, — сказало существо, и занавес медленно пополз в стороны.

На сцене ничего не было. Только темнота и тишина.

— Смотри, — приказал карлик.

Темнота начала светлеть. Я увидел карту. Живую, дышащую. Двенадцать огоньков, связанных тонкими, едва заметными нитями, пульсировали в пустоте. Еще один, тринадцатый, — слепил, как маленькое солнце.

— Тринадцать, — голос существа звучал торжественно и печально. — Все разные, все уникальные. Все живые. Когда-то были.

— А теперь? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Теперь остался один, — карлик спрыгнул с балкона, приземлился рядом со мной. — Один живой мир.

— А остальные? — я показал на тусклые огоньки.

— Умирают, — сказало существо. — Медленно, но верно. Как деревья в засуху. Как цветы без воды. Как…

— Как розы без садовника, — перебил карлик и вдруг заговорил быстрее, горячее: — Представь, что ты садовник. У тебя есть тринадцать кустов роз. Самых редких, самых красивых. Ты ухаживаешь за ними, поливаешь, обрезаешь. А потом появляется зараза. Какая-то гадость, которая жрёт корни. И ты пытаешься спасти, лечишь, ищешь средство. А они всё равно гибнут. Один за другим. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал я, хотя не понимал ничего.

— Не понимает, — вздохнуло существо. — Я же говорил, с ним надо иначе.

— А что иначе? — карлик дёрнулся, бубенец на колпаке жалобно звякнул. — Я ему про розы, про садовника. Красиво же, понятно!

— Ему нужен не садовник, — существо опустилось ниже, его балахон колыхнулся, и я почувствовал, как по спине пробежал холод. — Ему нужно знать, что он — садовник. Что эти розы — его розы. И если они умрут, ему негде будет больше сажать.

— А он не знает, что он садовник, — карлик скривился. — Он вообще ничего не знает. Он думает, он обычный человек. Который просто не умирает.

— Но это же неправда, — существо повернулось ко мне, и хотя лица под капюшоном не было видно, я чувствовал тяжёлый, пронизывающий взгляд. — Ты не просто не умираешь. Ты меняешься. Ты становишься тем, кем должен быть. Тем, кто может пройти там, где другие сгорят. Тем, кто может увидеть то, что другие не заметят.

— Я ничего не вижу, — сказал я. — И не понимаю.

— Потому что с тобой надо проще, — карлик сплюнул и вдруг начал меняться.

Расти, выпрямляться. Колпак съехал набок, превратился в вязаную шапку, пёстрый наряд расплылся, стал старым спортивным трико с вытянутыми коленями. Бубенцы на шапке трансформировались в кисточки, а кривые ноги выпрямились, обулись в шлёпанцы на босу ногу.

Передо мной стоял Серёга. Местный хулиган из моего детства, которого все знали, но никто не боялся, потому что всё, что он придумывал, обязательно выходило ему боком. Например однажды он пытался взорвать петардой общественный туалет и едва не утонул в дерьме.

— Слышь, — голос у него был сиплый, скрипучий. — В натуре, ты чё, не врубаешься? Огни эти, короче, горят. Один за одним — типа заражение такое, понимаешь? Зараза, которая жрёт всё подряд.

— И что?

— А то, этот яркий — последний, который не сгорел, — Серёга почесал пузо сквозь растянутую майку. — Но его тоже начнут жрать, если дыру не закрыть.

— Дыру?

— Ну типа, — он махнул рукой куда-то в сторону. — Щель, через которые всякая хрень лезет. Все они оттуда, погорельцы типа. Сваливают, короче, пока не сгорели. Как крысы, понимаешь? А яркий который — последний корабль, который ещё не тонет. И если его не защитить…

— Он утонет, — сказал я.

— Во! — Серёга хлопнул меня по плечу, довольный. — Дошло наконец.

— Не совсем, — существо снова заговорило, и его голос был тихим, но в нём слышалась сталь. — Ты должен не просто защитить. Ты должен закрыть. Навсегда. Чтобы никто больше не мог прийти. Ни оттуда, ни отсюда.

— А как? — спросил я.

— Найди то, что их связывает, — существо замолчало, будто подбирало слова. — Источник. Его след. Найди его — поймёшь, как закрыть дыру.

— Короче, найдёшь эту хрень, которая всё соединяет, и вырубишь её, — перевёл Серёга.

— И где искать?

— Везде, — ответило существо. — Где ты уже был, и где еще не был.

— Не был? — переспросил я.

— Ищи те места где ткань ещё не порвалась, — существо подплыло ближе. — Найди их. Пройди через них. Пойми, что их связывает. И закрой.

— А если не найду?

— Тогда всё сгорит, — просто сказало существо. — И тебе некуда будет бежать.

— Потому что ты, в натуре, теперь тут главный, — добавил Серёга, почесывая затылок. — Твоё тело мутировало, ты почти неубиваемый. Ты быстр, силён, живуч. Ты, считай, почти такой же крутой как я во дворе, типа бог этого мира.

— Какой бог? — я усмехнулся. — Я обычный человек.

— Обычные люди, блин, с пулей в голове не встают, — Серёга наставительно поднял палец. — И вообще, ты видел, что с тобой происходит? Ты ж монстр. Ну, типа, в хорошем смысле. Это, в натуре, дар такой. Или проклятие, хрен разберёшь. Но ты, короче, теперь тут главный. И если ты не справишься…

— То всем хана, — закончил я.

— Во! — Серёга хлопнул меня по плечу. — Дошло наконец.

— Не до конца, — сказал я. — Я не понимаю, что я должен найти. Как это выглядит. Где искать.

— Увидишь, — ответило существо. — Когда придёт время. Ты узнаешь.

— А если не узнаю?

— Узнаешь, — карлик снова начал меняться, съёживаться, обрастать пёстрыми лохмотьями. — Ты уже узнал.

— Узнал? — повторил я.

— Ищи дыру которую надо закрыть, — Серёга уже почти превратился обратно, только голос ещё был его. — И вали уже. У нас тут дела.

— Какие дела? — спросило существо.

— А я откуда знаю? — карлик подпрыгнул, снова надел колпак, бубенец звякнул. — Ты же главный, вот и придумывай.

Они начали спорить. Громко, зло, переходя на непонятный язык, полный щелчков и шипения. Слова мешались, теряли смысл, превращались в шум. Потом карлик толкнул существо, то ответило, и они покатились по сцене, сцепившись, как уличные драчуны. Бубенец звенел, балахон рвался, а они всё дрались и дрались, и их крики становились всё громче, пока не превратились в сплошной гул.

А потом меня вышвырнуло.

Я по прежнему сидел на ящике, прислонившись к холодной стене полуразрушенного склада. Руки дрожали. Сигарета догорела до фильтра, обжигала пальцы. Я бросил её, закурил новую. Вокруг всё было по-прежнему: пыль, дым от сварочных аппаратов, перестук молотков, лязг металла. Люди работали, не обращая на меня внимания.

Голова гудела. Воспоминания о видении путались, распадались на куски. Существа говорили красиво, но непонятно. Садовник, розы, зараза, которая жрёт корни. Что-то про источник, про след, про то, что надо найти и закрыть. Серёга объяснял проще, но тоже непонятно. В натуре, короче, хана. В итоге я уловил только одно: этот мир может умереть. И я должен его спасти.

Докурив, я затушил окурок о подошву, встал. Голова кружилась, но ноги держали. Я побрёл прочь от ремонтной площадки, сам не зная куда. Ноги несли по разбитой дороге, мимо обгоревших остовов домов, мимо груды битого кирпича, где когда-то был чей-то двор. Мысли путались, скакали с одного на другое. Тринадцать миров. Двенадцать мертвы. Один живой. Мой. И я — его бог.

Смешно. Какой из меня бог? Я обычный мужик, который умеет стрелять из всего, что стреляет, и умирать. Много раз умирать. И каждый раз вставать. Может, в этом и есть божественность? В том, чтобы не сдохнуть окончательно?

Я свернул за угол, обходя груду битого шифера, и нос к носу столкнулся с женщиной. Она вынырнула из-за стены, тащила ведро с водой. Увидела меня — и шарахнулась в сторону, едва не пролив воду. Лицо её было белым, глаза расширены. Она смотрела на меня, как на привидение.

— Ох! — вырвалось у неё. — Мой бог!

Она попятилась, споткнулась о кирпич, чуть не упала. Я машинально протянул руку, чтобы поддержать, но она отшатнулась ещё дальше, прижала ведро к груди, будто это могло её защитить.

— Извините, — сказал я хрипло. — Не хотел напугать.

Она не ответила. Только смотрела, и в её глазах я читал не страх — благоговение. Смесь ужаса и надежды. Так смотрят на икону в тёмной церкви, когда молят о чуде.

— Вам помочь? — прервал я молчание

Женщина кивнула, потом мотнула головой тут же перекрестилась, быстро, мелко, и вдруг поклонилась. Так низко, будто я не мужик в драной куртке, а сам патриарх.

И убежала, шлёпая по лужам рваными тапками.

Я остался стоять, глядя ей вслед. Мой бог. Слова застряли в голове, крутились, не отпускали. Она не имела в виду то, что сказала. Это просто так, вырвалось от испуга. Обычное дело. Но в ушах всё ещё звучало: мой бог. Мой бог.

Бог? Я остановился напротив какой-то разбитой хаты, смотрел на кучу обломков, и думал. Бог. Какой из меня бог? Я не могу воскрешать мёртвых. Не могу остановить войну. Не могу вылечить тех, кто умирает от радиации за рекой. Я могу только убивать. И умирать.

Но и всё же?..